Принц Шарль-Жозеф де Линь. Переписка с русскими корреспондентами

Он облыжно уверяет, что я не захотел ею воспользоваться, и тотчас сочинил эпиграмму на Ланжерона.

Его ноэли прелестны; я рад, что он забыл о моих персонажах; да, кстати, вот эти для Вас:

Кто в уголке укромном? Мария хочет знать. Не стоит быть столь скромным, Вдали от всех стоять. Тому ль стыдиться, кто снискал, скажу без лести, И Муз, и Граций благодать? Нет, должен он пред нами встать На самом видном месте[186].

Если бы я знал какой-нибудь недостаток у графини де Варжемон, был бы и для нее куплет, но вместо этого я приветствую ее в прозе и имею честь засвидетельствовать свое почтение. Вы доставили мне превеликое удовольствие.

Все мое семейство благодарит Вас, Вы были Титом нашего утра. Жаль, что приступ ревматизма не заставил Вас остаться на весь день. Примите, любезный граф, новое изъявление моих чувств и должного к Вам почтения. Если наш друг Бюлер[187] приедет сюда, как мне хотелось бы, а не в Карлсбад, мы будем иметь удовольствие поговорить о Вас.

Теплице, сего 18-го.

Княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792–1862)

З. А. Волконская была дочерью князя А. М. Белосельского-Белозерского, автора сочинений на русском и французском языке, давнего и доброго знакомого принца де Линя. В 1811 г. она вышла замуж за егермейстера князя Н. Г. Волконского, сопровождала вместе с мужем Александра I во время его заграничных походов, несколько лет жила в Европе, посетила Теплице, Прагу, Париж, Вену, Верону, приобрела известность как исполнительница оперных партий на сценах домашних театров. В 1817 г. вернулась в Петербург, в 1824 г. переехала в Москву, где стала хозяйкой знаменитого литературного салона. Автор поэтических и прозаических сочинений, преимущественно на французском языке («Четыре повести», 1819, «Славянская картина пятого века», 1824). С 1829 г. до конца жизни жила в Риме, перешла в католичество.

Принц де Линь. Послание (черновой вариант)[188]

В отчизне вашей никому не внове, Княгиня, что ваш род известен сотни лет. Его исток любитель родословий, Вольтер, в глуби веков нашел с потерей малой: Законнорожденных в начале рода нет. Овидий, говорят, смазливый малый, Красавицами был обласканный поэт. Вздыхатель Юлии, достойный без сомненья, Ту, что звалась, как вы, он вмиг очаровал. От них тянулась нить до вашего рожденья. Наследникам свои он лютню передал, Познанья, вежество и дар стихосложенья. Но географию изъял из обученья. Ведь Кация[189] гора не там, где Геликон. Та Зинаида знала только склон, Откуда видела теченье Борисфена, Далекий чей исток зовется Иппокрена. Так величавой мы любуемся Невой, Что в чудной Ладоге берет источник свой. И никогда нотариус болтливый, Княгиня, ни о чем Не стал бы всем болтать.

Принц де Линь. Послание (окончательный вариант)

В отчизне вашей никому не внове, Княгиня, что ваш род известен сотни лет. Вольтер, Фернейский принц, любитель родословий, В глубокой древности его открывши след, Вам предков отыскал. Теряете вы мало: Законнорожденных в начале рода нет. Конечно, дабы избежать скандала И соблюсти божественный завет, Платон архиепископ это дело Уладил бы, покрыл влюбленных грех, Свершив обряд, как церковь повелела. Овидий молодой пленял стихами всех, На меланхолию тогда явилась мода. Близ Понта ярого, средь чуждого народа Той, что звалась, как вы, он был обворожен. Она стихи его певала. Ублажен, Он Юлию забыл другой любви в угоду И тезку вашу без труда прельстил. Гораций и Марон ожили в том, кто был Познаний кладезь, гармоничный гений. И вот настал черед и вашего рожденья. Наследникам своим он лютню передал, Любезность, грацию и сладость песнопений. Но географию изъял из обученья. Ведь Кация гора не там, где Геликон. А Зинаида та, что вам без завещанья Оставила талант, и вкус, и обаянье, Потом по-прежнему возделывала склон, Откуда видела теченье Борисфена, Далекий чей исток зовется Иппокрена. Так мы спокойною любуемся Невой, Что в чудной Ладоге берет источник свой. Вольтер был болтуном. Того нет и в помине, Чтоб я осведомил, любезная княгиня, Толпу, которая других судить не прочь, О том, что не блюла себя Эрика[190] дочь.

Князь Григорий Семенович Волконский (1742–1824)

Генерал-поручик (1780), генерал-аншеф (1794), генерал от кавалерии (1805), оренбургский военный губернатор (1803–1817), член Государственного совета (1817). Женился на княжне А. Н. Репниной. Участвовал в двух войнах против Турции. Командовал дивизией в армии Румянцева, затем состоял под началом Потемкина, потом командовал корпусом в армии своего тестя Н. В. Репнина. За победу при Мачине (1791) был награжден орденом Св. Георгия IІ степени.

В письме, составленном по приказу фельдмаршала Румянцева, преувеличенная вежливость и лесть подчеркивают решительный отказ.

Г. С. Волконский принцу де Линю, Цецора[191], 14(25) ноября 1788 г.[192]

В лагере в Цецоре, 14 ноября

Вы хотите, любезный принц, чтобы я выдал секрет господина маршала; не зная его, пришлось выдать Ваш: пришлось вручить очаровательное письмо, кое я имел честь получить от Вашего Высочества. Вот собственные слова Его Превосходительства:

Если бы все соответствовало моим желаниям, я бы ускорил отъезд в Яссы, дабы скорее и лучше насладиться удовольствием, всегда для меня новым, видеть принца; однако только что полученные донесения отдаляют вожделенный миг; и поелику я не могу точно назвать конечный срок пребывания моего в лагере, я был бы бесконечно рад лично засвидетельствовать мои сожаления Его Высочеству, если бы не боялся подвергнуть опасности его драгоценное здоровье.

Я совершил бы великий грех, любезный принц, если бы не думал постоянно про себя о продлении дней жизни нашего героя, покровителя и благодетеля — из уважения, почитания, личной преданности, благодарности. Однако я бы упал в глазах его, признавшись ему в том.

