Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г.[286]

Вас весьма любят, господин барон, о Вас часто говорят; но пишут ли Вам? Екатерина Великий (из‐за нее потомки допустят ошибку во французском языке), возможно, не располагает временем; возможно, кое-какие мелкие подробности, продиктованные мной, дадут Вам представление, хотя и слабое, о том, что мы видели[287]; впрочем этот отчет indignatio fecit[288]; ибо меня возмущает низкая зависть, каковую Европа питает к России. Я хотел бы научиться жить в той части Европы, которая старается опорочить другую, более обширную часть; коли она дала бы себе труд сдвинуться с места, то увидела бы, где больше варварства. Поразительно, к примеру, что Грации перепрыгнули через нашу Священную империю, дабы, бросив Париж, обосноваться в Москве и за двести верст от нее, где мы нашли очаровательных женщин, прекрасно одетых, танцующих, поющих и, возможно, любящих, как ангелы.

Император был в высшей степени любезен в течение трех недель, проведенных с нами. Беседы в карете двух лиц, имеющих 60 миллионов жителей и 800 тысяч солдат, не могли не быть занимательными, и я сим весьма пользовался, зачастую вставляя какую-нибудь глупость, смешную для меня, и ожидая, что она рассмешит других; ибо мы все время наслаждались свободой, единственно составляющей усладу общества, и Вам известна простота, царящая в обществе императрицы: ее забавляет пустяк, и она возносится в высокие сферы, только когда речь заходит о великих предметах.

Совершенно необходимо, господин барон, вернуться нам сюда вместе; то будет споспешествовать тому, что я буду еще лучше принят. Не потому, что Вам надобно напомнить императрице, сколь Вы любезны, ибо, коль нет Вас, Вы пред ней, но ей будет весьма приятно сказать: он здесь, искать не надо[289]. Вы сделаете прелестные знакомства; господин Мамонов, к примеру, подает самые большие надежды; он полон ума, любезности и познаний. Вы догадываетесь о том, сколь украсил все наше путешествие граф де Сегюр. Мне весьма жаль, что оно почти завершилось.

Я велел соорудить храм, посвященный императрице, о чем говорит надпись на нем, близ той скалы, что неподалеку от скалы Ифигении, и алтарь дружбы, посвященный князю Потемкину, посреди прекраснейших и самых могучих фруктовых деревьев, какие я когда-либо видел, и на берегу моря, где сливаются все горные потоки. Сей небольшой участок земли, дарованный мне императрицей, называется Партеница, или Девственный мыс; здесь проживает пятьдесят шесть татарских семейств, вовсе не таких татар, как богини и цари, требовавшие, как известно, жестоких жертв. Не знаю более прелестного места; я мог бы сказать:

Вот так же на брегах Идалии счастливой Европа с Азией встречались всем на диво[290].

Ибо здесь видны горы Анатолии. Весьма необычно то, что именно на берегах Черного моря, спокойно живя среди неверных, я узнал, что верноподданные Австрийского дома восстали на берегах океана. Не ожидал, что для меня будет безопаснее на моих землях на берегу Понта Эвксинского, нежели на землях Фландрии.

Будьте добры передать сей пакет по указанному адресу и принять уверения в совершенном почтении, каковое я питаю к Вам наряду со всеми, кто с Вами знаком или слышал о Вас, так же, как я разделяю с Вашими друзьями нежную привязанность, внушенную Вами, и, выражая Вам оную, имею честь

Подпись: Принц де Линь.

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Москва, 3 июля 1787 г. (н. ст.)[291]

Нынче прошло два месяца с тех пор, как мы выехали из Киева, и мы все прибыли сюда в добром здравии после занимательнейшего, самого триумфального и великолепнейшего путешествия из всех когда-либо совершенных, не испытав ни малейшей неприятности и не подвергшись никакой беде. Не могу удержаться и не сказать, что газеты, благосклонно нами занимавшиеся, нас весьма повеселили. Дабы успокоить стольких доброжелателей России, скажу им, что после прелестного плавания по Борисфену мы обнаружили порты, армию и флот в самом блистательном состоянии; что Херсон и Севастополь превосходят все, что можно о них сказать, и что каждый день был отмечен каким-нибудь важным событием; то это были маневры семидесяти эскадронов регулярных и великолепных войск, превосходно атаковавших строем; то взметающие пыль казаки, упражняющиеся вокруг нас на свой манер; то китайские татары, некогда изменившие своему хану Сахин-Гирею[292], который хотел заставить их вступить в военную службу, и сами составившие полки с предложением императрице взять их под свое начало. Пустынные пространства, по коим мы проезжали в течение двух-трех дней, те места, откуда Ее Императорское Величество изгнало ногайских и запорожских татар, которые всего десять лет тому назад опустошали империю или угрожали ей, были во время ужина и отхода ко сну украшены великолепными палатками, и эти лагеря азиатской пышности на воде и на земле, имевшие вид празднества, которое следовало за нами повсюду, представляли собой самое воинственное зрелище.

