Черная вдова

– Они видят, как это проявляет себя внешне. Но они не знают, как это ощущается внутри.

– А вы знаете? – насмешливо осведомилась Делоре.

– Мне известно, что именно вы переживаете. Я могу, если очень постараюсь, представить… но что мои представления по сравнению с реальным, ежедневным страданием.

Зубы Делоре сверкнули в прозрачной темноте.

– Страдание? У меня нет его. У меня ничего нет, никого. И ваша симпатия мне даром не нужна. Я даже не понимаю, зачем я вообще с вами разговариваю.

– Может, потому что вам хочется? – тихо предположил он, и после Делоре не сказала ни слова.

Что он возомнил о себе? В сумрачной душе Делоре тускло вспыхнуло раздражение. Как он смеет разговаривать с ней этим сочувственным тоном? Он только незнакомец, так пусть не разыгрывает из себя ее друга навек. Чужак, как и все ей – чужаки. Ей не нравилась его неуклюжая походка, его мятая одежда, его нестриженные волосы, которые он не в состоянии привести в порядок (хотя сейчас кто бы говорил о прическе; сама-то…), его небрежность в целом. Неудачник. Даже его внимательность к ней казалась Делоре подтверждением его ничтожности: ты готов приглядывать за каждой, которая кажется достаточно жалкой для того, чтобы счесть ее доступной? Рядом с лощеным Ноэлом он выглядел бы просто ничтожеством.

Торикинец не пытался продолжить разговор. Делоре выгорала с каждой минутой и вскоре вдруг обнаружила, что, как ни удивительно, а молчание между ними получается вполне мирным. И ее раздражение погасло. «Не думай ни о чем, – приказала себе Делоре. – Пусть все идет как идет». Боль внутри как будто бы уменьшилась. Они приблизились к детскому саду, и Делоре прошла в ворота, мимо фигур богов, загадочных и жутких в свете фонарей. Торикинец остался ждать снаружи.

Увидев незнакомого мужчину, Милли замерла, и глаза ее округлились от страха. Торикинец наклонился и протянул ей руку.

– Томуш.

Секунд пять Милли преодолевала застенчивость. Потом робко подала ручонку.

– Миллина, – официально представилась она, и торикинец рассмеялся. Милли все еще смотрела на него широко распахнутыми глазами. Должно быть, он казался ей просто огромным.

Торикинец сказал что-то еще, и Милли ответила уже посмелее.

Пока они шли домой, Делоре молчала, будто воды в рот набрала, а эти двое трещали, как белки. Делоре отстраненно наблюдала за ними. Голоса таяли в осеннем вечере. Только теперь Делоре осознала по-настоящему, что Милли тоже не хватает Ноэла. Настолько, что она рада даже подобию замены. Делоре окружило тепло, внутри разлился странный покой. «Когда мы идем рядом, вот так, втроем – мужчина, женщина и ребенок, мы действительно похожи на семью», – признала она.

На минуту она позволила своему оголодавшему телу жадно впитывать это ощущение пусть фальшивого, но все-таки единства. А затем напустилась на себя: «Нет, я совсем больна, только болезнью можно оправдать всю ту чушь, что лезет мне в голову». Затем ее гнев уже привычно переключился на торикинца: с чего он решил, что ему позволено разговаривать с ее дочерью; кто он такой, чтобы вот так запросто идти рядом с ними; он в тысячу раз хуже Ноэла. Он не может понравится ни одной женщине, тем более ей, Делоре.

Они подошли к дому. Нахальный торикинец проследовал за ними, во двор, до самого крыльца. Делоре отперла дверь и, отступив, легко подтолкнула Милли в спину. Дочь шмыгнула в дом. Делоре прикрыла дверь и оглянулась.

– До свидания, – ее голос был вежлив и холоден. – Наверное, я должна сказать вам спасибо, – должна, но не скажет.

Торикинец стоял на нижней ступеньке крыльца, и их лица были почти вровень, но Делоре не могла рассмотреть его хорошо, потому что, уходя, не позаботилась включить свет на крыльце. И все же их взгляды как-то отыскали друг друга в темноте. Он хотел сказать ей что-то; это молчание было пропитано ожиданием той секунды, когда он решится. Или… в общем, Делоре бы не удивилась, если бы он попытался ее поцеловать. Хотя, разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы он начал приставать. Абсолютно. Она даже и думать о таком бы не стала.

– Делоре, – наконец выговорил он, – я постараюсь что-нибудь придумать. Я очень, очень хочу помочь вам.

– Я не понимаю, о чем вы, – возразила Делоре, но как-то формально и неубедительно.