Вы знаете, любезный принц, и все знают, что самолюбие — жертва, которую ценят менее всего; что даже осмелиться нельзя напомнить ему обо всем, что он делает всякий день для родины, на благо армии и всех нас, гордых тем, что служим под его началом.

Если я дурно справился с поручением, которое имел честь получить от Вас, простите меня, любезный принц, извините меня. Но я искренне ценю доверие Ваше и память обо мне. Я исполнен искренним восхищением достоинствами Вашими, ставящими Вас превыше всех, глубокой привязанностью, что Вы так легко пробуждаете, и совершеннейшим почтением, с которым я имею честь пребывать, и прочая.

Светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын (1771–1844)

Сын В. Б. Голицына и Н. П. Голицыной, урожденной Чернышевой (прототип пушкинской Пиковой дамы). В 1782–1790 гг. учился в Страсбурге вместе с братом Борисом, с родителями путешествовал по Европе и жил в Париже. Участвовал в войнах против Франции и Швеции. Генерал от кавалерии (1814), московский генерал-губернатор (1820–1844), член Государственного совета (1821). Женился в 1800 г. на Татьяне Васильевне Васильчиковой (1783–1841). Масон. Печатал труды на французском.

С принцем де Линем Д. В. Голицын виделся в Вене, видимо между 1809 и 1812 гг., когда, уйдя со службы, путешествовал по Германии и слушал лекции в университетах.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][193]

Не правда ли, любезный князь, что Вы сможете приехать завтра с милейшей княгиней, любимой здесь так же, как Вы, отобедать у меня на горе[194], дабы взглянуть на мир сверху вниз.

Вам понадобятся только коляска с двумя лошадьми и час с четвертью на дорогу. Вы доставите мне огромное удовольствие. Вас любят, уважают, грустят в разлуке и хотят видеть вновь. Я во главе, любезный князь, всех, кто нежно привязан к Вам.

В пятницу утром.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][195]

Любя князя и княгиню, я не хочу им досаждать и из‐за погоды и дорог с глубоким сожалением освобождаю от данного ими обещания, тешившего меня. Надеюсь по крайней мере увидеть их сегодня вечером и прошу их принять уверения в моей нежной, почтительной и вечной приязни.

В субботу.

Принц де Линь Д. В. Голицыну, б. г. [Каленберг, > 1809 г.][196]

Я слишком рано испугался, любезный князь. Вот что значит быть скверным генералом, за неимением практики.

Распогодилось, небо ко мне благосклонно. Будьте и вы благосклонны, любезный князь и княгиня. Приезжайте ко мне на гору. Через Дёблинг и Гейлигенштадт.

Граф Федор Гаврилович Головкин (1766–1823)

Дипломат и литератор, Ф. Г. Головкин был внуком А. Г. Головкина, полномочного посланника в Голландии (1731). А. Г. Головкин не вернулся в Россию, так как его брат, вице-канцлер М. Г. Головкин, был сослан в Сибирь после воцарения императрицы Елизаветы Петровны. А. Г. Головкин был женат на Катрин-Генриетте Дона де Феррасьер, из семьи французских протестантов. Все их дети и внуки были крещены по протестантскому обряду. Отец графа Федора Головкина Гавриил Александрович, носивший имя Габриэль-Мария-Эрнст (1731–1800), стал генерал-лейтенантом на службе в Голландии и женился в 1765 г. на представительнице знатного голландского рода. Ф. Г. Головкин, обучавшийся в Берлине, приезжает в Россию в 1783 г., где он с 1775 г. числился на военной службе, и становится камер-юнкером и сержантом Семеновского гвардейского полка. Участвовал в войне со Швецией как адъютант генерала И. П. Салтыкова. В 1794–1795 гг. — посланник России в Неаполе. Из-за его сатирических стихов, компрометирующих королеву Марию-Каролину, был отозван со своего поста Екатериной II и сослан в Лифляндию. После воцарения Павла I вернулся в Петербург и был назначен придворным церемониймейстером. В царствование Александра I жил в основном за границей: в Германии, Австрии, Франции, Италии и Швейцарии, где он окончательно поселился. Издал на французском языке роман «Принцесса Амальфи» (1820), публицистический текст «Иностранец к французам» (1814), трактат «Воспитание в его отношении к правительству» (1818), а также «Разные письма, собранные в Швейцарии» (1821), где были опубликованы в том числе неизвестные письма Вольтера и Ж. Неккера. Мемуары Ф. Г. Головкина вышли в 1905 г. под названием «Двор и царствование Павла I: Портреты, воспоминания и анекдоты». Его жена, Н. П. Головкина (урожд. Измайлова; 1765–1849), написала два романа на французском языке. Принц де Линь сочинил куплеты в ее честь.

Граф Головкин в воспоминаниях оставил язвительный портрет принца, в стиле самого Линя:

Шарль, принц де Линь и князь Священной Римской империи, был испанским грандом первого класса, кавалером Ордена Золотого руна, командиром немецких гвардейцев Императора, фельдмаршалом и т. д., что в сочетании с высоким происхождением, значительным состоянием, пущенным по ветру, большой гибкостью и веселостью, нравственностью в зависимости от обстоятельств и многочисленными путешествиями сделало из него то, что обычно называют большим вельможей и одной из тех знаменитостей, коим недостает только таланта и признания. Он провел молодость между Венским двором, который из политических соображений отличал бельгийцев, и двором Версаля, где король и принцы называли его не иначе как Шарло. Иосиф II, предпочитавший услуги людей посредственных, полагая их более покладистыми, и любезных, как более способных вкрасться в доверие, использовал его в особенности для ведения различных переговоров с Россией, считая, что от его мнения всегда можно откреститься, и в армии, где тот проявлял доблесть и предприимчивость, поскольку видел в нем генерала, которого можно окружить равными по званию и даже теми, у кого он окажется в подчинении, при том, что его это нисколько не заденет. Господин де Линь был высокого роста и хорошо сложен, лицо его, видно, было красивым, хотя и несколько женственным. В двадцать лет он, наверное, походил на того, кого принято называть фатом. При первой встрече его манеры были прекрасными и величавыми, но на следующий день поражали своей развязностью. Он говорил и делал вещи, которые никак не соответствовали его имени и еще более — его званиям. Его неряшливость притязала на оригинальность. На его горе[197] близ Вены, любимом его местопребывании после потери Белёя и поместий в Нидерландах, царили крайний беспорядок и убожество, и если его не призывали дела, он покидал постель только к обеду, туда забредали осел или коза, а он, взлохмаченный, поручал заботу о своей прическе проворным перстам камердинера или мулата-наперсника. Опрокинутая чернильница, неразборчивые и покрытые помарками рукописи уведомляли вас о том, что он предавался сочинительству, но его писания, будь то в прозе или в стихах, отличались совершенной посредственностью. Его любимая дочь Кристина, принцесса де Клари, «единственная», как он говорил, «кто была действительно от него», сидя в уголке за расшифровкой и переписыванием его рукописей или возле него, лакомясь фруктами и не переставая попрекать его за то, что он говорил, дополняла картину. Его произведениям не было числа, и госпожа де Сталь с невероятным трудом составила из них два тома, ибо даже анекдоты, которые могли добавить им занимательности, были плохо рассказаны.