Пусть сии пустыни не слишком тревожат доброжелателей, подобных газетчикам Нижнего Рейна, Лейдена, «Вестника Европы»[293] и т. д., вскоре их покроют всходы семян, леса и села; здесь уже построены военные поселения, где теперь вместо солдат будут жить крестьяне, привлеченные плодородной почвой. Если эти господа узнают, что в каждом губернском городе императрица оставила подарки на более чем сто тысяч экю, и что каждый день был отмечен дарами, балами, фейерверками и иллюминацией на два или три лье кругом, то их, возможно, станут беспокоить финансы империи. К сожалению, состояние финансов — самое цветущее, и национальный банк под управлением графа Андрея Шувалова, одного из самых умных и образованных людей, неиссякаемый источник для государыни и ее подданных, должен сих доброжелателей успокоить. Ежели по причине любви к человечеству они беспокоятся о счастье сих подданных, то пусть знают, что они рабы только затем, дабы не причинять зла ни себе, ни другим, но при этом вольны обогащаться, что они зачастую и делают, о чем свидетельствуют богатые костюмы жителей в тех областях, по коим мы проезжали. Что касается иностранных дел, то пусть доброжелатели положатся на саму императрицу; во время путешествия она каждый день работала, по утрам с графом Безбородко, весьма заслуженным министром[294]; и кроме того, пусть узнают, что князь Потемкин, редкостный гений, человек широкого ума, со всеохватным взором, в совершенстве содействует намерениям императрицы либо предупреждает их в качестве главы военной коллегии и главнокомандующего армиями или управляющего несколькими губерниями. Императрица, которая не боится обвинений в том, что кто-то ею управляет, наделяет его полнотой власти и полностью ему доверяет, как она поступает со всеми, кто ей служит; только творить зло она не позволяет никому. Она оправдывает свою щедрость тем, что раздача денег приносит ей большую прибыль и что ее долг — вознаграждать и поощрять; создание большого количества должностей в провинциях — тем, что это усиливает денежный оборот, создает состояния и заставляет дворян жить там вместо того, чтобы толпиться в Петербурге и Москве; строительство двухсот тридцати семи каменных городов — тем, что построенные из дерева села, часто горевшие, дорого ей стоили; создание великолепного флота на Черном море — тем, что Петр I весьма любил флотилии. Вот так она всегда находит скромные извинения за те великие дела, кои вершит. Невозможно вообразить счастье тех, кто следовал за ней. Утром мы проезжали пятнадцать лье; к обеду останавливались в маленьком красивом деревянном дворце, а к ужину — в другом; затем — еще пятнадцать лье, и для ночлега — еще один дворец обширнее, красивее и превосходно обставленный, если не губернский город, где у генерал-губернаторов великолепные каменные особняки с колоннадами и всяческими украшениями. Во всех городах начиная с Кременчуга, Курска, Орла и вплоть до сих мест имеются очень богатые купцы и бурная торговля, а также поразительное население, боготворящее императрицу. Его исчисляют по количеству лиц мужского пола, о чем иногда сообщается в печати, в то время как в других странах считают всех. Ежели доброжелатели (ибо я пишу только для них) опасаются, что Таврида может оказаться плохим приобретением, то пусть они утешатся, узнав, что после ряда пространств, покинутых татарскими семьями, кои ныне просят дозволения туда вернуться, начинается совершенно благоустроенная область; что горы покрыты великолепными лесами; что морское побережье украшено селами в виде амфитеатра, а все долины засажены виноградниками, гранатами, пальмами, инжиром, абрикосами и всякого рода фруктовыми деревьями и ценными растениями, весьма прибыльными. Наконец я полагаю, что недостаточно того, что мы были весьма счастливы следовать за императрицей и что счастливы также ее подданные, но надобно также, чтобы газетчики и те, кто им поверил, стали счастливы, узнав о лживости их новостей, и были нам навеки обязаны, поскольку мы их успокоили и можем обещать награду в тысячу луи тому, кто докажет ложность хотя бы одного из фактов, приведенных нами здесь из самых чистых побуждений послужить их просвещению, что должно заставить их поверить в то, что, сберегая нашу тысячу луи, мы не столь заботились о сбережении нашего времени.

Принц де Линь Ф. М. Гримму, Елисаветград, 16(27?) марта 1788 г.[295]

Два слова для господина барона. Господин Баур[296] уезжает. У меня нет времени болтать, но у меня всегда есть время вспоминать друга и покровителя Севера, любимца великого Фридриха и Екатерины Великого, наконец, того, коего я полюбил по рассказам еще до знакомства с ним. Надеюсь вскоре повидать Хотин вместе с австрийцами и Очаков вместе с русскими. Пьешь с одним, пьешь с другим, все перемешано, и хочется из всего этого сделать себе лавровый пучок. Но вместо этого замечаю, что несу чепуху, и заканчиваю, обязывая Вас силой оружия принять уверения в моей нежной привязанности и отнюдь в них не сомневаться.

Принц де Линь, Елисаветград, сего 16 марта

[Адрес] Милостивому государю господину барону де Гримму в Париж.

Граф Роже де Дамас (1765–1823)

В 1787 г. юный Роже де Дамас, капитан королевских гвардейцев, которыми командовал его дядя, герцог дю Шатле, дрался на дуэли из‐за маркизы де Куаньи и ранил герцога Брея. В декабре он покинул Францию, через Германию приехал в январе 1788 г. в Россию и отправился в армию Потемкина в Елисаветград. Благодаря покровительству Линя и Сегюра получил разрешение служить под командованием принца Нассау-Зигена. Отличился летом в морских сражениях и в конце года при штурме Очакова. Разозлил Суворова своим нахальством:

Проклятые волонтеры, самый проклятый Дамас <…>. Сопливец Дамас, друг его [князя Ангальтского] возомнил, что он мне равен <…>. Хотя бы Светлейший воздал по заслугам молодому человеку <…> берется в полный голос распоряжаться <…> а меж тем я, командующий, ни единого слова, кроме его приказов, услышать не могу. Я в бешенство пришел[297].

Назначен адъютантом Потемкина. В 1789 г. приехал с князем в Петербург, произведен в полковники и награжден императрицей золотой шпагой с надписью «За храбрость». Вернулся в конце года на родину, но в мае 1790 г., попросив Ф. М. Гримма составить ему протекцию, отправился снова в Россию и в июне 1790 г. присоединился к русской армии в Яссах. Участвовал в штурме Измаила (декабрь 1790 г.) и получил орден Св. Георгия III степени (25 марта (5 апреля) 1791 г.). В 1791–1797 гг. служил в армии французских эмигрантов, в свите графа д’Артуа (будущего Карла Х) приехал в Россию зимой 1792–1793 гг. Затем воевал в неаполитанской армии (1798–1801, 1804–1806), жил в Вене (1801–1803, 1806–1814). Людовик XVIII произвел его в генерал-лейтенанты (1814)[298].