– Все вы понимаете. И, пожалуйста…

Их взгляды расцепились – торикинец уставился себе под ноги.

– Пожалуйста – что? – сухо осведомилась Делоре. – Говорите быстрее. Я замерзла и хочу в дом.

– Не причиняйте себе вреда. Что бы ни случилось.

– А что может случиться? – безразлично спросила Делоре.

– Я не знаю… но что-то должно, я чувствую. Если вы ощущаете или ощутите что-то странное в себе, просто скажите мне. Обещаете, что скажете? Я ваш друг.

«С чего я должна раздавать вам обещания? Кто вы такой? А друзей у меня нет и не надо. Не возьму даже по ровену за дюжину», – хотела сказать Делоре.

Шероховатые пальцы торикинца коснулись ее руки, распространяя под кожей жжение.

– Я обещаю, – сказала Делоре неожиданно для себя самой. Получилось немного хрипло.

– Спасибо.

Он подержал ее руку еще несколько секунд, согревая, потом отпустил и медленно исчез в темноте. Делоре услышала, как тихонько стукнула калитка, и только тогда вспомнила: ей же холодно. Она вошла в дом, заперла дверь. Расстегнула молнию на ботинке, сняла его, затем второй. Ступни, освобожденные от стискивающей обуви, приятно заныли.

– Ты не позвала его на ужин? – удивилась Милли.

– Нет.

– Жалко. А завтра?

Разумеется, и завтра тоже не позовет.

– Посмотрим, – Делоре стянула пальто и повесила его в шкаф. Стоя меж распахнутых дверей, она вдруг замерла. Затем положила ладонь на грудь, провела до живота. Боль почти исчезла.

ПТ. 5 дней до…

Дииинь-динь! Будильник терзал ее нещадно. Делоре выключила его и бессильно свесила руку с кровати, прислушиваясь к своим ощущениям. В целом было как-то непонятно и нехорошо, но боль ушла. Невероятно… обычно она предпочитала задержаться подольше. Пряди волос, протянувшиеся через лицо, щекотали кожу; несколько волосинок во рту – неприятное ощущение.

Делоре с сожалением отбросила одеяло, села на краю кровати и сгорбилась, запустив пальцы в волосы. С каждым утром вставать все сложнее… усталость накапливается, ощущается как тяжесть. Бледные коленки Делоре синеватые от холода. Она провела по ним ладонями (кожа холодная и гладкая, как пластик), вздохнула и встала. Оделась – темно-зеленый свитер и черные брюки, которые когда-то облегали ее бедра плотно, как вторая кожа, а сейчас сидели свободно. За ночь все тепло ушло из ее тела и растаяло в прохладном воздухе. Зато не больно… хорошо.

Чистя зубы в ванной и позже – красясь перед зеркалом в спальне, Делоре рассматривала себя, отраженную серебристым стеклом. Собственный взгляд притягивал ее. Редкий цвет, он сказал… Делоре знала лишь одного человека с фиолетовыми глазами. Себя. Ей припомнилось, что в подростковые годы оттенок ее глаз был ближе к карему, чем к фиолетовому. Меняется… И сейчас… Как будто бы потемнели. Словно море перед штормом…

Комнату заполнял синий полумрак. «Словно вода», – подумала Делоре. И снова возникло то странное чувство… как будто ее окружает нечто, пока неподвижное, но готовое помчаться вперед, и этому движению Делоре не сможет противиться… Глупо, Делоре, глупо. Какие еще предчувствия? Наверное, вот так и сходят с ума: ты чувствуешь, как твой разум слабеет, стискиваемый со всех сторон чем-то неведомым и страшным. Он уже не способен контролировать твое тело, и теперь твои ноги идут туда, куда им хочется, а не куда ты им приказываешь. Идут к краю крыши… Твои глаза – словно окна, и ты беспомощно наблюдаешь сквозь них, как…

Вид из глаз: пучки травы на крыше. Прежде ей не приходило в голову, что на крыше может расти трава. Она проводит по щекам и видит слезы, смочившие кончики пальцев. Затем опускает взгляд. Черные пыльные туфельки, ремешок на одной порван. Один шаг, второй шаг, вперед, не назад, потому что с той стороны крыши она рухнет прямиком на школьный двор. Нет уж, она не собирается валяться, будто дохлая кошка, там, где ее увидят все одноклассники, гурьбой вывалившись во двор во время большой перемены.

