Дайте точку опоры

— Но пригласит! Примерит…

И отвернулся к столу. Алексей теперь видел только его спину, выгнувшуюся под кителем.

Вернулся Танков, возбужденный, чем-то расстроенный. Хлопнул дверью, быстро, стуча сапогами, прошел к своему столу, поставленному в переднем углу так, чтобы, сидя за ним, видеть, что делается за другими столами. Глухо хлопнула пухлая кожаная папка. Начальник группы выпрямился, уперев кулаки в край стола, вздернул голову, колюче оглядел офицеров:

— Ну! Кто убеждал: справка по «Катуни» не понадобится? Втыки один Танков должен получать? Или… — Он резко, натренированно крутнул головой вправо — на майора. — Или и вы, Бражин?

— Пути начальства неисповедимы, — с ухмылкой на крепком, крупном лице проговорил майор, поднимаясь.

— То-то и есть! — сердито подтвердил полковник. — Понимать надо!

— Ясно!

— Садитесь!

Фурашов, с удивлением и внутренней настороженностью смотревший на все, что происходило — он ожидал грозы, — невольно повеселел, увидев, как, пряча улыбку, майор сел; и стало явным, что на его глазах разыгралась сцена, которая, очевидно, была привычной для ее участников и в которой каждый играл свою знакомую роль.

Танков, продолжая стоять, как бы в раздумье проговорил:

— Даю срок, товарищ Бражин, до шестнадцати ноль-ноль.

— Ясно, — отозвался майор.

— Прошу вас, Алексей Васильевич, сюда. — Танков показал на стул возле стола. И сел.

Алексей подошел и тоже сел.

— Ну что же. — Танков вздохнул. — Полигон — не центральный аппарат, ухо надо держать востро. Имеем дело с ЦК, с министром, с главкомом… Арбузы и втыки — успевай поворачиваться! Бумажку написал — отвечай: твоя фамилия на обороте! Исполнитель… С кого спрос? С тебя, исполнителя. Стрелочник всему голова. Понятно?

— Понятно, — Фурашов встал.

— Получите в общей части папку, печать. О задании потом. Генерал Сергеев сам хочет дать…

— Генерал Сергеев? — вырвалось у Фурашова.

— Ну да! — Танков настороженно посмотрел на него снизу вверх. — А вы… что, знаете его?

Сказать, что если тот Сергеев, что воевали вместе, съели немало каши, — поди знай, как воспримет! Еще подумает: знакомством козыряю…

— Да нет, — ответил Алексей. — Я свободен?

— Да.

Выходя из комнаты — сейчас пойдет прямо в общую часть и все получит, — Фурашов видел: Адамыч встал из-за стола и, разминая папиросу в пальцах, тоже пошел к выходу.

Алексей остановился, соображая, в какую сторону длинного коридора идти — одинаковые, одна за другой, двери вели слева и справа в кабинеты.

— Папку получать в двадцать первой комнате, — услышал он позади голос Адамыча, — через три двери. — И когда Алексей обернулся, подполковник добавил: — А спектакль разыгрывался для тебя. Режиссер со странностями, но злодей не самый страшный.

И неторопливо пошел по коридору в конец, где стояла урна. Фурашов улыбнулся: в точку, выходит, попал — угадал, что спектакль… Но тут же подумал о другом: «Генерал Сергеев сам хочет дать задание… Интересно, какое! И как он выглядит теперь?..»

2

Сидя за столом, Фурашов услышал, как позади стукнула дверь, и, еще не видя вошедшего, понял, что вошел кто-то высокий, к тому же начальство: Адамыч и Бражин завозились за своими столами, Танков торопливо встал, вытянулся. В следующий миг Алексей услышал густой, накатный баритон:

— Ну, где он тут? Где наш новый сотрудник? Здравствуйте, товарищи! Садитесь.