Весной 1791 г. Дамас с братом аббатом и сестрой, госпожой де Симиан, гостил неделю в Белёе. В 1793 г. он участвовал в боевых действиях в Бельгии неподалеку от поместья принца де Линя и в сентябре снова посетил его. Возможно, что письмо, обращенное к «любезному графу» (Белёй, 27 сентября)[299], адресовано ему, но мы не можем быть в этом уверены. В 1794 г. Линь навсегда покинул Белёй и переехал в Австрию.

Принц де Линь. Письма о последней войне с турками[300]

Вижу феномен, из Вашего края — и что еще лучше, феномен очень милый. Это француз трех веков: он имеет рыцарский дух одного, приятность другого, веселость нынешнего. Франциск I, Великий Конде и маршал Саксонский[301]захотели бы иметь подобного ему сына. Он ветрен, как стрекоза, в минуту самой ужасной канонады; беспрестанно шумит, безжалостный певун, всякую минуту жужжит мне на ухо лучшие арии французских опер; читает сумасшедшие стихи под сильным огнем[302], и судит о вещах как невозможно лучше. Война его не восхищает, но жар его есть тот милый жар, который мы чувствуем при конце ужина, в веселом разговоре, от нескольких бутылок шампанского и мадеры, и только тогда подмешивает он воды в свое вино, когда объявляет Вам приказ, или сказывает свое маленькое мнение, или готовится что-нибудь исполнить. Он отличился на трех морских сражениях, которыми Нассау Зигер[303] угостил капитан-пашу[304]; я видел его на всех вылазках янычар, на всех ежедневных сшибках со спагами[305]; он получил две раны. Будучи французом в душе, он русский по своей подчиненности и порядочному образу действия, любезен, любим[306]; словом, милый француз, милый и храбрый дитя[307], приятный придворный Людовика XIV: все это называют у нас Рожером де Дамасом.

Мемуары графа Роже де Дамаса

Я знал принца де Линя, уже успел оценить его любезный характер, его прекрасное сердце, его рыцарский дух <…>[308].

Нам понадобилось полчаса, дабы добраться до вершины горы, и наконец я вошел в крепость[309]; слуга ввел меня в дом, где были две плохие маленькие комнаты, изрядно грязные: я был у принца де Линя. <…> Напомним, что он никогда не забывал тех, кто напоминал ему о парижском свете, где он чувствовал себе лучше всего, и просто был рад снова меня увидать, как если бы любил до безумия. <…> Принц де Линь обнял меня, понял и одобрил прежде, чем я докончил фразу[310].

<…> я хочу упомянуть лишь одно качество принца де Линя, никому не известное так хорошо, как мне, и самое редкое в свете, — всю свою жизнь, в любой момент дня и ночи, когда бы к нему ни обратились, пребывать в ровном настроении, добром расположении, быть скорым на ответ, всегда готовым перейти от забав к делам, а затем, сколько бы времени он им ни уделил, к веселью. Чтобы сохранить такую образцовую светскость, коей никто не может похвалиться, надо, полагаю, обладать его здоровьем: ни насморка, ни головной боли, ни плохого пищеварения в течение всей жизни <…>[311].

Принц де Линь Роже де Дамасу [Вена, начало 1804 г.][312]

Я слишком поздно догадался, любезнейший граф, что следует быть гордым, но все же я горд тем, что рано увидел [?][313], каков есть свет, каким он может стать и что не стоит труда заботиться о нем. Мы старались заботиться. Вы летали на шаре, что удерживал канат, и возвратились домой, когда пожелали; я же поднялся на шаре ввысь безо всякой страховки, так что хоть и не рухнул, но, плавая без руля, не смог вернуться туда, где был. Увидав революцию бельгийцев, которые до того времени не ведали даже имени себе такого и устроили оную, по правде говоря, вполне невинно, даже по-ребячески, разве что отрезали голову из-за шутки над капуцином[314], мы оба пожали плечами, но, увидав революцию тигров-обезьян, сбежали с театра заблуждений и ужасов. С тех пор мы были зрителями различных сцен, что разыгрывались на нем и мало-помалу превращались из трагедии в лицедейство. Уж больно это все напоминает Корнеля, притом недурно сыгранного. Мы видели завоевателей, которым нужны были лишь провинции. Но, полагаю, о великом похитителе невинности я прочел в некоей сказке[315]. И се мы зрим его ныне. Он лишил чести 2 отнюдь не [?] воинственных двора, один двор, который прикидывался таковым, двор, который втянул их всех в войну, 3 королевства, скроенных по его лекалам[316], двор, который был его союзником, Папу Римского[317], Священную Империю и Италию. Александр не лишал чести Пора[318], Цезарь — Помпея, Ариовиста[319], Верцингеторикса и проч. Они были всего лишь побеждены и могли оправиться от поражения. Но[320] сей раз покинешь брег, пути обратно несть[321].

С грустью взираем мы на то, что творится ныне: не иначе, как забавное землетрясение или салонная игра, в которой всяк ищет себе место, а не найдя, грохнется оземь. Но не все еще кончено, хоть в сей час грудная жаба стесняет нам дыхание и угнетает нас.

Мы рождены, любезнейший граф, дабы болтать и, следовательно, жить в обществе, ибо общежительность и болтовня суть одно и то же. Таково счастье, что испытываю я с душою Вашей молодости и своей старости, сохранившей глаза прекрасными, а [душу?] и здравомыслие сделавшей еще более обворожительными. Она живет этими богатствами в сей стране, будто медведь, что в зимней спячке питается жиром, слизывая его с огромных лап, только на медведя она не имеет счастья походить, ибо пользуется всеобщим вниманием. И только всеобщая любовь [?] утешает ее в необходимости покидать порой свое логово.