И вот он пустырь. Земля и трава – недостаточно жесткая, ненадежная поверхность. Однако вдоль здания школы проходит бетонная полоса, и есть шанс попасть на нее. Чье-то разбитое зеркало. Его бросили с крыши? Зачем? Кто-то ненавидел свое, может быть, некрасивое лицо так же сильно, как она ненавидит свою мрачную физиономию? Осколки вспыхивают, как бриллианты. Нет, ярче – блеск бриллиантов она видела только на фотографиях, а это сверкание здесь, в реальности, которую она намерена превратить в сон. На шаг ближе… не так уж высоко… два этажа – этого явно мало. Но когда в грозу гнездо сдуло с крыши, бедные птенчики все убились… Еще шаг. До чего же приятно покачиваться на краю – как будто ты лента, подчиняющаяся ветру. Ветер толкает ее в спину, и серая полоса бетона за секунду становится ближе… в лицо будто кислотой плеснули… огненная боль…

Делоре дернулась, схватилась за лицо, и… все пропало. Кончики пальцев скользнули по щекам… руки опустились. Делоре рассеянно улыбнулась, несмотря на утрату последней уверенности. Вспышка воспоминаний… яркая, как галлюцинация. Вот только Делоре никогда не видела стремительно приближающуюся бетонную полосу в реальности. Ей же только хотелось спрыгнуть с крыши. Желание совершить действие и само действие – это совсем не одно и то же. По сравнению со вторым первое настолько незначительно, что на него можно и вовсе не обращать внимания. Делоре вышла из спальни, оставив неприятную тему для размышлений позади.

Вроде бы рациональность одолела беспричинный страх, но тут Делоре обнаружила себя стоящей в дверном проеме. «Не стой в дверном проеме – несчастье протиснется мимо», – сотню раз говорила ей мать. Делоре поморщилась и шагнула в комнату.

– Милли, просыпайся, – ее лишенный теплоты голос звучал ровно – как всегда, как должен звучать. – Сегодня будний день. Помнишь?

«Да просто живи как-нибудь», – думала Делоре полчаса спустя, шагая по тротуару.

День был прозрачный и зеленоватый, будто солнце светило сквозь огромный кленовый лист. Милли в кои-то веки шагала размеренно и молча, даже не пытаясь высвободить свою ручонку из хватки Делоре. На прощание они просто молча кивнули друг другу и ушли каждая в свою сторону.

«Какая разница, что с тобой происходит. Никто не знает об этом, так просто притворись, что ничего и нет. Какая разница, что ты чувствуешь, если тебе давно уже всё безразлично. Правда-правда – всё», – сказала себе Делоре на библиотечном крыльце. Очередной рабочий день. Окунись в него, отвлекись на дела.

Но сосредоточиться на делах не удавалось, и часы тянулись медленно, нудно… Ее скучающие мысли всё забредали куда-то… хотя она предпочла бы держать их поближе. Та книга не давала ей покоя. Притягивала, как влечет то, что запретили строго-настрого.

(Я только раз заглянула в тебя, но ты уже заразила мой мозг спорами невежественности и суеверия. И эти споры проросли.)

– Ну уж нет, – сказала Делоре, искоса посматривая на книгу.

– Что «ну уж нет»? – спросила Селла из-за стеллажей, но тут входная дверь приоткрылась, мальчишеский голос позвал: «Мама!» – и отвлек Делоре от ее намерения.

«Странный ребенок», – подумала Делоре, когда Селла вышла из зала. В его явном стремлении не попадаться Делоре на глаза было что-то настораживающее. «Не попадаться на глаза…» Делоре хихикнула, но затем неприятные, беспокойные мысли потянулись в ее голове, путаясь друг с другом, как нитки распускающихся клубков, которыми играет кошка. Раз – удар мягкой лапой – и синяя нить извивается на полу. Два – теперь покажем и когти – и синюю пересекла красная.

Хватит.

Но игра только начинается… скоро будут узлы и петли… Серое, мохнатое, ушастое, хвостатое, движущееся как маленький ураган существо разрушит последние надежды хоть что-то распутать.

Хватит… нужно сохранять самоконтроль. С каких пор ее мысли получили такую власть?

Прикрыв дверь, Селла разговаривала с сыном. Потом Селла вернулась в зал, долго искала что-то среди стеллажей и подошла уже со стопкой книг в руках. Водрузив стопку на стол, она начала заполнять бланк. Все как положено.

– Ему задали доклад по географии… Так, надо еще в журналах посмотреть…

– Он как будто прячется от меня, – сказала Делоре. – Он что, такой застенчивый?

Селла приподняла взгляд и сразу снова опустила.

– Да нет, – и секундой позже: – Ну да. Не обращай внимания.