Когда было решено, что Фридрих II направит в Петербург своего наследника, Венский двор послал туда принца де Линя, приказав ему расстроить планы именитого участника переговоров, который, будучи от природы застенчивым, выехал к тому же из Берлина с весьма мучительным недомоганием, в каковом он не решился признаться королю, своему дяде. Спустя несколько дней после прибытия наследный принц посетил Академию и от обилия речей, от вида минералов, воинских доспехов и эмбрионов в банках упал в обморок. Принц де Линь тут же садится в карету и летит во дворец. Екатерина, узнав, что он находится в ее апартаментах, велит ему войти и спрашивает, отчего он так скоро явился. «Увы, Государыня! Я сопровождал принца Прусского в Академию и, когда увидал, что он от обилия знаний потерял сознание, поспешил уведомить об этом Ваше Величество». Эта шутка и множество других словечек того, кто в остальном не вызывал приязни, позволили Венскому двору полностью достичь своей цели.

Иосиф не так быстро схватывал смысл шутки, как его славная сестра в России. Вернувшись весьма недовольным из Нидерландов, он пожаловался принцу де Линю на недружелюбие фламандцев. «В конце концов я желаю только их добра». «Ах, Государь! Поверьте: они в этом совершенно убеждены». Император не понял игру слов, которые спустя три недели облетели всю Европу[198].

Стихи

Ф. Г. Головкин принцу де Линю[199]

При Александровом дворе не стану Выпрашивать оков иль фимиам курить. К иным благам стремитесь неустанно! На них я смог глаза открыть. Хочу сравняться с мудрецами И жить лишь в обществе природы и друзей. Тщеславье позабыв, не знаясь с гордецами, Быть может, обрету я радость давних дней. В вас вижу образец, которого нет краше: Вы счастливы, хоть рок порой вас не щадил. И было б храмом сердце ваше, Когда бы в нем амур лукавый не царил. Сего чуждаясь заблужденья, Зачем бы я его потщился осудить? Кто юности и наслажденья Нашел источник, тем мы можем все простить. Карлсбад, сего 13 июля 1806 года

Ответ принца де Линя[200]

С твоим возвратом небо просветлело. И ты, из Теплице негодный дезертир, В моих объятиях обрящешь снова мир. Тебе Швейцария, надеюсь, надоела. А родиной своей, прошу, пожертвуй смело. Постарше, чем Гефестион[201], Моложе, чем Парменион[202], Ты Александров двор предай, мой друг, забвенью. Моих же четырех сортов Детей и мой укрась гостеприимный кров. Тебе давно пора обосноваться в Вене.

Ф. Г. Головкин принцу де Линю

Прощание с Теплице[203]

Долины мирные, пора покинуть вас, Здесь Эпидавра бог, Церера и Помона Обильной жатвою мне радовали глаз. Здесь Линь[204] из года в год поет неугомонно На ложе лавровом и славу, и любовь. Увы, не стану я идти вслед за Титиной[205], По тропам, средь цветов блуждая вновь и вновь, Обласканным не быть мне милою Кристиной[206]. Советом, дружбою меня не ободрят Клари, отец и сын[207]; на радость неизменно Всем жителям они здесь с кротостью царят. Прощаюсь я с тобой, предел благословенный, Где в неге, посреди бесхитростных забав В однообразии нам все как будто внове, Где чудом я обрел желанное здоровье, К истоку радостей живительных припав. Одно мгновение — и милый сон умчится. В то время, как пишу, мой приговор вершится. Порой с трудом взойдя на гребни ближних гор, В восторге я смотрел, как дивная природа Бескрайний, красочный являла мне простор. И, на гранитный трон воссев близ небосвода, Я тучные стада и подданных считал, Потоки направлял в безводные долины, Изгибы ручейков и пашни рисовал, Повелевал разбить цветущие куртины, Да служат яркими границами садов, И, оплетя стволы, как стройные колонны, Простым венком чело украсив пастухов, Сияют их цветы в беседке затененной. И ум, и сердце я всегда звал на совет, Я правил как отец и, жизнью умудренный, Знал, что достаток, вкус, без коих счастья нет, Всегда украсят мой приют уединенный. Порой минувшего найти желая след, Я с трепетом вступал в священные дубравы, Где словно времени остановился ход И в сумерках донжон, свидетель ратной славы, Нам достопамятный урок преподает. Я в ужасе бродил под сводами меж терний, Где видятся вожди, поверженные в прах; Я слышал стоны их, я вопрошал их тени И словно с ними жил в промчавшихся веках. Развалины сих стен со мною говорили, От эха гулкого я, вздрогнув, замирал И, воздохнув о тех героях, что почили Во мраке гробовом, скорее прочь бежал. Порой хотелось мне вернуться в наши годы. Как не восславить нам героев наших лет! Я легендарные воспоминал походы Того, кто множество здесь одержал побед[208]. В полях Богемии его влекомый славой, Я шел за Фридрихом, что путь мой направлял. Он, на поверженных взирая величаво, Увенчан лаврами, победы воспевал. Порой во власти дум и вдохновенной лени В мой тихий уголок укрывшись ото всех, Свободный от страстей, иллюзий, заблуждений, Не внемля голосу соблазнов и утех, Богине мудрости я посвящал занятья, В воспоминаниях отраду находил, Старался разумом прошедшее объять я И мысль свою в слова облечь по мере сил. Но чаще, признаюсь, я с лирой на поляне, Увенчан лозами, утехи воспевал, Всей нашей жизни цель, единое желанье, И гармоничный звук округу чаровал. Порхали стаи птиц и волновались воды, Расцветшие цветы овеивал зефир, И, славя радость, я был братом всей природы, Для наслаждения тогда жил целый мир. Промчалось все, уж нет Цереры и Помоны; Светило дня от нас уходит на ночлег, Из сумрачной дали подули аквилоны И скоро гребни гор покроет белый снег. Земля обнажена. Природа, коченея, Теряет прежний вид в печальном полусне. Свои целебные источники Гигея[209] Скрывает медленно в скалистой глубине. Пора прощаться мне с утехами, венками, Час увядания, бесславья настает. Быть может, буду я, увы, забыт друзьями. Что ж мне останется? Унынья тяжкий гнет.

