Двойной генерал

Павлов сделал паузу и врезал ещё раз.

— И никто из вас даже не усомнился, когда я поставил задачу атаковать. Приказы выполнять надо, но приказа не было голову отключать.

Возвращался в Минск на своём ТБ-7. Под гудение моторов думал, пока рядом придрёмывал майор-адъютант. Кириллу Арсеньевичу пришлось выдержать бешеный натиск генерала.

— Да ты знаешь, как мы итальяшек на Т-26 под Гвадалахарой гоняли! Как зайцев!

Пенсионер тут же полез в закрома памяти. Вылезши оттуда, остановил разбушевавшегося генерала.

— Нашёл тоже противников, итальянцев. Их можно было и железными палками разогнать. К тому же артиллерии у них было, кот наплакал. У немцев десять тысяч стволов, чихнут два раза и ничего от твоих, так называемых, танков не останется. Думаешь, французы или бельгийцы ни разу не пробовали немцев своими танчегами напугать? И знаешь, где теперь те танчеги?

— … — генерал мрачно молчал. Пенсионер чувствовал, как злят того подобные словечки.

— В вермахте. Доблестно несут бравую службу под немецкими крестами.

— Херня это всё, — заключает пенсионер, — а вот что не херня, так это собственная производственная и ремонтная база. Слишком хлопотно отправлять неисправную технику на заводы.

Технического центра пока не существовало. Его ещё предстояло создать. И как это делать, генерал был совершенно без понятия.

«Как, как…», — пробурчал Кирилл Арсеньевич, — «Очень просто. Набираешь квалифицированные кадры. Из военнослужащих, призванных из запаса, отовсюду, куда дотянешься. Токарей, фрезеровщиков, сварщиков, прежде всего инженеров. Потом организуешь отвёрточное производство…».

— «Какое, какое?»

— «Такое. Например, заводы и КБ разрабатывают технологию спаривания ДШК для зенитной установки. Изготавливают треноги, станины, прицелы и прочие приблуды. Поставляют в Минск для твоего центра. Твои центровики получают со складов или частей пулемёты и делают из них зенитные комплексы».

— «Таким же способом можно зенитные пушки ставить на танки?».

— «Сложности наверняка будут. На первых порах командированные из центра специалисты помогут».

Вот такое совещание провёл генерал, как бы сам с собой, пока адъютант спал. По прилёту в Минск Павлов немедленно договорился о встрече с Пономаренко, первым секретарём компартии Белоруссии. В итоге генерал плотно работал с Козловым Василием Ивановичем, зампредом СНК Белоруссии. Организацию Технического Центра надо начинать с чего-то.

15 февраля 1941 год

Самая бескровная и эффективная революция — революция сверху. Так пояснил Кирилл Арсеньевич генералу, и они принялись составлять план. Нет, не так. ПЛАН. В индикативном стиле. Любой жёстко расписанный по пунктам и по времени план неизбежно будет нарушен.

Первая волна высшей воли началась в штабе округа. Генерал построил во дворе всех, кроме оперативных дежурных и часовых.

— С этого дня, товарищи военные, заканчиваем нашу безмятежную жизнь и начинаем готовиться к тому, для чего нас Родина сюда поставила. Довожу до вашего сведения, результаты манёвров для нашего округа безрадостные. Всем, в первую очередь мне, ясно, что напади на нас настоящий враг, он тут же сделает из нас мелкую окрошку.

Закончив преамбулу, командующий довёл до личного состава новые требования. Подъём запланирован на полчаса раньше. Эти полчаса посвящаются утреннему марш-броску на три километра, тренировке стандартных приемов рукопашного боя и работе на турнике. Потом как обычно, приведение себя в порядок, утренний осмотр, завтрак, служба. Вечером занятия. Теоретические и практические. Очень к месту лозунг «Назад, в молодость! Даёшь курс молодого бойца!». Но так как городские условия Минска не позволяют выполнять общих требований, то:

— Милости просим на стадион. По вечерам, понедельник, среда, пятница. Ответственный полковник Анисимов. Товарищи генералы, не вздумайте увиливать от занятий.

