Двойной генерал

Они ещё обсудили оргвопросы и технические детали, но основная тема исчерпана. Уже усаживаясь в свой броневик, Кирилл Арсеньевич про себя ехидно ухмыляется. Крепнет в нём уверенность, что идея даст плоды. Ломать — не строить, тут с русскими трудно конкурировать. Как там в анекдоте? Русский узник в жёстко изолированной камере, ни окон, ни люков, ничего кроме надёжной герметичной двери должен что-то сделать с двумя титановыми шариками. Иначе, каюк ему. Х-ха! Никаких проблем! Один шарик сломал, другой потерял. Радиоэфир перекорёжить? Х-ха!

Есть ещё одна идея, но потом, потом, потом… держать её надо в жесточайшем секрете.

Минская квартира Павлова.

Тот же день, 17 февраля, 6 часов вечера.

— Наконец-то я дома, — устало бурчит генерал, Кирилл Арсеньевич отходит в сторону. Нечего ему делать при общении с чужой семьёй.

— Мама! Папа пришёл! — В прихожую выскакивает Адочка и с разбега прыгает на отца. Генерал с удовольствием зарывается носом в пушистую головку дочери.

— Борька дома?

— Все дома! — весело кричит девочка.

Генерал ласково обнимает Шурёнка, так он называет жену, идёт в комнату сына. Борька заканчивает выпускной класс, парню надо дорогу выбирать, куда пойти учиться.

— Привет, сын, — Борис кивает, сидя за столом. Что-то пишет, — прямо Ильф и Петров, — не удержался от комментария Кирилл Арсеньевич.

Адочка увязалась за отцом, решительно оккупировав его колени.

— Пап, скажи, война будет? — вдруг задаёт вопрос Борька. Генерал слегка морщится, как же его все достали с этим вопросом. Сыну показывает глазами на дочку, «с ума сошёл при ней такие разговоры начинать?». Вслух мирно спрашивает:

— А ты чего, доклад на тему международного положения пишешь?

— Не, сочинение по литературе задали.

— Дашь почитать, как напишешь?

— Ну, пап, — Борька морщит нос, — Зачем тебе?

Генерал смеётся, Адочка охотно поддерживает его веселье. Он замечал раньше, что Борька сам свои опусы читать не любил. Когда перечитывал в поисках ошибок, постоянно морщился от отвращения. Не Ильф и Петров он, это точно.

— Понятно. Писателя из тебя не выйдет. Адочка, сходи к маме, пусть чаёк поставит. А потом нам с Борькой по чашечке принеси.

Девочку, пышущую энтузиазмом, — папа поручение дал, — будто ветром уносит.

— Война, сын, уже идёт, как ты знаешь. Слава небесам, пока мы не участвуем. Но она нас не обойдёт.

— И когда начнётся? — глаза сына разгораются от жгучего любопытства.

— Этого никто не знает. Даже те, кто на нас нападать планирует. Они знают, что нападут, но когда именно, не знают.

— Немцы?

— Немцы или японцы. Остальным не до нас. Франция и Польша теперь точно не нападут, — генерал засмеялся вместе с сыном, — Америка далеко, Англия вляпалась в войну с Германией. Вся остальная Европа под Гитлером лежит. Но ты много-то не болтай. Официально Германия — наш союзник, друг и всё такое. Ты хорошо меня понял.

На последних словах без малейших вопросительных интонаций голос генерала опять лязгает. Борька аж ёжится.

— Ты генерал, а боишься…

— Я — генерал, а ты — глупый мальчик. Ты знаешь, что такое маскировка, блеф, введение противника в заблуждение? Москва прилагает огромные усилия для того, чтобы уверить весь мир в том, что мы с Германией друзья. А ты сейчас сболтнёшь одноклассникам, что твой папа наговорил про немцев и что дальше?

— Что? — непонимающе смотрит юноша.

— А то, что ты политику и планы нашего правительства порушишь. Между прочим, эта политика уже дала плоды. Когда мы заключили с немцами пакт и договор о дружбе, японцы перестали верить немцам. Так-то они собирались напасть со своей стороны. Теперь вряд ли. Понимаешь? Война на два фронта малоприятное занятие для любой страны.

Борька думает минуты две, потом неуверенно кивает.

— Представь, дойдет до какого-нибудь шпиона и понеслась шифровка в Токио или Берлин. Примерно такого содержания: «Советы знают о предстоящем нападении Германии и усиленно готовятся к отражению». А виноват будешь ты, генеральский сынок. Или другой болтун. Поэтому вот тебе боевая задача: такие разговорчики пресекать. Ты вместо этого при глупенькой малолетней сестре такие опасные разговоры заводишь.

Борька покаянно вздыхает. Как раз, когда приходит Адочка с подносом.