Логовом, коего я никогда не покидаю, мне служит семья. Литературным чтением мне служит франкфуртская газета, театром — представления наследников Ганса Вурста[322], кои Вы видели здесь прежде, а правила жизни сводятся к хорошему аппетиту и крепкому сну. Мой моральный закон призывает меня не доставлять горестей своему весьма узкому и простому окружению.

Вена лежит на пути между жизнью и смертью, здесь нет ни повода, ни желания, ни случая злиться. Горечь ощущаешь, лишь пригубив австрийского вина. Так что мы, пожалуй, пребываем в чистилище, ибо совершенно невинны.

Приезжайте и живите скучно вместе с нами. Вкусите покоя, достойного ничтожеств, ибо там, где Вы есть сейчас[323], его не испытать: Вы встречаете знаменитых и прославленных людей, которые замечают, что Вы рождены и для знаменитости, и для славы. Здесь в этом никто не усомнится. А там, где Вы есть сейчас, Ваша любезность, Ваши бездонные знания, Ваша обходительность в свете требуют от Вас осознавать свой долг и налагают на Вас обязательства.

Небо, что непрестанно перебивает меня, хоть я и не могу сказать о нем ничего дурного, ибо оно создало меня совершенно счастливым, отняло у меня господина де Мейяна[324], который часто беседовал со мной о Вас и говорил: «Ну и болваны же вы, милостивые государи, коль не заставили такого человека приносить пользу». Он отчасти знал Вас и отчасти разгадал.

Между прочим, что сказал бы о достойном человеке Ваш батюшка[325], чья голова, одна из самых светлых, что мне встречались, вмещала знания о 4 сторонах света и всех уложениях, правах, нравах и обычаях? Отчего нет астрономов, что смотрят на землю? Они высчитывают, угадывают и предсказывают небесные явления, но отнюдь не земные. Пирр с удовольствием судачил о том, говоря: «Дражайший Синеас, победой наслаждайся и благовременьем и смеху предавайся»[326]. Ему стоило бы ответить[327], что наслаждаться нужно не откладывая. Но наш Вильгельм Оранский тоже был молчалив[328]. Мне от этого досадно, ибо во всей истории я не нахожу ни одного великого человека с веселым нравом.

Впрочем, мы чувствуем себя отменно. На досуге мы вспоминаем театр китайских теней: их исчезновение восхитительно, и тот, кто показывает их нам, изъясняется философически, подобно тому, как мещанин во дворянстве изъяснялся прозою, не подозревая о том[329].

Коли я и признаюсь Вам, любезнейший граф, что всегда любил и высоко ценил Вас, так совершенно невзначай. Ибо не прибудь я к нашей подруге одновременно с Вашим письмом, я бы сохранил сей секрет до конца своих дней. Меж тем Вы могли и разгадать его, заметив удовольствие, с которым я всегда видел и слушал Вас.

Поскольку ради Вас, любезнейший граф, я нарушил свой обычай никогда не писать [?], находясь за пределами города, в котором живу, примите мои и т. д.

Принц де Линь Роже де Дамасу [не ранее 18 августа 1807 г.][330]

Как нравится Вам мозаика европейская? Вестфалия чересчур велика, чтоб ее король звался Жеромом мнительным[331]. Если бы мы вмешались в сию глупую войну, Наполеон, словно гордый Гораций, отправив на тот свет 2 Куриациев[332], указал бы туда дорогу и нам, хоть мы курам не чета, а разбив на свой манер и нас, и союзников, он заключил бы не мешкая мир с Россией, которая, как видите, с великой приятностью согласилась на него[333].

Отчего Россия помешала Пруссии прекрасным образом заключить мир? Ведь друзья в политике учат друг друга, а упрямцы остаются в дураках. До меня доходят здешние глупые сетования на Пруссию. Мелодия, что играл на волшебной флейте Фридрих Великий, превратилась в барабанную дробь.

Принц де Линь Роже де Дамасу [Теплице, осень 1807 г.][334]

Вот как — мать и дети[335] не показывают Вам наши письма и не держат в курсе событий в Теплице! Ну и семейка у Вас! А как они обращаются с моим младшеньким[336]? Ваша бурная жизнь, которая мне безмерно нравилась, сменилась тихой жизнью, которая нравится мне[337], к тому же двух хорошеньких женщин сменили две остроумные[338], утверждающие, будто все прочие — дураки. Что ж, так тому и быть. Дрезденские девицы, словно ласточки в конце лета, возвращаются в свои места и покидают сад — пускай. Идет дождь, погода скверная — тем лучше, на прогулку мы не ходим. В замке стало меньше народу, значит, будет не так жарко. В замок часто заглядывает с поклоном ревматизм. Хорошо, мне приходится распоряжаться закрывать окна, по крайней мере в 11 часов вечера. В обществе говорят все больше по-немецки, посему услышишь меньше глупостей. Так вдруг повелось, что все самые хорошенькие женщины, самые приятные в общении мужчины могут приходить в замок на ужин всякий день. И от этого в замке водворяется чрезвычайный уют, а мы избавляемся от редких[339], больших и скучных обедов, которые господин Клари[340] полагал своей обязанностью давать для всех иноземцев. По вечерам он играет партию, а Кристина[341] играет свою, то бишь склеивает, вырезает и рисует по своему обыкновению. В это же время юная девица Линь[342] чарует своим пением. Обе они получают лестные похвалы. Приверженцы Кристины[343] заказывают ей ширмы, а когда являются значительные особы, она показывает им свои покои quod libet[344]. Я уже подстрелил кабанчика, несколько косуль и уток, и та же причина, по которой любезнейший Роже не приезжает сюда, мешает мне поехать в Веймар, куда герцог непременно хочет меня отвезти[345]. Людовики, что посещали Вас, похожи на того, который гостит у нас[346]. К нам едва было не заглянул некий Густав Адольф[347], а со дня на день, возможно, пожалует и некий Фридрих Вильгельм, ибо поговаривают, что он хочет отречься[348]. Увы, его горести запятнали и меня, ибо он передал мне рассказ о них через принцессу фон Сольмс[349], которая так больна, что я опасаюсь, как бы она не последовала за своей несчастной сестрой[350].