У Алексея екнуло в груди: он — Сергеев! Баритон, выходит, только загустел, покрепчал… Вставая, лихорадочно решал: «Как держать себя?..» И не успел додумать, принять решение, как Сергеев надвинулся, прямо за столом обнял за плечи:

— Здравствуйте! Здравствуйте, Алексей Васильевич! Рад видеть! — Держал Фурашова длиннопалыми сильными руками за плечи. — Вы совсем молодцом! Время берет вас и не берет! Да, пути-дороги… Поразбросали однополчан по весям и городам. Но иногда и сводят.

— Мир тесен, говорят…

— Правильно! Ну, пойдемте, пойдемте. — Он легонько подталкивал Фурашова к двери. Обернулся к Танкову: — Извините, уведу Алексея Васильевича ненадолго.

— Пожалуйста, товарищ генерал, — почтительно откликнулся Танков. — Вижу, фронтовое братство…

В кабинете, куда они пришли, спустившись на этаж ниже, генерал усадил Фурашова.

— Садитесь и рассказывайте. Десять лет почти! Так? Я ведь вас обнаружил в Кара-Суе. Случайно! Кадровики списки докладывали… Дайте, говорю, личное дело. Увидел — полк, дивизия, время совпадают. Думаю, он! И академию закончил — то, что надо!

— Говорили мне о вас, когда вызвали перед назначением сюда… Но, признаться, не думал, что это — вы.

— Поди, недовольны, Алексей Васильевич? Известно мнение некоторых инженеров: полигон, мол, — живое деле. Испытания! Интересная, перспективная работа… Так?

— Не знаю еще… Георгий Владимирович. — Сказал и подумал: «Да уж чего там — не знаю! И такие мысли приходили!»

Глаза Сергеева, улыбчиво веселые, прищурились понимающе. Генерал положил руку на колено Фурашова. Пальцы непомерно длинные. Но все в нем пропорционально — по высоченному росту. Примирительно сказал:

— Ну ладно. Об этом после поговорим. Сначала о житье-бытье рассказывайте.

Только, пожалуй, сейчас, с этой встречи, Алексей ощутил по-настоящему — за все дни, пока шла колгота с новым назначением там, в Кара-Суе, а после здесь, в Москве, устал от напряжения, треволнений, раздумий и был возбужден, но держался. А усталость почувствовал, как ни странно, сейчас. Ясно — расслабился, ощутил еще не осознанную до конца уверенность: Сергеев рядом, — значит, будет все в порядке. И видно, под эту расслабленность, раскованность как-то легко, без грубоватой обнаженности (сам чувствовал — хорошо!) поведал и сложную и несложную свою историю с того момента, когда на исходе сорок четвертого, уже в боях на восточной равнине Венгрии, вышел из-под начала Сергеева, получив назначение командиром дивизиона в другую артиллерийскую дивизию.

Сергеев слушал не перебивая, не снимая руки с колена Фурашова. Алексей в конце рассказал и о Вале, упомянул о Зееловских высотах: прощался с жизнью, думал — хана. Сергеев насупился, рыжеватые брови ощетинились, изогнулись знакомо у переносицы, пасмурная тень легла на лицо, вроде острее проступил крупный лезвиеподобный нос. «Выходит, с годами и новым положением не утратил живость и остроту восприятия», — подумал Алексей с радостью, какую вызвало доброе открытие. И замолк, выговорившись. Почувствовал: на шее, на груди под кителем — испарина. Он как бы вновь, пусть с меньшей силой, приглушенно, но опять все пережил.

— Вот какая история… — негромко проронил привычную свою поговорку Сергеев и осторожно убрал руку с колена Алексея.