— Ух, ты, моя официанточка! — восхищается генерал.

10 часов вечера. Кирилл Арсеньевич

— Отключаюсь я, отключаюсь, — ворчливо и безгласно говорю генералу.

Ему надо пообщаться с женой. Приватно. И как интеллигентный человек отгораживаюсь от реальности, резвись мужичина, мне твоя жена не интересна. Мне есть над чем подумать.

С самого детства мучает мысль, как так получилось, что сильная страна с мощной армией так жестоко огребла от вермахта в начале войны. Как только начал что-то понимать, как только добрался до учебников истории, описывающих Великую Отечественную. Мусор. Мусор, щедро насыпаемый в головы подрастающего поколения. Вернее, маскировка, попытка спрятать какую-то неприглядную истину, вот что такое советские учебники по теме той войны. Второстепенные факторы выдаются за самые важные, главные причины замалчиваются.

Какой-то свет пролил отвратительный процесс, случившийся в стране и приведший к расколу Союза. Перестройка, которую злые языки окрестили катастройкой. Но нет худа без добра, открылись все шлюзы и когда толстый слой пены осел, в голове начало что-то прояснятся. Чтение массы материалов на эту тему начали выкристаллизовать понимание причин катастрофы 41-го года. Истинных, сцуко, причин.

Первым делом надо отбросить в сторону кучи когнитивного мусора.

1. Неожиданность нападения. Преимущество первого удара.

Не проходит. Никак не объясняет факта, почему немцы в 42-ом избивали РККА, как хотели. Какая может быть неожиданность через год после начала войны? И даже через месяц. Первые несколько дней — да. С учётом особого тугоумия некоторых деятелей, облечённых властью, неделя, в крайнем случае. Дальше всё, эффект исчерпан. Выбили в первый же день тысячу наших самолётов? Ну и что? Их было девять тысяч, стало восемь. Против четырёх с половиной у немцев. Соотношение качественно не меняется. Да и хрен с ними, с устаревшими морально и физически аппаратами.

И что мог сделать вермахт за неделю? Если сравнить СССР с яблоком, то немцы только тонкую кожицу за это время прокололи. Дальше сотни километров пройти не смогли бы. Будь дело только в преимуществе первого удара.

На самом деле гнали РККА до Москвы. Нашлись умники, тупо, на уровне начальной школы, высчитавшие среднюю скорость продвижения немецких войск. Элементарно. Расстояние от границы до Москвы разделили на время, за которое немцы к ней подошли. Примерно тысяча километров преодолена за сотню дней. Получается 10 км в сутки. Особо не торопясь, прогулочным шагом, пешочком, так и сделали. По пути ломая бешеное сопротивление мощной и многочисленной армии.

Здесь я уже, считай, помог. Если меня, то бишь, генерала Павлова до начала войны не загонят за Можай в наручниках, — генерал есть, а статья найдётся, — то эффекта неожиданности немчуре не видать, как своих ушей. В моём округе.

Как-то я долго и непонимающе, пытаясь уложить это в голове, читал докладную генерала Ротмистрова маршалу Жукову перед Курской битвой. Запали в голову строчки: «Немцы, противопоставив нашим танкам Т-34 и КВ свои танки Т-У ("Пантера") и Т-У1 ("Тигр"), уже не испытывают былой танкобоязни на полях сражений.». Что-о-о?! Немцы страдали танкобоязнью, в которой повинны в первую очередь Т-34 и КВ?

Не нашлось умников, и сам я не догадался сопоставить, сколько немецких танков было подбито, а сколько Германия произвела за годы войны. Как бы первое, статистические данные с поля боя, не превзошло второе в несколько раз. И это не результат вранья, это результат бережного и хозяйственного подхода. Подбитые танки ремонтировались и возвращались в строй. Из четырёх танков немцы реанимировали три. Так что фактически танковые потери немцев надо делить на четыре.

Что можно сделать? Два вывода.

1. Создать собственную рембазу. В каждой танковой или моторизованной дивизии, если не хватит ресурсов на каждый полк. За счёт чего? За счёт техники и кадров МТС, которые мобилизуем в первый же день войны. Надо этим заняться. Рембазу, станки и прочее, можно даже не вывозить. На месте организовывать. Короче, надо посмотреть.

2. Создать помехи немцам. По мере возможности вывозить с поля боя подбитую и захваченную трофейную технику. Любую. И бронетанковую и автомобильную. Если нельзя так сделать — подорвать до полной невменяемости. Сапёры не смогут подобраться? Расстрелять из пушек прямой наводкой. Мотор, гусеницы, внутреннее оборудование — всё должно быть превращено в хлам.

Немецкие ремонтные подразделения — считать стратегически важным объектом для уничтожения и диверсии. Лучше всего, захвата и пленения. А что? Части-то не боевые.