Принц де Линь. Ответ на прощальные стихи господина графа Головкина[210]

Пора с прелестными проститься вечерами, Венчавшими все дни, подаренными вами. Искусства — в трауре, умелый карандаш Не набросает нам окрестностей пейзаж. Изящный клавесин, чье стройное звучанье Сопровождало столь привычно голос ваш, Отныне предпочтет унылое молчанье. Готовы наши все источники застыть И нас горячих ванн и радостей лишить. То кресло, в коем вы всегда по окончаньи Игр Талии о них судили, пустовать Останется. Перо, что гения призванью Служа, все грани чувств могло передавать, Конечно, выскользнет из слабых рук другого. Да кто бы вашего пера коснуться смел? Вы в неге, в праздности вершите столько дел! И тем катаниям не повториться снова, Которыми развлечь был вас любой готов. Одни усталые возницы будут рады Распрячь блистательных, горячих скакунов И ваш отъезд почтут нежданною наградой, А нам всего на миг без вас остаться жаль. Итак, блеснет заря и унесет вас вдаль. Нас обрекаете на мрачные стенанья, Нам оставляя скорбь и наши души раня! Напрасно силюсь я унять мою печаль. Порою обходя окрестные долины, Встречая груды скал, пастушек и руины, Умели вы смягчить их хладные сердца. Чарует нас ваш дар писателя, чтеца! Ваш вкус, любезный граф, для нас — законодатель. Вы — мой учитель, друг, а я — ваш обожатель! Взгляните на Кристин, внемлите их слезам И, умоляю вас, скорей вернитесь к нам.

Графу Головкину; прикреплено к его собранию стихов

Немило слово мне германское штамбух, Альбом латынью режет слух. А в книге сей писать не всяк решится. Ужель мне о тебе суждения лишиться? Нет, нет, упрочу память чувств и дум, Приязни прочной здесь навечно. Головкин в сердце у меня. А вкус и ум — В согласии с сей склонностью сердечной.

Принц де Линь графу Федору Головкину

В ответ на весьма прелестные стихи[211]

Нет, нет, не думайте, что жалкий фимиам Уму и глупости курю я в равной доле; Мне б дым разъел глаза. Скажу я слово вам, Что слога чистоту мне не поддержит боле, Но все ж пришло на ум. Вот: якаю я вволю. Любовь к себе искать повелевает нам Одни любезные предметы и созданья. Вольтер для русского хвалы нашел в преданье. «Овидий в Скифии, в изгнанье, — он сказал, — Отцом стал отпрыска, что род продолжил славный. Я знаю: вы — его наследник полноправный. В объятьях северных вас праотец зачал»[212]. Я б рассказал о вас намного лучше, право, У вас не счесть даров, чтоб увенчаться славой, На службе, на войне вы можете стать всем, Но Эпикуру вслед хотите быть никем. Екатерины друг и верный подопечный, Воспоминанье вы о ней храните вечно. Посредственность мила, с ней ладить всяк готов. А вам среди глупцов легко найти врагов. Претит соседство мне с такими господами, Я на Парнас стремлюсь, где буду рядом с вами.

Фрагмент послания графу Федору Головкину в стихах и прозе[213]

Как мне сия приятна мина, Где благодушие царит, Лукавство легкое — невинно И доброты не утаит. Улыбка, ваш залог успеха, Всегда достоинство хранит. Когда ж вы шутите — потеха Нам ваш невозмутимый вид. Вам уготовано судьбою Смешенье разных стран являть. Вы ангел ликом и душою, И вам даров не занимать. Вам легкость подарили галлы, В вас есть сметливый ум славян, Батавов здравый смысл немалый, Глубокомыслье англичан. Камзол ваш, что расшит в Валере[214], Ворчанье ваше, милый смех, Ленивца утро в интерьере Особняка, прелестней всех[215], Приходят мне на ум всечасно, В тиши покоя не дают. Как подошел бы, вижу ясно, Вам на моей горе[216] приют. Когда б отъезд вам предписала Полиция де Ровиго[217], Здесь с нами, не грустя нимало, Вы зажили бы ого-го! Не надо вам напоминать Героев прошлого свершенья. Здесь некогда поляков рать Смогла в неудержимом рвенье Турецкое кольцо прорвать И даровать свободу Вене. На праздность вознегодовав, Потом мы, камальдулов[218] кельи У сих бездельников забрав И их жилища приубрав, Отпраздновали новоселье.