А у Алексея всплыло в памяти… Его батарея «дивизионок» стояла на прямой наводке — на стыке стрелковых батальонов. К слову сказать, от батальонов оставалось только название, в каждом по полтора-два десятка стрелкачей. Ждали со дня на день смены и оборону держали чудом — участки большие, вправо, влево, куда глаз хватал. Было тихо и спокойно, и немец никакой активности не проявлял — взаимно постреливали, чтобы знать, что все на месте, все по-прежнему. Батарейцы пускали в день два-три «огурца» — проверяли пристрелку ориентиров, а после отсыпались да грелись на пригорке, на солнышке, точно тюлени на безлюдном, необитаемом островке. И вдруг — под вечер восемь танков противника и рота автоматчиков ринулись в стык батальонов. Алексей бросился с наблюдательного пункта батальона, на котором находился, к себе, на огневую позицию батареи, думая лишь о том, что снарядов мало, что батарею сомнут: танки надвигались подковой…

Издали еще, с перехватывающим от спазм дыханием, подбегая к огневой, Фурашов увидел: два разрыва взметнулись среди орудий, несколько солдат заметались в панике, хотя все орудия стреляли по танкам. Увидел и начарта подполковника Сергеева. Он шел к батарее, высокий, прямой, на негнущихся ногах, и громовой голос его покрыл грохот выстрелов и разрывов:

— Стой! Стой! К бою!

И сам подскочил к крайнему орудию. Здесь убило наводчика, смертельно ранило заряжающего осколком в грудь. Он все порывался встать к орудию и падал у пустых снарядных ящиков, умирал тяжело, с хрипом, с кроваво-пузырчатой пеной на губах.

— Комбат! — завидев Фурашова, прокричал Сергеев. — Два орудия влево, два — вправо! Круговую оборону занять!

Сергеев бросился на колени перед прицелом. Пока Фурашов разворачивал два орудия против левого крыла цепи танков и тут же направлял свободных солдат, выдвигая их с автоматами, карабинами и пулеметом в ровики перед огневой позицией — занять оборону, — Сергеев поджег один танк. После задымили на фланге второй, третий…

Немецкие автоматчики повернули назад, за ними, отстреливаясь, откатывались и танки — унесли ноги только четыре, четыре других дымили черной мазутной копотью на холмистых сбегах неширокой лощинки.

Поднявшись от орудия, Сергеев, перепачканный, закопченный — его ударило взрывной волной, — мрачно произнес:

— Вот какая история…

Проговорив эти же слова сейчас, генерал посмотрел на Фурашова:

— Да-а, значит, «косая» на Зееловских занесла было меч? Силенок малость у нее не хватило?

— Валентина тогда подоспела, да и живучим оказался. Не срок помирать…

— Это хорошо, Алексей Васильевич! Выходит, суждено нам еще послужить, потрубить… А с Валентиной что-нибудь придумаем. Лечить надо. Быстрее бы перевезти вам семью сюда, в Москву… Подумаем. А теперь — о деле: как вам система «Катунь»? Какое ваше впечатление? Что говорят военные испытатели полигона?

— «Катунь» считают перспективной системой, а профессора Бутакова, главного конструктора, личностью сильной, энергичной.

— Истинно! Спешат наши друзья… Впрочем, спешат все. И мы спешим. Но здесь разумность нужна. Поспешай, да оглядывайся! Дров можно наломать…

— Пожалуй… В Кара-Суе работа полным ходом: одно срочно монтируют, другое отлаживают. Перед моим отъездом особенно заметно стало: аппаратуру гонят, монтажников, настройщиков наехало — гостиницы на испытательных площадках переполнены.

— Добрый признак! И сами мы торопимся. Только вчера с промышленниками подписали представление правительству — начать почти параллельно поставку «Катуни» в войска, как только полигонные испытания дадут первые добрые результаты.

— Это правильно, — проговорил Алексей и спохватился, смутившись, что так смело судит о том, что решено уже до него и без него.

— Я очень рад, что так, Алексей Васильевич, считаешь! — воскликнул Сергеев без тени иронии, и Фурашов успокоился, подумав, что он, в конце концов, иначе и не мог бы сказать. И окончательно осмелев, входя в атмосферу свободной, непринужденной беседы, сказал:

— В «Катунь» верю, хотя и не удалось мне дожить в Кара-Суе до испытаний — начинаются заводские. Но в противовоздушной обороне — это новое слово.