Я отчитываю здешних немецких разумниц и разъясняю им, что их сочинения полны всяческих преувеличений, вроде череды любовников и любовниц, покойников и покойниц, повинных в собственной смерти; что сих персонажей следует хорошенько оттаскать за волосы, дабы придать им больше правдоподобия и жизни, и что незачем следовать моде, которая требует, чтобы до самого гроба они утопали в цветах и поцелуях[351].

Если удается не уступить в споре с сими притворными (на днях в беседе со мной это слово употребили вместо «придворный») личинами, можно [1 слово нрзб] и холодно произнести: «Ее душа отлетела на небеса». Мы [нрзб] род, коего нет более в природе. Кажется, рана не сквозная, но шрам от нее по-прежнему заметен, хоть внимание[352] к ней прочих лиц и время позволили ей немного затянуться. Ах, Франция, Франция! Она хорошо воспитала нас и научила не выставлять напоказ ни нрав, ни характер (сказывают, что я даже [сержусь?] на солдата, коего хочу принять в свою роту, за его высокий рост). Мы обладали настоящим нравственным чувством, знали честь и изящество во всех проявлениях, а еще я очень любил то, что называется духом общества, то есть состязания в декламации зимой и в публичных выступлениях летом. Все проходимцы, набранные в рекруты на Новом мосту, из коих некоторые распевали изредка куплеты, одерживали верх в битвах с маршалом Саксонским и врагом морали и природы герцогом Вандомским[353].

И чем же я плачу Вам, дорогой Роже? Рассказами, размышлениями и проч.

Вы пишете, что у княгини Багратион весело проводят время. Фердинанд[354] и [Штадион?][355] уже не столь влюбчивы. Барон Биндер[356] стал менее мнительным[,] [Анна-Роза?] более колкой, Генриетта Лихновская[357] более бойкой. Граф C. не уступает в любезности Фонтенелю, своему земляку[358]. Сие означает, что только Вам и присуще это качество, но Вы полагаете, что оно присуще и прочим. Боже мой, сколь любезно[359] Ваше письмо. Каждая строка, черта и линия насмешили Клари и Линей.

Прощайте, любезный граф Роже. Если Вам повстречается какой-нибудь [олух?] из Палермо с карманами, набитыми золотом, сжальтесь над своим кошельком и над нами и приезжайте сюда. Горе мне и многим прочим, если возникнет надобность прервать почтовое сообщение.

Принц де Линь Роже де Дамасу, б. г.[360]

Уверяю Вас, что не осталось более[361] почти ни одной роли, которую хоть кому-нибудь[362] дано сыграть. Я по-прежнему раздосадован, что несмотря на все достоинства Вашего ума, Вы не обладаете тем, которое позволяет Вам наслаждаться успехами.

Лавры живут на 6 месяцев дольше роз. Сие мне ведомо. Но их нельзя оживить по желанию, а мои лавры увяли без 3 месяцев 20 лет тому назад. Ваши же даже не потускнели за прошедшие 3 года, как уж к ним прибавились новые[.] Однако Вы нарубили их такую груду, что ее достанет соорудить вокруг Вашей славы засеку, отчего она не только никогда не истреплется, но и уж тем более не увянет.

N. по-прежнему жив. Вам ведомо, что N. означает того, чье имя неизвестно. N. не может не одобрять, что я сам не одобряю собственного предпочтения[363] 3 привлекательным особам, о коих я скорблю в сей час. N. не близок мне, в противном случае я учуял бы запах серы[364].

Княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая (Долгорукова, 1769–1849)

Дочь обер-гофмаршала князя Ф. С. Барятинского, фрейлина императорского двора. В 1786 г. вышла замуж за князя Василия Васильевича Долгорукова (1750–1812), генерала, участника двух Русско-турецких войн, в том числе взятия Очакова. В 1790 г. она последовала за ним в армию и жила в Бендерах, где за ней ухаживал князь Г. А. Потемкин. В 1799 г. Павел I уволил В. В. Долгорукова со службы, из-то того что его тесть, Ф. С. Барятинский, участвовал в убийстве Петра III. Супруги жили в Берлине, а затем в Париже, где князь помогал барону Г. М. Спренгтпортену, посланному с дипломатической миссией (декабрь 1800 г. — январь 1801 г.). Княгиня была принята в кругу Бонапарта, первого консула; ее салон посещали видные аристократы и известные литераторы.

В 1804 г. Долгоруковы уехали в Неаполь, в 1806 г. жили в Вене. Вернулись в Россию в 1807 г. Е. Ф. Долгорукова (далее — Долгорукая) стала кавалерственной дамой (1816), затем статс-дамой (1826). В 1841 г. она получила орден Св. Екатерины большого креста. У Долгоруковых было пятеро детей: Василий (Базиль; 1788–1858), впоследствии обер-шталмейстер, Николай (1789–1872), гофмаршал, Александр (1794–1795), Екатерина[365] (Катиш; 1791–1863), замужем за князем С. Н. Салтыковым, и Софья (р. и ум. 1798).

Осенью 1780 г. принц де Линь познакомился в Петербурге с отцом княгини и с ее дядей И. С. Барятинским, русским посланником в Париже, а также с ее будущим супругом[366]. Он уверял, что влюбился в нее в следующий приезд в Россию, в 1787 г.[367] Ф. Мансел, автор лучшей биографии Линя, полагает, что страсть была платонической и принц на склоне лет всего лишь засыпал красавицу письмами[368]. Трудно сказать, хотя, конечно, Линь получает удовольствие от эпистолярной игры в духе «Опасных связей».