Письма

Ф. Г. Головкин принцу де Линю, б. г.[219]

Суббота, 27‐е

Благодарю Вас, принц, за книги, которые Вы любезно дали мне почитать; но сколь различно я с ними простился! Я сказал нежное «до свидания» детищу всегда плодовитого и блистательного вдохновения, коего даже небрежности кажутся оригинальными, но я, конечно, выгнал вон гадкого маленького бастарда Макиавелли, жалкий плод злобы и фанатизма. Я даже склонен предположить, что сей якобы министр был всего лишь безвестным писакой, подкупленным врагами Леопольда[220], дабы встревожить и взбудоражить все окружающие его партии. Если бы министр, придерживающийся подобных принципов, и впрямь существовал, то он бы не утерпел и выдал себя. К сожалению, только бездарных и тупых советников узнают, когда зло уже сделано; мерзавец всегда сделает меньше зла, чем глупец, ибо мерзавцев вешают, а глупцы уходят в отставку с хорошим пенсионом и насмехаются над нами. Полагаете ли Вы, что переводить немцев значит оказывать им услугу, да и французам тоже? Вот сомнение, каковое я смиренно предлагаю разрешить вашему всемогуществу в области доброго и прекрасного. Коли бы я посмел, то поделился бы как-нибудь с Вами кое-какими мыслями по сему вопросу, ибо он меня уже занимал. Довольно Шиллеру того, что Вы сочли его достойным вашего пера[221].

Признаюсь, я был даже удивлен вашим беспристрастным суждением. Не всем даны превосходство и непредвзятость; прежде надобно их проявить и в других обстоятельствах. Большинство немецких трагедий — драмы только по форме. В сущности, это диалоги на тему исторических событий. Когда же решили избежать сего недостатка, то стали сочинять исторические романы, страдающие противоположным изъяном: смесью исторической правды с играми воображения. Или нет средства найти золотую середину и представить нам великих людей, перенеся нас в самые интересные эпохи их жизни и заставив их действовать посредством речей и диалогов?

Избежав, с одной стороны, строгих условностей драматического искусства, а с другой, бесчисленных исторических подробностей, возможно было бы дать сжатый и точный портрет великих людей в самые занимательные эпохи их общественной и личной жизни. Вот что составляет одну из самых чувствительных прелестей Плутарха, мемуаров, изобилующих анекдотами, и вообще всех сочинений, позволяющих нам увидеть человека вблизи. Мне нет надобности говорить Вам, кому я предназначаю сие предприятие как самому достойному и способному его свершить, но при одном условии: он должен великодушно пожертвовать теми очарованием и превосходством, коими проникнуты все его слова и мысли, и спуститься на уровень сих действующих лиц. Сойдет, если Вы найдете мне подобного Вам; покамест же позвольте мне, дорогой принц, питать лишь к Вам чувства самого глубокого почтения и самой нежной привязанности.

Головкин

Принц де Линь Ф. Г. Головкину [Кальтенберг[222], 11 апреля 1805 г.][223]

Хотите знать, что я делаю и что буду делать? Спросите нашу княгиню. Хотите знать, кого я и впрямь люблю больше всех? Посмотритесь в зеркало, состройте хорошенькую мину и выпейте за Ваше здоровье. Вы еще недостаточно глупы, чтобы отправляться в Голландию, Вас сожгут как колдуна, дорогой друг, или примут за комету, чей хвост напрасно станут искать. Нежные звуки Вашего голоса настроят против Вас всех лягушек[224], а примкнувшие к ним жабы умертвят Вас[225].

Наша Жанна, которая не была безумной[226], поскольку она сочеталась браком с Головкиным[227], принесет Вам несчастье, как моя прабабка Нассау[228], к коей в подобном положении я так некстати взывал; она стоила мне пятидесяти ударов короткой саблей полицейских. Ваши голландцы, весьма далекие от греков, заподозрят, что Вы стали греком[229] в России. Любимец Фульды[230] не придется им по нраву. Любимец Аполлона их встревожит. Префект станет обращаться с Вами, как начальники коллежей, которые пороли смазливых мальчиков. Ваши два красивых бархатных камзола, в особенности алый, будут составлять контраст с коричневым одеянием бургомистров, а Ваш благородный и важный вид входящей в зал знатной особы и завсегдатая двора Людовика XIV — с угрюмым видом, как я предполагаю, господина Шиммельпеннинка[231], чье слишком длинное и не слишком благозвучное имя наводит на меня скуку в газетах.

Пошлите вместо себя вашего зятя господина де Брюжа[232] в качестве моряка, который образумит их всего одной рукой. Передайте ему все ваши полномочия и, не будучи без ума от морских купаний, приезжайте просто принимать ванны в Теплице, кои Вы так славно восхвалили и кои Вас пленили. Или Вам надо всегда говорить, как я говорю в подходящем случае, что Вы лишены здравого смысла? Вас и впрямь следует признать любезнейшим на земле человеком, и на такое с Вами не дерзнешь. Сие звание выгравировано Вами, а мной напечатано. Что же делают Ваши русские, марширующие вкривь и вкось и никогда не доходящие до цели? Из всех посланных ими нот можно составить оперу. Как жаль, что лед приковывает их к берегу! Европа — бал-маскарад, где немногие узнáют друг друга. Ваш кузен-китаец[233], любезный, остроумный, великолепный собеседник, весьма преуспел в Вене. Преуспейте так же, мой дорогой идол Теодор, коего израильтяне боготворили бы более, нежели своего золотого тельца, а император Пекина, возможно, — подобно тем, кто приходит его лицезреть. Если сей император может сочинять стихи о чае, как тот, кому написал Вольтер[234], то он должен любить Головкиных! Не курит ли он нынче в моей бедной маленькой обители, ибо я пишу Вам 11 апреля с моей горы? Сие невиданно, а я, бросивший курение и воскурение, прихожу в бешенство. Боги завидуют моему удовольствию, когда я даю Вам повод подумать обо мне.

Вот совсем другая неприятность: то моя славная Кристина. Я дрожу от страха, что она поручит мне послать множество нежностей, да, господин граф, нежностей, как бы Вы ни негодовали и ни кусали красивые пальцы Ваших красивых рук. Я целую их и лечу в объятия моей более чем половины.

Принц де Линь Ф. Г. Головкину [1808 г.][235]

Чувствуете ли Вы, подобно мне, удовольствие не быть ничем по той причине, что Вы что-то из себя представляете? Думаю, что Вы сим гордитесь так же, как и я, ибо гордость мешает впадать в гордыню, и я не вижу трона, кроме вознесенного над четырьмя краями света, который мог бы удовлетворить мое честолюбие. Слава, к примеру, сколько она длится, и не притязают ли на нее, не приуготавливают ли ее те, кто о ней понятия не имеет? Полагаю, что если бы я родился заново, то стал бы зодчим, ибо моя слава была бы столь же прочна, сколь мои сооружения; блистательнее не может быть, к примеру, у первого танцовщика оперы, ибо нельзя будет сказать, что это случай или какой-нибудь адъютант управляет моими ногами. Я бы тут же получил зараз и почет, и деньги. За исключением некоторых городов, где есть двор, кофейни и газеты, четыре стороны света не знают ни властелинов, ни генералов, ни герцогов, не помнящих родства[236], ни графов.