— Вот-вот! «Катунь» — начало. Первая ласточка. Будет и другое. А зариться на нас, точить зубы не перестают, как волки на живое. Кой-кому мы бельмо на глазу. «Холодная война» набирает силы, может обернуться горячей. Поставим «Катунь», потом — дай годков пять — сделаем другое. Тогда — шалишь!

Оживившись, Сергеев принялся рассказывать о будущей противовоздушной обороне всей страны. Главное место в ней он отводил, то и дело поминая об этом, ракетному щиту. Выходило: воздушные границы станут неприступными для самолетов, пусть создаются любые бомбардировщики — «примы», «суперы» или «тайфуны».

— «Катунь» пока начало. Но в умах ученых, того же Бориса Силыча Бутакова, зреют новые планы, рождаются уже не на бумаге, а в металле иные ракетные системы — легкие, мобильные. Чем не зенитная артиллерия? Только мощь, эффект несравненно выше. Небо и земля! И вот такие-то системы вдоль границ, да по всей стране. Пускай тогда суются! Да, «Катунь» — начало. Но ведь все в мире начинается с «клеточки», с невидимого сдвига, с первого шага. Большое — из малого. Не сделав первого шага, не сделаешь и второй. Согласны?..

Сергеев вытер лицо клетчатым платком. Улыбнулся, взглянув на Фурашова:

— Ради этого, Алексей Васильевич, стоит, черт возьми, послужить и копья поломать, а? Или другие мысли?

— Думаю, Георгий Владимирович, как раз о будущей обороне… Фантастично!

— Не фантазия — реальность! Но у самого дух захватывает!.. А пока — «Катунь». Вы ее видели, знаете. Скоро первые части потребуется формировать… Представляете, Алексей Васильевич? Армия должна подготовиться к приему такой техники: научиться управлять ею, взять в умелые руки. Создаем уже команды, они станут ядром будущих формирований. Эти формирования собираемся закончить к началу поставки техники промышленностью. Настройку аппаратуры, испытание ее — все будем делать вместе с промышленниками, с их специалистами, учиться у них. Все нужно взять — знания, умение. Прозреть и встать, как говорится, на свои ноги…

Он сделал паузу, словно затем, чтобы проверить, как воспринимает его слова Фурашов, а может, просто давал себе короткую передышку. В небольшом кабинете было душновато. Сергеев вновь вытер порозовевшее лицо.

— Меры резонные, — проговорил Фурашов, — Они всего быстрее дадут результаты. Знаю по себе — паять, настраивать аппаратуру с инженерами, с теми, кто конструировал ее, — быстрее поймешь, что к чему.

— Вот именно! Мы учли опыт полигона. Но еще думаем создать учебный центр. Позднее будем пропускать через него всех. А пока офицеров из училищ и бывших зенитчиков — кто хочет, кто пожелает, кого заинтересует новая техника — уже начинаем посылать группами на заводы, в конструкторские бюро. Пусть приглядываются, учатся. Тут всякое деяние — благо! Везде, где придется, черновой работой не будем брезговать, не пристало. Так или нет?

— Так!

— Кстати, как к этому отнесутся будущие техники, инженеры, кого начнем переучивать на ракетную технику? Не окажутся белоручками, придется им это по душе?

— Большинству скорее — да. По природе, призванию инженер, техник должен заниматься и черновой работой…

— Радуете, Алексей Васильевич! Уже переводим два училища на выпуск офицеров-техников — надо готовить новый тип офицера. Не просто командира, а командира-техника, командира-инженера… Все, о чем тут мы говорили, называется революцией в военном деле. Но у всякой революции — известно, не открываю Америки, есть и главное, светлое, ради чего она совершается, есть и теневое. Обратная сторона, как говорится, медали… Главное, светлое — это новый уровень армии, на какой она поднимается, новые горизонты. Это — скачок, а не просто ползучее изменение, какое-то перманентное улучшение. И идет она, подобно всякой революции, и легко, и не легко. Есть очень важный момент — мы, военные люди, должны ее понять и принять, почувствовать своей, что ли. А здесь-то как раз и не все гладко — увидите скоро сами: кое-кто, не веря, прямо отвергает ее, цепляется за старое. Есть и такие, кто, боясь, что не смогут стать рядом, — не хватит сил и ума, — будут вставлять исподтишка палки в колеса: авось старое, привычное еще поживет, подюжит. И тут своя логика. Ракеты?! Мол, улита едет, когда-то будет! Зенитной артиллерией да прожекторами хотят и впредь противовоздушную оборону держать. Всякое есть! Люди не в стороне от революции, она и в них должна произойти, не только в технике.