Элизабет Виже-Лебрен, придворная художница Марии-Антуанетты, подружилась с Долгорукой в Петербурге в 1795–1796 гг. Она гостила неделю в ее поместье, посещала ее салон, написала ее портрет и вспомнила о ней в мемуарах:

Красота княгини Долгорукой поразила меня. Ее черты были совершенно греческими с примесью чего-то еврейского[369], особенно в профиль. Ее длинные темно-каштановые волосы, небрежно приподнятые, ниспадали на плечи; восхитительный стан и весь ее облик дышал благородством и изяществом без всякой принужденности[370].

Художница пишет, что князь Потемкин страстно любил княгиню и граф Кобенцль, имперский посол, также был увлечен ею.

Ужины у княгини Долгорукой были восхитительные; она принимала всех дипломатов и самых видных иностранцев, и каждый стремился в гости к столь очаровательной хозяйке[371].

Принц де Линь не ставил дату на записках (согласно эпистолярному этикету, ибо их посылали со слугой), да и на письмах, которые он отправлял по почте, часто нет года. Писал он ей регулярно в 1800–1801 гг., как об этом свидетельствуют заглавия стихов, которые он напечатал в «Смеси» в 1801 г. вместе с «Портретом»: «Среди множества записок, кои княгиня Долгорукая требует каждое утро…» «Другая записка о книге, присланной мне, и утреннем визите, коим я ей ежедневно грозил»[372]. В 1805 г. град посланий участился. Мы указываем примерную дату, исходя из исторического контекста, внутренних отсылок и перекличек.

Е. Ф. Долгорукая передала С. С. Уварову, близкому другу принца де Линя и страстному коллекционеру, тетрадь, куда она включила автографы писем Руссо, Вольтера и Линя и его литературные портреты Екатерины IІ и ее самой[373].

Е. Ф. Долгорукая С. С. Уварову, б. д.[374]

Вот что значит самолюбие! Я Вас читаю в очках. Я могу только диктовать письма, но несмотря на это я была уверена, что Вы мне пришлете и всегда будете присылать все, что выйдет из-под Вашего пера, приятно, когда Вас читают те, кто умеет Вас ценить; в ответ в знак признательности я отправляю Вам то, что давно обещала: письма и записки принца де Линя; последние посылались из замка Клари в «Златое сердце», дом напротив, в котором я жила в Теплице.

Вы найдете в той же тетради два собственноручных письма Руссо и Вольтера, которые мне подарили те, кому они были адресованы. Если смерть постигнет меня, когда тетрадь будет у Вас, и если сын Ваш унаследовал Ваше обаяние вместе с государственным умом, он оценит посланное мной[375].

Вы узнаете в эпистолярном слоге принца де Линя все то, что мы всегда отличали в бесчисленных творениях, кои он защищал со шпагой в руках, когда девица Мюрер[376], с которой Вы встречались у госпожи Ромбек[377], а отнюдь не госпожа де Сталь, одолжившая свое имя, отвергла весь ворох его сочинений, составив из них один-единственный том.

Жду ответа, ибо я храню нашу переписку в коллекции, составленной из всего, что вышло из-под замечательного и дружеского пера.

Подпись: немощная кн. Долгорукая[378]

Линь. Портреты

Портрет княгини Долгорукой [не позднее 1801][379]

Хотите загадку? Вот она. Вы увидите самый неумелый в мире и при этом чрезвычайно похожий портрет самой восхитительной на свете женщины; портрет готов: могу на этом остановиться. Вы находите его занимательным? Что такое портрет без теней? Мне нравится и китайская бумага[380]. Вы все же хотите знать, что собой приблизительно представляет госпожа Абажай?[381]

У нее вид и нимфы, и богини. Первая — всего лишь милая, вторая — всего лишь величественная. Госпожа Абажай всего лишь женщина; но какая! Выражение ее лица — словно просьба о прощении за его полные благородства черты; сладостная нега в ее глазах, которую ей хотелось бы скрыть, также молит о пощаде; зато ее плавные, мягкие движения ей нравятся. Она и не против своих плечей и шеи, на коей так прочно высится ее красивая головка. Непостижимая умеренность и такт, мною ни у кого не виданный, руководят ее поведением, тогда как ум, не нанося урона душе, управляет ее внутренним миром. Ум не властвует над ней, но служит упорядочению ее жизни и не остановил бы ее, завладей им кто-нибудь достойный ее. Тем, что называют добродетелью, она обязана всего лишь обстоятельствам; но, потеряй она добродетель, ее репутация не пострадала бы. Ею восхищаешься невольно, и об этом не догадываются в особенности женщины, рядом с коими столь явно ее превосходство. Ее искусство состоит в том, чтобы придать ценность другим, и она обращается с ними с такой мягкостью, что быть ей за это благодарным даже не приходит в голову. Непринужденно и словно не помышляя об этом, более или менее весело или просто, с большими или меньшими затратами она находит способ проводить всех своих гостей довольными. Она распределяет их по разрядам, прекрасно судит о них и, не принимая скучающего вида, очаровывает тех, кто нагоняет скуку, или избегает их.

Когда все столь необычным образом сочетающиеся с грацией и красотой таланты производят слишком сильное впечатление, так что какой-нибудь восторженный поклонник не отстает от нее, что ей немного досаждает, она списывает это на свою страну и говорит (с видом, который я всегда предвижу и над которым всегда потешаюсь): «мы рано выходим в свет», «мы приучены ко всем этим невзгодам»; «женщины Севера, их манеры… не знаю, что Вам сказать…».

Вы можете сказать: «Мы, госпожа Абажай, милостию Божией и милостию Граций»; ибо кто подобен Вам на Вашем Севере и на европейском Западе? У Вас, конечно, в изобилии прелестные манеры, очарование и обольстительность, свойственные жительницам Франции, но в Ваших чарах есть добродушие (если можно так сказать), которого там не знали. Стань француженка такой, как Вы, она бы смутила и была невыносимой. Госпожа Абажай, дабы простить ее за то, что она так нравится, прибегает, быть может, к чему-то азиатскому, восточному, являет нам нечто весьма необычное. Я посмеиваюсь над госпожой Абажай: я вижу, что ее скромность, отнюдь не наигранная, — не более, чем ее немного забавная черта. Не замечает ли она и того, что она добра к своему мужу, к своим детям, друзьям, что она сама — душка, галантный человек, славная княгиня, уживчивая, надежная, ни безудержная, ни восторженная? Ее возвышенная натура, как и ее чувствительность, скрыты до той поры, когда они должны проявиться. Госпожа Абажай, между нами говоря, Вы — истинное совершенство: но я о том никому не скажу.