У них благородный вид, когда они походят на Вас. Торговка зеленью не приняла бы Вас за фессалийца[237], и никто — за беотийца, а в Париже скорее приняли бы Вас за призрак, чем поверили, что Вы там никогда не были[238]. Скажите, что Вы были камергером и немного воином, фаворитом Франциска I, дружком Генриха III, но не оскорбляли целомудрия, входили в общество Людовика XIV и госпожи Генриетты де Мортимар[239], госпожи де Лафайет[240], Нинон[241] и т. д., и никто в сем не усомнится. Я и впрямь верю, что Вы Сен-Жермен[242], который вместо того, чтобы уныло брести на свадьбу в Кане, подслушивал под дверями Рима и Афин. Если я встречу Вас в долине Иосафата, то услышу, держу пари, как Вас приветствует славная компания этих двух краев[243]. Напрасно Вы напустите на себя непроницаемый вид, благородный, спокойный и безмятежный, Вы не сумеете ничего возразить.

«Гораций, скажете Вы, или мой дорогой Алкивиад, с одной стороны, у меня жена, с другой своего рода мать, с третьей — тетка; надо было их щадить, дабы еще иметь возможность делать всем добро. — Так ты богат? — Нет, господа, помилуйте, я оставил все сие и вместо денег у меня, мой дорогой Гораций, есть Ваша aurea mediocritas»[244]. Пусть она позволит Вам приехать и освободить меня от посредственностей, коих я встречаю повсюду, а нашему Теплице — позволит видеть Вас каждый год.

Пишите мне, мой дорогой Севинье[245]; пусть я буду Вашим Корбинелли[246] или кем Вы пожелаете. Какая радость, когда узнаешь Ваш почерк, свечи и очки приходят в движение… это в моей душе я чувствую движение, а мой ум ликует. Наши знакомые tutti quanti[247] передают Вам тысячи пожеланий. Перенесите все Ваши чувства благодарности и дружбы, почти любви, на меня.

Принц де Линь Ф. Г. Головкину, б. г.[248]

Звезду севера, неподвижную звезду, видную отселе или из окрестностей, Вы, стало быть, превратили в комету. Если бы и впрямь было так, то я бы, как при встрече с волком, увидел хотя бы ее хвост и порадовался. Какую радость находите Вы, носясь по горам и долам? Лучше быть планетой, как мы, на наших целительных водах. Вы созданы для нас, мы созданы для Вас. Вы любите нас в сто раз более, чем Вы думаете. Из страха обидеть Ваш желудок, Вы обижаете Ваше сердце и Ваш ум, воображая, что оголодаете, но, проехав пятьсот лье, я увидел странный город, и здесь всего в изобилии, хотя и дороговато, безумно дорого, ибо мудрецы похожи на Вас [и им благоприятствуют внешний облик и кредит][249].

Я вдруг ощутил потребность в том, чтобы меня почитали. Мне остается только воинская служба. Я посвятил себя моему полку и отправился в Польшу на поиски успехов в казарме и в обществе. Я увидел магию сельских пейзажей [1 слово нрзб], коими в первый день восхищаешься, а назавтра они нагоняют на тебя скуку, ибо привлеченная празднествами толпа исчезает и никого не остается. Не избавлю Вас в качестве горького апельсина от давних политических пересудов, которые вынудили принцессу [1 слово нрзб] взять на себя обязательство, вследствие коего я до сих пор сокрушаюсь о том, что должен был выплатить за счет моих владений в Эно[250] две значительные суммы ее горничной и интенданту. Как при сооружении здания закладывают первый камень, так, разрушив его, она сей камень вынула. Но я в восторге от Вашего сладкого апельсина. Приезжайте лучше воссесть под тенью апельсиновых дерев, напоминающих о Вас, они заменяют плакучие ивы, оплакиваемые нами.

Столь же восторженное желание [1 слово нрзб] какой-нибудь герцогини, чистой сердцем, свежей телом и умом. Вы найдете нас здесь всенепременно. Как Вы поживаете, все ли по-прежнему, а к примеру, мой Клари не может выбрать, ворча и наводя лорнет, между фиолетовой полоской и светло-зеленой краской, коей надо выкрасить потолок в прихожей. Прошу прощения у всех тех, кого крестная забыла пригласить на чай. Лоло[251] рисует без затей [2 строки зачеркнуты, нрзб] деревья, лица.

На наших балах больше не танцуют, а на концертах не поют с тех пор, как Вас на них нет. Природа мертва; газон кажется мне не таким зеленым, а наши два пруда не такими чистыми, как в прошлом году.

Что до нашей ученицы[252], то она, как никогда, умна с умными людьми, но гораздо глупее с глупыми, например со мной, с коим она говорит только рифмованными строчками, и какие рифмы! Ее замучили друзья, и недавно она спросила крестную: «Отчего меня так любят?»

Приезжайте сочинять стихи вместе того, чтобы писать Вашу жалкую прозу в Stammbuch[253] барона***[254]; приезжайте помешать распутству госпожи д*** и ее конюшего, который, как скрипка, сопровождает ее, когда она ездит верхом и играет на клавесине; приезжайте утяжелить Ваш слишком легковесный для голландца ум в обществе господина и госпожи де***; приезжайте заговаривать со мной, когда я возле той, кого люблю.

Намедни одна графиня сказала мне: «Что Вы делаете? Вы погубите меня, я себя не узнаю; ежели моя добродетель не выдержит, ежели Вы ее не уважаете, то по крайней мере уважайте то состояние, в коем я нахожусь…» «О да», — ответил я и сбежал, как это обычно делается, когда самолюбие не утрачено.