Делоре пожала плечами. Селла умчалась с книгами.

Только вот та, зеленая, еще здесь. Делоре зажмурилась (мягкие лапки, но в нежных подушечках острые когти), и ее пальцы провели по холодной гладкой обложке. «Ладно», – решилась она и усмехнулась сама себе. Раскрыв книгу, она вчиталась в оглавление. Как же много суеверий… среди них легко потеряться…

Полосатые кошки (лучше не надо о кошках);

Пятница (да здесь найдется любой день недели; о среде она уже читала);

Соленые ливни;

Красное море;

Предрассветные стуки (что, простите?);

Маленькие кусающие и душащие существа (без комментариев);

Фиолетовые глаза.

И внутри стало холодно, как будто ее живот распороли и начинили ледяными кубиками. Сто тридцать вторая страница…

Селла вот-вот вернется в зал. Делоре наморщила лоб. Глупо. С каких пор ты веришь в подобную чушь? Как только появится Селла, ты закроешь эту сочащуюся тупизной книжонку и поспешно спрячешь то виноватое выражение, которое на твоем лице сейчас. Так пусть Селла придет… но Селла задерживалась, выговаривая сыну за какой-то проступок. Сто тридцать вторая страница… текст ниже, сначала картинка. Охваченный огнем дом, деревянный, двухэтажный. Окна разбиты, осколки стекла разбросаны по земле. Из оконных проемов валит дым, обозначенный миллионом мелких штрихов. Все тонет в черном… кажется, в запечатленном на картинке сумрачном мирке светлых дней не бывает вовсе… даже огонь такой черный, каким становится то, к чему он прикасается… Делоре прикусила губу. Мерзость, мерзость. Отвратная картинка.

«Фиолетовый, – прочитала она, опустив взгляд на текст. – Цвет зимней ночи, тайны и безумия». Безумия… Делоре изобразила усмешку, но получилось как-то жалко. Само безумие смотрит из твоих глаз, Делоре, как тебе это? Промелькнула Селла со стопкой журналов в руках. Делоре положила книгу на стол и села. И что тревожит ее? Только буквы, складывающиеся в слова, не имеющие особого смысла и уж тем более не содержащие даже и крупицы правды… Делоре читала. Ее зрачки двигались вдоль строк. Прочитанное могло бы впечатлить ее больше… но не впечатлило. И только холодок внутри. Все нормально, все нормально, а это – чушь.

Когда Селла подошла, Делоре неподвижно сидела за столом, зеленая книга – закрытая – перед ней. Селла ничего не сказала и хотела уже скрыться за стеллажами, где от нечего делать подравнивала книжные ряды, но Делоре попросила ее:

– Убери это, – и протянула ей зеленую книгу.

Глаза Селлы, обведенные серебристо-голубыми тенями, округлились.

– Ты что-то прочитала? У тебя странное выражение лица.

– Да, одну веселую историю.

Селла не собиралась выяснять, какую, но Делоре все равно уточнила:

– О человеке с фиолетовыми глазами.

Селла задумалась на секунду.

– Вот как, – осторожно произнесла она. – И что же?

– Ты в это веришь?

– Нет, – быстро ответила Селла. Ответ отрицательный. Интонация – утвердительная.

«Опять несовпадение, – усмехнулась Делоре. – Или это просто неискренность?»

– Считаю, он был сумасшедшим. Впал в психоз или типа того, – пояснила Селла, но затем добавила, противореча своему недавнему отрицанию: – А может, он действительно был проклят…

– Может?

– Я не уверена. И все же… проклятия существуют.

– Я не верю в проклятия.

– Ну конечно, ты столько лет прожила в Роане, – протянула Селла, как будто это разом объясняло весь скепсис Делоре. – Я к тому, что пусть даже у тебя фиолетовые глаза, Делоре, это вовсе не означает, что в один прекрасный день тебе вдруг вздумается убить всю свою семью, как он сделал.

– Остаток моей семьи, ты хотела сказать? – Делоре безмятежно улыбнулась, но ее взгляд был колючим и холодным, как осколки льда. – Никого почти и не осталось.

Селла поежилась.

– Наверное, – сказала она – вероятно потому, что не смогла придумать ничего лучше. – Но что заставит тебя так поступить?

– Не знаю.

Селла посмотрела на обложку книги и сдвинула брови.

– Там сказано, что это случилось осенью, – продолжила Делоре. – Но не говорится, в каком году и где именно.

– Не хотели очернять репутацию города.

– Видимо.

– Какая тебе разница, когда и где, если дело давнее?