Генерал замолчал, смотрел в задумчивости на красно-зеленую ковровую дорожку, положив длиннопалые руки на колени, на темно-синюю диагональ брюк с красными лампасами. Он словно забыл, что не один, что рядом Фурашов, Так, по крайней мере, казалось Алексею, и он тоже молчал.

Но генерал не забыл, он просто неожиданно понял, что говорил все это не столько для Фурашова, сколько для кого-то другого. Для кого-то… Кто тверд, немало силен; кто будет парировать каждый его довод, тонко, логично, и он, Сергеев, особенно должен быть четок, подчеркнуто точен, каждая мысль взвешена… Кто же «он»? Ах да, ведь впереди — совещание, и Сергеев, выходит, уже там и, сам того не заметив, говорит то, что придется говорить на совещании…

Усмехнулся, поднял голову, мягко хлопнул руками по коленям.

— Словом, работы непочатый край! Вот и прошу, Алексей Васильевич, поразмыслить: полигон — интересно, дело для инженерской души, а здесь — широта, фронт работы, огромные заделы на недалекое будущее, все готовить, чтобы оно, это будущее, пришло и крепко встало. Заниматься нужно всем: формированием частей, подготовкой солдат и офицеров в учебном центре и на заводах, создавать уже теперь документы по боевому использованию «Катуни» — наставления, пособия, участвовать в государственных испытаниях… Словом, и швецы, и жнецы! Как вам это? Управление только создается, нужны смелые люди, инициативные помощники. Скажу: сочетающие инженерный ум, знания и даже… фанатики этой идеи. Настоящие коммунисты, способные глядеть вперед. А я — фанатик, наступает эра ракетной техники! Это неодолимо, это не за горами, поверьте мне. Ну так как, Алексей Васильевич? Я же знаю, вы — коммунист…

— Я готов, — сказал Алексей и улыбнулся. — К тому же сам надел цепи: предписание сдал в АХО, внесли во все книги…

— Ну и добро! — Сергеев крепко сжал руку Алексею, со смешком сказал: — Выходит, и цепи помогают?..

Вернулся Фурашов к себе взволнованным. Ехал сюда с полигона, сомневался, был недоволен — идти в «контору», стать «канцелярской крысой», как подшучивали товарищи в Кара-Суе, а вот Сергеев всколыхнул, взбунтовал душу…

Адамыч, взглянув на часы, сказал:

— Для встречи просто знакомых, пусть фронтовиков, двух часов пятнадцати минут многовато… Выходит, больше, чем знакомые.

— Как в воду зришь, Адамыч! — насмешливо сказал майор Бражин. — Теперь, глядишь, нам полегче станет: к начальству будем ближе…

— Да что вы… — рассеянно проговорил Фурашов, усаживаясь за стол.

Танков взглянул на него, оторвавшись от бумаг, острым, наметанно-изучающим взглядом. Не знал Алексей, не догадывался, что тут, в аппарате, в «конторе», было естественным чувство профессиональной ревности: вот он не успел прийти, появиться — ему, пожалуйста, начальство уже оказывало повышенное внимание…