Если бы Вы отправились вместо Вашего кузена в Китай, мой кузен, то, сдается мне, я поехал бы с Вами. Сколько китайской чертовщины Вы бы привезли Вашей родственнице, ангел и отец демонов!

Будь у Вас здравый смысл или родственные чувства, Вы бы поведали мне, как Ваше здоровье, ибо мне это не безразлично. Мне хорошо известно, что Ваш ум в порядке, но Ваше тело? Сообщите мне немедля, как оно поживает; можете не говорить мне: «Я Вас люблю, Вы меня любите, мы друг друга любим», ибо я в этом вполне уверен. Да, любезный крестный и родня, Вы в моем сердце и на всю жизнь. Но не будьте столь молчаливы. Вот тот час, когда я вижу, как Вы заходите, румяный и покрытый пылью, после смехотворной прогулки, или в башмаках, покрытых росой наших лугов. «Отчего Вы не присаживаетесь?» — спросил я вчера во время спектакля у Вашего врача. «Дабы меня было видно издалека, ответил он мне, если знатные особы пошлют за мной…» — Прощайте!

Барон Фридрих Мельхиор Гримм (1723–1807)

Ф.-М. Гримм начал свою литературную карьеру в Германии, но скоро перебрался в Париж, познакомился с энциклопедистами и подружился с Дидро. Журналист и литературный критик, он снискал успех, рассылая свою «Литературную корреспонденцию» (1755–1773) европейским монархам и князьям, в том числе в Германию, Россию, Швецию, Польшу. Посланник герцога Саксен-Готского в Париже, он получил титул барона Священной Римской империи (1772). Дважды съездив в Россию (1773–1774, 1777), Гримм пришелся по душе Екатерине II, стал ее доверенным лицом во Франции и до самой ее кончины поддерживал с ней постоянную переписку, деловую и доверительную. Во время Революции он убежал из Парижа в Германию; в 1796 и 1798 гг. был посланником России в Гамбурге.

Познакомившись с принцем де Линем, Екатерина IІ расхвалила его в письме к Гримму (СПб., 7(18) сентября 1780 г.): «Здесь еще принц де Линь, один из самых забавных и приятных в общении людей, каких я когда-либо видела; истинный оригинал: он мыслит, как философ, и дурачится, как дитя. Мне по нраву его общество; он друг моего герцога Браганса[255]». Завистливый Гримм, приревновав к чужому успеху, подхватил слова императрицы о дурачествах принца, чтобы выставить его глупцом. Тем же манером он раньше поносил Руссо, потом будет осмеивать аббата Рейналя, а позднее — Дидро[256]. Гримм нападает на книгу принца де Линя, не снизойдя до того, чтобы прочесть ее:

Не знаю, послал ли принц де Линь Вашему Императорскому Величеству свои военные предубеждения и фантазии[257]. Боюсь, он недостаточно проникся духом высокой петербургской учености. Говорят, сочинение его кишит несообразностями и даже банальностями. Я рад, что не читаю более всего, что выходит в свет[258]; приятно также, что не все дураки живут во Франции; меня бы не обрадовала такая исключительная привилегия. У нас их пруд пруди, а потому не жалко, когда они размножаются у соседей. Мне прочли несколько страниц из сочинения принца де Линя, и я успокоился, что не читал остального. Не знаю, предубеждение это или фантазия, но он, к примеру, сообщает читателям, что только у императора есть народная армия, с которой он, когда вздумается, может двинуться прямо на Константинополь или на Петербург, или… по всей очевидности, на Париж. Поздравляю автора с этим открытием. Ранее, по глупости своей, я полагал, что если на свете есть народная армия, то это армия русская. Вовсе нет. Я также узнал о бесчисленных народах, которыми император правит без моего ведома. По правде сказать, я подозреваю, что большинство этих народов, перечень коих столь внушителен, состоит из пяти-шести голодранцев, населяющих несколько лачуг, которые называются деревней, и что один из тех многочисленных народов, кои живут под скипетром Православной Императрицы, зараз проглотил бы все эти народы, созданные принцем де Линем; я также не забываю о том, что если Иосиф со временем увеличит население Венгрии до размеров, коих оно способно достичь, то у него будет больше жителей и меньше народов. И к тому же надлежит сказать вслед за царем Соломоном[259], что люди весьма глупы, но не все глупости — забавны (Париж, 23 апреля (4 мая) 1781 г.)[260].

Высмеивая Священную Римскую империю и ее императора, который сделал его бароном, Гримм, сын пастора из Регенсбурга, насмехается над самим собой. Его намеки на возможную войну идут вразрез с дипломатией Екатерины II и Иосифа IІ, встретившихся в 1780 г. Императрица охлаждает его пыл: «Я не знакома с воинскими предубеждениями и фантазиями принца де Линя, но я знаю, что у него совершенно необыкновенная голова» (письмо от 23 июня (4 июля) 1781 г.[261]).

Рассказывая в письмах Гримму о путешествии в Крым, Екатерина II регулярно упоминает принца, а заодно посылает его стихи: «Храм Дианы принадлежит принцу де Линю, он здесь и едет с нами на полуостров…» (2(13) апреля 1787 г.), «Принц де Линь говорит, что это не поездка, а бесконечные и разнообразные празднества, каких нигде и никогда не увидишь. Скажут, что он льстец, этот принц де Линь, но быть может, он прав» (Херсон, 15(26) мая 1787 г.)[262].

Вернувшись из Тавриды в Петербург, Екатерина IІ отправила Гримму 29 июня (10 июля) 1787 г. курьера[263], который привез ему почту из России, в том числе два письма от принца де Линя[264]. Гримм известил государыню, что получил сочинение принца, опровергающее наветы европейских газетчиков[265].

По свидетельству Де Бюсше, порученца принца де Линя[266], принц «разослал письмо всем своим друзьям и знакомым с просьбой распространять копии», а также отправил его по дипломатическим каналам[267]. Европейская пресса перепечатала письмо, отредактировав[268], а Жан-Пьер Бриссо де Варвиль включил его в свою брошюру «Банкротства не будет, или Письмо к государственному заимодавцу» (1787), сопроводив язвительными комментариями[269].