ВВС.

С этим сложностей, хоть отбавляй. Немцам уступаем на голову. На равных за господство в воздухе стали бороться только в 44-ом году. В лучшем случае, с конца 43-го. И главное, не за счёт технического превосходства. Наши лучшие самолёты не уступают немецким. Или почти не уступают.

Немцы превосходят нас на голову в организации. В моём распоряжении сейчас примерно столько же самолётов, сколько и противостоящей мне группе армий «Центр». Но немцы добились показателя в пять самолёто-вылетов в день, а соколы Копца — чуть больше одного, в среднем. Налёт немецкого пилота — 200 часов, только после этого курсант получает статус лётчика. У нас норма снижена с 30 до 15 часов. На фоне всего этого хроническая нехватка топлива и качество сборки машин.

Вывод.

Немцы получат господство в воздухе, если не принять экстраординарных мер. По сути у них на данный момент пятикратное превосходство. И какие меры принять? Пока ясно одно.

1. Приказ Тимошенко о резком сокращении технического персонала обслуживания самолётов то ли уже есть, то ли будет. Я его буду саботировать. И даже больше, увеличу численность персонала раза в полтора. Для сокрытия невыполнения приказа проведу реорганизацию, формально сведу персонал в какие-нибудь сапёрные или ремонтные части. Подкину им технику из МТС или трофейную. Можно из лёгких танков состряпать трактора. Снять вооружение и башню, вот тебе и готовый гусеничный трактор.

2. А вот как компенсировать до смешного малый налёт часов? Не знаю!

Одно знаю. Приказ о сокращении учебного налёта до 15 часов нарушать не буду. Даже перевыполню. Мне совсем не улыбается в начале войны оставить ВВС на голодном топливном пайке. Поэтому буду накапливать запасы бензина для авиации. Надо бы озадачить зампотылу особо следить за этим.

Только вот что смогут сделать неопытные лётчики? Только героически погибнуть, но, сцуко, не сдаться.

3. Всеми силами развивать ПВО и зенитную артиллерию. Это я уже делаю. Это я молодец.

И самый главный вывод в том, что проблемы ВВС на первом месте и рецепта их решения у меня нет. Полного решения пока нет. И если я их не решу, немцы получат вожделённое господство в воздухе. И тогда моим войскам будет кисло. Никакие зенитки не помогут.

Что там мой генерал поделывает? Ага, обслуживание любимой супруги завершено. Дрыхнет мой генерал. Настоящий мужчина, сделал дело — спит смело. Ну, и мне пора на покой. Вроде своего тела нет, а поспать всё равно надо. Хоть иногда.

Западный Особый военный округ

20 февраля и далее.

Генерал Павлов, — под моим мудрым руководством, — начал целенаправленное обучение командного и всего личного состава. Не сразу разогнался. Неделю штаб округа возился с дублирующим центром в Барановичах. Разносились службы, делились функции. В Минске остались архив, политуправление, — комиссар Фоминых с трудом скрывал ликование, — кадровая служба, помощник зампотылу, финансы, управление УР, отдел по учебным заведениям, прокурорские, трибунал и погранцы с речниками. Кадровики дали своего представителя, получился как бы филиал. А сверху над всеми Павлов оставил своего зама Болдина Ивана Васильевича. С жесточайшим наказом законсервировать освобождённые помещения, и не занимать их ни под каким видом.

— А то знаю я эти бюрократические выкрутасы. Вас осталась одна треть, так вы все кабинеты займёте и начнёте жаловаться, что мало. Мы можем вернуться или вас к себе выдернуть. В любой момент. Чтобы ни одного помещения без моего ведома не занимал.

Генерал плюнул на все удобства и сразу сам отправился в Барановичи. Русский человек устроен так, что под личным приглядом высокого начальства делает всё намного быстрее и качественнее. И армейская дисциплина это свойство не перекрывает.

г. Барановичи, 22 февраля.

Барановичи были выбраны основным командным центром округа. По географическим соображениям, прежде всего. Если грубо представить западные внешние границы, южные и северные линии разграничения ответственности с соседними округами, как окружность, то этот городок — почти центр этой окружности.

— Зольдатен унд официрин! — Гаркнул генерал в строй мгновенно ошалевших от такого обращения солдат, сержантов и младших командиров. Все со знаками отличия войск связи. Выстроил их Павлов на плацу рядом с двухэтажным зданием, в котором и вокруг которого кипит работа. Штаб должен быть оснащён всем необходимым и хорошо защищён.

— Вор штурм нах вестн! — Не менее бодро провозглашает генерал дальше. Вообще-тогенерал от таких моих эскапад сам уходит в прострацию. Не понимает, как ему повезло. Немецким языком я свободно не владею, но знаю прилично. Читать могу без словаря… почти. И объясниться с носителем языка худо-бедно смогу.