— Практические занятия каждый день. Все должны уметь хорошо стрелять. Изо всех доступных видов оружия. Это для начала. Потом будут другие дисциплины. Для каждого рода войск свои. Откладывать не будем. Сейчас вечер, все в тир.

Генерал пошёл туда со всеми. И на стадион в понедельник явился как все. Главный комиссар попытался сачкануть, генерал вызвал его по телефону:

— Товарищ корпусной комиссар, почему вы не на стадионе?

— Товарищ генерал…

— Службу мёдом считаете? Через четверть часа не будете на стадионе в первых рядах, получите взыскание. Вы коммунист или где? Вы не просто коммунист, вы первый коммунист в округе. И должны быть в первых рядах, а не отращивать жопу на мягком диване. Быстро на стадион!

На последних словах голос генерала лязгнул железом.

Три километра комиссар всё равно не выдержал, на половине дистанции окончательно выбился из сил.

После обеда Павлов поиздевался над подчинёнными другим манером. Заставил держать на вытянутой руке кирпич. Предупредил, что кирпич дрожать не должен. Опытным путём определил посильное время в 10 секунд. Заставил сменить руку. Потом дрессировал выход на позицию. Патронов не давал. Все тренировались без реальной стрельбы.

На следующий день прибывший из инспекционной поездки Мерецков со свитой попал в тот же котёл. Легко проходили все тренировки сам генерал, капитан Крайков и несколько относительно молодых офицеров.

По всем соединениям полетели директивы. Весь командный состав обязали проходить обучение и совершенствование навыков общевойсковой подготовки плюс специализированной по профилю. Это был следующий гребень управляющей волны. В итоге она дошла до каждой роты. Ни один генерал не мог допустить, чтобы подчинённые ему полковники прохлаждались, пока он изнемогает в тяжёлых тренировках. Для любого полковника невыносима мысль, что подчинённые ему лейтенанты и капитаны бьют баклуши, пока с него семь потов сходит. И так до самого последнего рядового красноармейца.

«В этом самый главный цимес», — объяснял Павлову Кирилл Арсеньевич, — «Тебе надо вздрючить генералов. Причем так, чтобы они сидеть не могли. Но этого мало. Их дурную энергию нужно направить в нужное русло. А то они наворотят…»

Совещание с политсоставом в штабе округа. Минск.

17 февраля 1941 года, 10 часов утра.

В стиле Македонского был разрублен ещё один гордиев узел. Открыто никто не жаловался на засилье политработников, раздражение прорывалось в других местах. Командиры роптали на привлечение личного состава к хозяйственным и фортификационным работам. Кирилл Арсеньевич устами Павлова усмехался. Ни в одном подразделении хозработы в течение года не занимали больше 15 % времени. Зато политучёба в разных формах занимала до сорока. Поэтому он сейчас стоял в учебной аудитории штаба перед политработниками всего округа, начиная от полкового комиссара. Член Военного Совета Фоминых сидел за преподавательской кафедрой. От первых слов командующего Фоминых дёрнулся, как лошадь от неожиданного удара кнутом. Зал загудел.

— Товарищи, первым делом хочу известить вас, что академические занятия с личным составом сокращаются до двух часов в неделю.

— Товарищ генерал армии! — возмущённый возглас своего комиссара Павлов остановил одним жестом. Свёл в щепоть большой палец с сомкнутыми остальными, прозрачно проиллюстрировав команду «закрой клюв, болван!».

— Нам предстоит поднять боеспособность наших частей на новый уровень. Скажу больше: нам надо вырасти не на голову, а на три. Может и больше. И начать должны вы. Вы — коммунисты? Коммунисты. Значит должны быть впереди и подавать пример.

Зал и главный политрук притихли. Тут не поспоришь.

— Каждый боец и командир должны обладать высокой степенью боевой и политической подготовки. Товарищи, вы согласны со мной? Кто-нибудь будет против?