Ф. М. Гримм переслал копии двух писем принца де Линя (датированных одним и тем же числом, 3 июля 1787 г.) Фердинандо Гальяни, графу Н. П. Румянцеву и барону Карлу фон Дальбергу[270], поместил их в «Литературную корреспонденцию» (август 1787 г.)[271]. А до того, в июле 1787 г., «Литературная корреспонденция» поместила «Стихи по случаю поездки Ее Величества Императрицы всея Руси» Л.-Ж.-Б. Симонне де Мезоннева[272]. В 1801 г., через пять лет после кончины императрицы, принц де Линь сочинит и напечатает «Письма маркизе де Куаньи» о поездке в Крым, используя письмо, разосланное в 1787 г.[273]

Гримм делает все, чтобы поддержать репутацию императрицы, но отнюдь не принца де Линя. С ним он сохраняет деловые отношения и пересылает в Петербург с русским курьером почту для него, полученную от Де Бюсше. Однако он присовокупляет свой полемический ответ на открытое письмо принца, ибо считает, что это его прерогатива. Императрица подтверждает получение корреспонденции 29 июня (10 июля) 1787 г.[274] Но Гримм хочет, чтобы его прочли, и напоминает, что послал свой «контр-манифест против манифеста принца де Линя» (Париж, 20 сентября (1 октября) 1787 г.)[275]. Екатерина IІ отвечает, что письма получены, все пакеты переданы по назначению, и добавляет не без иронии: «Слава богу, Вы довольны мной и моей поездкой в Тавриду. Ваш ответ принцу де Линю не был запечатан, но я не стала его читать за недостатком времени; если он ко мне вернется, прочту, когда время найду»[276]. В конце концов она его прочла, но не одобрила: «Принц де Линь отправился в армию фельдмаршала князя Потемкина; я сообщу ему, что Вы придрались к словам, которыми он живописует или описывает мое путешествие…» (30 ноября (11 декабря) 1787 г.)[277].

Гримм продолжает пересылать почту для принца де Линя: «Итак, принц де Линь не смог покинуть чертоги славы. Вот пакет от его комиссионера Де Бюсше, который убежден, что Ваше Величество помнит его физиономию»[278].

Добавим, что за девять лет до того, 13 апреля 1778 г., Де Бюсше предложил Гримму коллекцию картин для Екатерины IІ, присовокупив, что раньше жил в Петербурге под именем Дюбоске (перевод его фамилии, значащей «Лесной», с нидерландского на французский). Действительно, отец и сын Дюбоске упоминаются в переписке шевалье д’Эона, первого секретаря французского посольства в России во второй половине 1750‐х годов, а граф М. И. Воронцов прибег к услугам Дюбоске в сентябре 1764 г. в Брюсселе[279]. Императрица отказала. В 1787 г. Де Бюсше осмелился напрямую написать Екатерине IІ, осыпать ее похвалами и предложить свои услуги. Императрица сообщила Гримму свой категорический отказ и добавила: «Когда принц де Линь захочет, чтобы я занималась его делами, он мне напишет сам или поручит своему доверенному лицу»[280]. В 1788 г. Гримм и Екатерина IІ решают оставить без внимания послания Де Бюсше.

Время от времени императрица (не без кокетства) сообщает Гримму изящные фразы его «соперника»: «Принц де Линь признался мне, что в первый свой приезд, перед встречей со мной, он ожидал узреть великую женщину, прямую как палка, изрекающую сентенции и беспрестанно требующую восхищения, и был рад обмануться в своих ожиданиях, встретив существо, с которым можно говорить и которое любит поболтать» (1(12) декабря 1787 г.)[281]; «Принц де Линь говорит, что ни в одной стране не встречал людей, столь искусных в делах. Они всех умыли и с Божьей помощью умоют господина Гу. [Густава IІІ] не хуже других» (24 июня (5 июля) 1790 г.)[282]; «Когда я вижу адмирала Чичагова, то всегда вспоминаю словцо принца де Линя, которого кто-то спросил, как узнать маршала Лаудона. Проще простого, ответил он, Вы найдете его за дверью, смущающегося своих заслуг и своего превосходства» (14(25) сентября 1790 г.)[283].

Когда еженедельник «Анне литтерер» напечатал письмо Екатерины IІ к принцу де Линю (СПб., 6(17) ноября 1790 г.), важное с политической точки зрения, Гримм не на шутку обиделся, ибо некогда императрица строго отчитала его и запретила передавать гласности ее письма. Он послал номер в Петербург и дал волю ревности:

Он [Линь] выпустил из рук письмо нашей императрицы, позволил украсть его, из Вены оно попало в Париж и появилось на страницах антидемократического листка, так что газетчик посвящает целую колонку половине Азии и Европы, прилично наряженной в большом эрмитажном магазине в Петербурге. <…> Так значит у нашей императрицы две мерки: одна для принца де Линя, коему все позволяют и заранее прощают, другая для козла отпущения [Гримма], коему ни в чем спуска нет? <…> Я принужден безжалостно прятать мои сокровища, а принц де Линь выставляет их напоказ и не заслуживает ни малейшего порицания за сию любезность <…>. Я принялся доказывать, что письмо не ее, что это подделка газетчика, осмелившегося укрыться за августейшим именем для сподручного изготовления своего политико-комико-эксцентрико-философского журнала. <…> и пока я так разглагольствовал, один из моих оппонентов вытащил из кармана письмо из Вены, где говорилось, что видели подлинник, держали его в руках и что в нем немало не менее сильных пассажей, кои сократили в опубликованном письме, так что я не теряю надежду увидеть вскоре исправленное и дополненное издание. <…> кто виноват? Та, кто пишет подобные письма, или тот, кто их получает и показывает всего лишь пяти-шести друзьям, обладающим хорошей памятью и заучивающим его наизусть, или тот, кто, рассудку вопреки, вотще вопиет, пытаясь посеять сомнения? (Париж, 20(31) января 1791 г.)[284].

Екатерина IІ тотчас приструнила Гримма:

Что Вам дался Ваш принц де Линь? <…> И наконец, перечитав письмо в антидемократическом листке, который Вы мне прислали, я не понимаю, в чем Вы меня обвиняете. <…> Нет у меня никаких двух мерок, Вы склочничаете понапрасну (12(23) мая 1791 г.)[285].