— Товарищи солдаты, офицеры и сержанты! — сжалился вслед за мной над подчинёнными генерал, — Думаете, не сошёл ли ваш командующий с ума? Докладываю: не сошёл!

Двухшеренговый строй из полутора сотен человек слегка шумит и быстро стихает. Под строгим взглядом высокого начальства смывает и ухмылочки.

— Это намёк. Там за речкой, — генерал машет рукой на запад, — собрались наши добрые друзья, мы должны уметь с ними общаться запросто. Разговаривать с ними, беседовать… подслушивать. Если придётся, не дай бог, конечно, то и допрашивать.

— Тихо! — прикрикивает генерал на оживившийся строй, — Повторяю, немцы — наши друзья и поэтому мы хорошо должны знать их язык. И вы будете его знать! Не хуже русского.

— Сейчас вами займётся начальник вашей боевой и физической подготовки майор Добрынин, — Павлов кивает в сторону подтянутого командира с холодным, жёстким взглядом. Офицер делает шаг вперёд, даёт на себя посмотреть и возвращается на место.

— Он будет заниматься вами до обеда. После обеда и краткого отдыха — теоретические и практические занятия по профилю. Потом часовая разминка и после ужина — занятия по немецкому языку. Выходные не предусмотрены. Увольнения не предусмотрены. Сон не предусмотрен… про сон — шутка. Но только про сон. Это будет продолжаться до тех пор, пока ваши преподаватели не сочтут, что вы достигли базового уровня по всем направлениям. Боевой подготовки, специальной подготовки и немецкому языку.

Строй воспринимает известие стоически. С первой секунды все понимали, что генерал зря собирать не будет. Это армия, хочешь жить спокойно — держись подальше от начальства. А они попали под пригляд самого командующего. Один этот факт лишает множества надежд и иллюзий.

— Товарищ майор! Они ваши, — Павлов неторопливо уходит с плаца вместе с Мерецковым, Крайковым и адъютантами.

— Товарищ генерал, — Мерецков берёт из рук адъютанта папочку и протягивает Павлову, — Результаты проверки по 4-ой и 10-ой армиям.

Павлов отмахивается, папочка перекочёвывает его адъютанту.

— Кратко своими словами, подробно потом разберём.

— Если исходить из принятых норм, то в целом удовлетворительно. Большая часть проверенных подразделений на «хорошо».

— А если не из норм, а из необходимо требуемого уровня? — задаёт каверзный вопрос Павлов. Мерецков чуть запинается, но решительно отвечает:

— Тогда надо на балл снизить.

— Всем? — Павлов приостанавливается, пристально смотрит на Мерецкова. Тот решительно отвечает.

— Всем. А кому-то и на два.

Дальше идут в молчании, которое маскируется громкими командами Добрынина, со всем рвением взявшегося за сводную роту связистов. Паузу нарушает Крайков.

— Товарищ генерал, у меня к вам дело.

— Знаем мы твои дела, — бурчит Павлов. Капитан Крайков давно изводит его требованиями дать ему сектор работы. Набрал себе Берия трудоголиков, — якобы недовольно думает про себя.

— Иди с моим адъютантом в мой кабинет. Саша, выложи ему главную карту. Поизучай на предмет прокладывания дополнительных линий связи. Секретных и скрытных. Обдумай меры засекречивания всех работ… пока хватит тебе. Я зайду через полчасика, поставлю задачу.

Два генерала остановились перед штабом, где более или менее готов был только кабинет командующего. Адъютанты и Крайков уходят в здание.

— Присаживайся, — Павлов хлопает по лавочке, стоящей в стороне от входа.

Павлов закуривает. Генерал злоупотреблял «Казбеком», Кирилл Арсеньевич настоял на резком снижении употребления этой термоядерной смеси, снова поражаясь брутальности эпохи, в которую его угораздило провалиться.

— Скажи мне, друг мой, за что тебя Сталин с должности попёр?

— Это не Сталин, — отвечает после тяжёлой паузы Мерецков, — Это Тимошенко.

— Хорошо, — не отстаёт Павлов, — За что тебя Тимошенко попёр?

Опять пауза, но Павлов не торопит. Разговор сложный и важный.

— По управлению авиацией мы во мнениях разошлись. Вернее… — Мерецков замялся, — мне-то что? Он приказал проинспектировать, я выполнил приказ. Обнаружилось падение подготовки лётчиков, он посчитал меня интриганом. Последние приказы он ведь издавал. По этим приказам необходимый минимум лётной подготовки сокращён с 30 часов до 15. Он чего ожидал? Что если сократить время подготовки, то она станет лучше?

Мерецков распаляется.