Возможно, он и сумел бы кое-что разглядеть в сказанном Адамычем и Бражиным, смог бы почувствовать и интерес Танкова, но, взбудораженный, думал о своем. Да, Сергеев не поскупился, нарисовал удивительную и нелегкую перспективу предстоящей работы. Именно — большая и нелегкая перспектива. Конечно, он, Фурашов, кое-что представлял себе и до этого, не в стороне же он был, стоял рядом с первой ракетной системой, видел ее рождение там, на полигоне, но то, о чем мечтал генерал, что воображал и рисовал, было несравнимо другим: широким, грандиозным, способным растревожить вот так, пожалуй, не только его одного. Что ж, так всегда — один видит кристаллик, другой видит уже то, что обрастает вокруг него… Ради этого стоит потрудиться. Узнай обо всем этом товарищи в Кара-Суе, — черт возьми, изменили бы и они свое представление о «конторе»! Да и как иначе? Какой военный человек, человек, сделавший своей пожизненной профессией держать в руках наготове оружие — а он, Фурашов, именно такой, пусть не по любви, пусть война привела его на эту стезю, — какой военный человек не загорится, не посчитает за честь для себя взяться за такое дело? Хотя как сказал Сергеев? «Всякое есть… Люди не в стороне от революции, она и в них должна произойти, не только в технике». Верно. Верно!

Да, генерал Сергеев, Георгий Владимирович… Сколько лет, сколько воды утекло! Разве Алексей предполагал, что когда-нибудь встретится, встанет снова рядом? Сам разыскал, повернул вот так его судьбу? От судьбы, получается, не уйдешь! Собирался когда-то стать дорожным строителем, шоссейные дороги прокладывать, учился в техникуме, потом перебежал — море потянуло, захотелось торговые корабли по морям-океанам водить. Война оборвала эту затею, сделала офицером. Под теми Зееловскими высотами толкнула в лапы «костлявой»… Ан нет! Суждено было выжить, закончить академию, попасть на полигон. Решил: ну, теперь-то все, помыкался, помотался, перебрал профессии, теперь инженер, к чистой технике до гроба пристроился, присосался, как клещ, не оторвать! И вот — пожалуйста, новое!

Впрочем, судьбы ли это знамения? На поверку все проще. Проще! Если вначале ты искал, выбирал, но точнее-то ты всякий раз оказывался там, где надо было, куда тебя посылали, где говорили тебе — ты нужен. Это дисциплина? Подчинение высоким интересам? Не болтай! Сейчас — хорошо, тоже нужен — и точка! Точка?! Стой, стой… Точка опоры… Смешно! «Дайте мне точку опоры». Как это пришло?.. Ваши любимые слова, доцент Старковский!..

Солнце закатилось за дом, за угол, и в противоположной половине комнаты, где сидели Танков и Бражин, заметно прибавилось сумеречности. Оба они что-то писали, низко склонившись к столам. Молчал и Адамыч. Алексей оборвал себя: «Ну, давай, Фурашов, начинай», — и раскрыл новенькую черно-лаковую дерматиновую папку, пахнувшую клеем. Она была еще не такой пухлой, объемистой, как на столах у Адамыча и Бражина, — всего две толстые, тоже новые, тетради и реестр будущих работ лежали в ней…

И подумал о Вале, девочках. Как они там, в Кара-Суе? Не написал им еще ни одного письма за эти дни, волнуются, поди, но что он мог написать? Все было как-то неопределенно, тревожно на душе. Теперь… Сегодня же написать — и о встрече с Сергеевым, о том, что он говорил: о квартире, будущем ее лечении…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

17—19 мая

Уже три дня готовимся к первой работе в «замкнутом контуре». Но ракета пока будет наводиться не на мишень или самолет, а в условную точку неба, в «крест». Его выставят имитаторщики, выставят тоже условно: просто введут в аппаратуру нужные задержки.

Трое суток, днем и ночью, проверяем и подстраиваем панели, блоки — до одурения. Шеф тоже не уходит, сидит с нами. У него стул между шкафов. Мы паяем, проверяем, он, закрыв глаза, сидит. Кажется, дремлет. Но нет. Не открывая глаз, бросает: здесь проверьте, тут посмотрите, обратите внимание на номиналы сопротивлений, емкостей, переставьте местами то-то с этим…