Аттестат добродетели, стойкости, ума и очарования, выданный самой прекрасной и любезной из женщин после 17 лет близкого общения [1805][382]. Исправленный черновой автограф[383]

Я готов, дражайшая княгиня, выдать Вам и свидетельство о Вашем превосходстве над всеми женщинами, если Вы станете одной из них[384]. Я видел, как Вы появились на свет, явились в свете и стали той, какая Вы сейчас[385]. Эту великолепную голову ничто не взволновало, не вскружило. Лицом Вы стали краше, а разумом еще краше. Усыпанный розами, он оградил Вас от их шипов.

Ваша жизнь была нескончаемым торжеством. Всегда было модным восхищаться Вами, и Вас более боготворили, нежели любили.

Именно эти три вещи Вы испытаете со мной. Красив, как амур, и восемнадцати лет, в Вашем присутствии я бы даже не рассчитывал обольстить Вас. Ваш ум тут же указал бы Вам на опасности. Ничто Вас не ослепило. Вы побоялись отречься от престола, если воспользоваться выражением госпожи де Куаньи[386], а если Вам и приходила в голову сия фантазия, Вы не нашли никого, кто был бы этого достоин.

Я не могу объясниться с Вами взглядом. Надо быть похожим на Вас. Я не могу говорить с Вашей душой. Бог весть, какие струны надо было бы задеть, чтобы найти в ней отзыв. Я могу только обратиться к Вашему слуху и проникнуть через него в Ваш разум, тот самый, который некстати уберег Вас от стольких очаровательных, но рискованных ловушек, и должен был бы в этот самый момент не выдержать собственной тяжести[387]. У Вас на голове явно был громоотвод, отводивший молнии.

Именно Ваш покой, Вашу безмятежность я предлагаю Вам нарушить. То была бы русская баня с резким переходом из сильнейшего холода в сильнейшую жару, что укрепляет здоровье и делает Ваш народ превосходящим другие. Со всей Швейцарии сбегались посмотреть на вулкан, извергавшийся посреди прекрасного озера Леман. Какой повод для удивления, если бы это произошло в Вашем сердце. Поскольку завистники самого безоблачного счастья могли бы его нарушить, я бы предпочел взять в качестве нашего девиза стих, который я Вам вчера цитировал: «любовь, но без молвы, и нега без тревог»[388]. Дражайший, любезный Платон Московский[389] освободит Вас от обетов, данных Вами Платону Греческому[390]. Порой Вы сами, быть может, думаете о том, чтобы покинуть его школу. Вы отнюдь не ищете кого-нибудь, кто подал бы Вам руку, дабы выбраться из нее. К счастью, ради счастья господина С. и П. Вы бы пожертвовали своим счастьем [1 слово нрзб.][391].

Я бы рассердился, кабы Вам пришла в голову эта ничтожная мыслишка, что новое счастье заставляет пройти прежнее[392]. Но мне-то, некогда следовавшему за знаменами славы, остается еще много чести. Она бы стала основой моего удовольствия. Это как если бы я устал одерживать победы над нашими врагами[393]. Последняя доставила бы мне столько же удовольствия, сколько и первая. Удивление и радость от первой победы не заставили бы меня немедленно начать блистать на поле битвы. Я бы решил, что это сон. Но, весьма пристально глядя на Вас, я бы убедился, что это не обман. Пастушок Парис дарит всего одно яблоко. А я подарил бы Вам три, ибо в Вас сочетаются три богини, коих он судил и долго разглядывал[394].

Нисколько не унижусь, уверяя Вас, до какой степени я почувствовал бы и оберегал свое счастье. Только взаимные интересы заставляют заключать союзы. В моих интересах было бы сохранить мою добродетель, а в Ваших — потерять свою. Было бы забавно одурачить свет, который не догадался бы о Вашем благоразумном безумстве, и Вашей добродетели добавилось бы пряности. Ни единого дня однообразного, пресного или проведенного в дурном настроении. Господин Нинон не был бы вправе быть требовательным. Он позволил бы Вам играть по-крупному. Вы отдавали бы ему отчет о Ваших успехах. Он радовался бы им вместе с Вами. Он, возможно, управлял бы ими и был бы Вам полезен во многих отношениях. Я любил бы себя в Вас. Я любил бы Вас в себе.

О![395] Как мы оба были бы счастливы! Не отвечайте мне. У Вас нет ни единого возражения. То был бы курс нравственности, спекулятивной и практической философии и непрерывного удовольствия, коего недостает, дражайшая княгиня, Вашему воспитанию. Вы добавите весьма приятный эпизод в историю Вашей жизни: и Вы завершите мою всем тем, что может наиболее украсить весьма благородную и удачную карьеру.

Наша жизнь была бы как ни у кого другого. Ибо мы ни на кого не похожи. Когда Вы только вступали в свет, у меня не было бы больше надежд, чем сейчас. У Вас явно громоотвод на голове, который предохраняет от гроз. Впрочем, молния редко ударяет в сердце. У меня уже тогда не было юношеской одержимости, которая мешает изучить внешность.

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 7 июля [1805 г.][396]

Не моя в том вина[397]. Я искал женщину, более достойную любви, дражайшая княгиня. Я ее не нашел. Потому приходится возвернуться к Вам.

Не довольно ли Вы были красавицей во всей Европе? Приезжайте сюда и станьте душкой[398]. Любовь, а вернее то, что, как Вам известно, является ее наградой, заставит меня примчаться в Берлин; а дружба не может заставить меня проехать далее Дрездена.

Потому поезжайте все же в Дрезден, если здесь Вам не будет лучше. Приезжайте сюда очиститься от всех Ваших пакостей, ежели Вы таковые сотворили, невзирая на Ваши клятвы, что Вы будете верны мне и равнодушны ко всем остальным. Приезжайте пить воды Эгры в Теплице и подготовить небольшой премилый репертуар. Недавно армейским запретили играть в комедиях. Но я добился столь малого на армейском поприще и мне так славно помешали играть значительную роль на сцене мира, что, полагаю, меня не осудят за маленькую роль в театре Кристины[399].

Намедни я сам себя дурачил все утро: я не мог поверить, что господин Бейме, секретарь кабинета министров короля Пруссии[400], в карете с восемью лошадьми и восемью людьми, не был самим королем. Мне пришлось разоблачить его инкогнито: я был уверен, памятуя о его благодеяниях и о том, что я не переставал возвещать о моей к нему любви, что сие не придется ему не по нраву.

Как славно королева Неаполя[401] отделала Щербатова[402]! Приезжайте и заставьте меня погоняться за зайцем. Я устрою Вам милое жилище. Я хочу простереться у Ваших ног, кои покамест лобызаю, дражайшая княгиня, и люблю Вас более того, что мне любо.

Теплице, сего 7 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 25 июля [1805 г.?][403]

Вы понимаете, конечно, дражайшая княгиня, что я не нарушу ради Вас моей клятвы никогда не посылать писем тем, кто находится за четыреста или пятьсот шагов от моей постели. Но поскольку Вам, должно быть, смертельно скучно, Вы могли бы отправиться в Вену, а мне бы так хотелось, чтобы Вы прибыли во главе Вашей колонии и устроились на моей горе.

У меня даже нет желания сказать Вам, что я Вас люблю, ибо если сие не похоже на обмен признаниями в любви, то мое письмо превратилось бы в грамоту, жалованную за дурной вкус, а я не хочу посягать на Вашу честь. Ради нашей с Вами чести у меня даже есть желание велеть начертать на моей могиле «Здесь покоится тот, кто был по нраву княгине Долгорукой, супруге князя Василия». Вы советуете мне сие? Разве не лучше сделать так, чем свидетельствовать всему миру о Вашей хладной добродетели и опрометчивой, воплощенной суровости?

После Вашего отъезда Теплице на семь часов без перерыва превратился в звенящий[404] и пляшущий остров, неслыханно блистающий обнаруженными в нем красавицами. Мои австрийские офицеры, руководимые моими валлонскими офицерами, дали вчера великолепный бал. Зал был весь в цветах. Турецкая музыка — в течение ужина, сервированного на столе на восемьдесят приборов и еще на сотне столов вокруг. Наш славный герцог Альберт[405] в качестве сына польского короля танцевал полонез, выделывая все па прежних времен.

Поверьте мне, дражайшая княгиня, вернитесь к нам, не стыдитесь покинуть Эгру как [излишества]. Расстаньтесь и с Вашими заблуждениями и любите меня не умом, ибо таковой отсутствует, но безумно. Обнимаю моих дражайших любезных князей и бесценного аббата. Не желая хвалить Вас, я вынужден признать Ваше благоразумие и сердечное к ним отношение.

Теплице, сего 25 июля

Принц де Линь Е. Ф. Долгорукой, Теплице, 30 июля 1805 г.[406]

Я славно спал. Я не пролил ни единой слезы и на следующий день, то бишь нынче, в ясном уме, проходя мимо домов, где Ваши путешествия давали мне пищу для забав и где последнее из них внушило мне любовь к Вам, я почувствовал нечто необычайное. Люблю ли я Вас еще более, чем могу вообразить? Ну, что ж, в этом нет беды. Судя по тому, как обстоят дела, два-три моих чувства будут всегда удовольствованы в вашем обществе, дражайшая княгиня, и я не соскучусь. Мне будет жаль Вас, если Вам откажут в такте и вкусе: покамест же я скажу себе: она играет с любовью, это месть дитяти. Тут-то она и поймается.

Когда, после того как Вам придется попоститься из‐за отсутствия восхвалений, поскольку мои для Вас — ничто, и, обшарив всю Вену, Вы возьмете меня за неимением лучшего, то будет для меня бесчестьем. Но я не гордец. Я испью мой позор в чаше сладострастия. Вы у меня в голове, в сердце и повсюду. Мне хватает ума остановиться, когда я вижу вещи невозможные; но таковых нет: их заменили бесчисленные возможности, удобные случаи и огромная пустота, о коей я Вам объявляю.

Маловато для всевозможных успехов. У Ваших ног среди прочих будет Пейджет[407]; но наследовать двум-трем козявкам дурного тона не польстит Вашему самолюбию: и потом Вы узнаете, что он любит другую и что на него всякий раз находит причуда жениться. Вы станете прекрасной Арсеной, я стану инкогнито вашим угольщиком[408].

Чем больше Вы будете твердить о странности моей поздней любви, тем легче Вам будет вознаградить ее. Этому никогда не поверят. Никто не знает, что такое купить друга ценой мнимой жертвы, и ценой чего еще? Разделенного удовольствия, доверия и веселья. Вы меня всегда воодушевляли. Я увидел Вас как первую женщину.

Ныне я люблю Вас как самую желанную. Я почитал Вас как мужчину и обожал как божество. Сделайте так, чтобы я любил Вас как друга после того, как чувству дружбы предшествовало другое.

Я попросил бы у Вас любви, если бы мог внушить ее: но она никогда бы не дала мне власти над Вашими прелестями. Сие могло бы быть следствием легкого интереса, благодарности, любопытства, шутки, своенравия, праздности и того, как я Вам говорил, дражайшая княгиня, что должно было произойти лишь три-четыре года назад и чему я окажу честь.