Павлов строго оглядел всю аудиторию, не минул и главного комиссара. Против никого не было, зал согласно гудел. Вот и замечательно. Кириллу Арсеньевичу удалось заманить комиссаров в ловушку.

— Вот и замечательно, — Павлов чуть руки не потёр от предвкушения, — Скажите, товарищи, а может ли победить врага убеждённый коммунист, наизусть выучивший "Краткий курс ВКП(б)", отлично умеющий маршировать, но при этом не знающий из какого конца стреляет винтовка?

Павлов насмешливо посмотрел в зал и продолжал.

— Ничего он не сможет. Единственный ущерб, который он нанесёт вражеской армии, это стоимость пули, которую он получит от вражеского солдата. Прекрасно политически подкованный, но не владеющий военным ремеслом боец — всего лишь лёгкая мишень для противника. Поэтому!

Павлов назидательно поднял палец вверх.

— Поэтому когда я сказал о военной подготовке, я поставил боевую подготовку на первое место, а политическую — на второе. И никто из вас мне не возразил, товарищи.

Зал снова зашумел, Фоминых с негодованием завозился на стуле. Павлов наблюдал, не скрывая насмешки.

— На самом деле, товарищи, обе стороны подготовки обязательны. Две стороны медали, ьез одной — нет другой. Прекрасно обученные солдаты, готовые при первой возможности дезертировать или перейти на сторону врага, тоже никому не нужны. Но политическая подготовка у нас в стране идёт с рождения. Наша молодёжь впитывает её в школе, в самом образе жизни. И она не ограничивается коммунистической убеждённостью. Политически подготовленный красноармеец должен уважать своих командиров и верить им. Бережное отношение к оружию, чувство локтя и взаимовыручка должны быть в крови.

Павлов прошёлся перед аудиторией.

— Отныне ваша работа должна избавиться от громкой митинговщины. Вы сами должны учиться, чтобы в любой момент могли заменить командира вашего подразделения. На войне могут убить, ранить, в том числе и командира. Вы должны сосредоточиться на боевой подготовке. Именно в этом состоит ваша политическая задача. Выпускайте боевые листки об итогах каждых стрельб и занятий, поощряйте и хвалите бойцов и командиров, достигших лучших результатов в боевой учёбе. Вспомните слова Ленина: "Учиться военному делу настоящим образом"…

Павлов ухмыльнулся.

— Я, честно говоря, не знаю, в какой работе Ленин это сказал. И говорил ли вообще. Но это не важно. В таких делах чуточку приврать не страшно.

Зал оживился. Генерал заговорил с ними, как свой. Да и как иначе? Он же почти входит в высшее руководство ВКП(б).

— Ищите новые формы работы, всегда будьте рядом с личным составом. Не бойтесь трудных вопросов, даже провокационных, учитесь на них отвечать спокойно и без угроз. Если затрудняетесь с ответом, обратитесь к старшим товарищам, командирам. Не стесняйтесь ко мне обращаться. Я тоже кое-что понимаю, всё-таки кандидат в члены ЦК.

— Когда вы, комиссары, возглавите борьбу за повышение боевой подготовки, вопросы политического образования будут решаться сами собой. Политику партии будете разъяснять на ходу, и демонстрировать собственным примером. В утешение скажу, что время на строевую подготовку тоже резко сократим. Тоже будем обучать на ходу. Идут красноармейцы на стрельбище, где-нибудь на твёрдом и ровном покрытии можно немного строевой шаг потренировать. Тут пять минут, тут десять, на утреннем разводе, на вечерней поверке, так понемногу научаться. Но главный упор на боевую подготовку.

«Морды толстые, комиссарские. Я вас научу мышей ловить и Родину любить», — злорадно думал Кирилл Арсеньевич, провожая политруков и замполитов ласковым начальственным взором, по окончании совещания.

На ставших традиционными вечерних «посиделках» в режиме «тихо сам с собою» пенсионер позже объяснил генералу истоки своей нелюбви к комиссарам. Он сильно подозревал мощную идеологическую структуру в том, что она во многом повинна в тяжелейших поражниях первой фазы войны. По итогам финской кампании военным удалось сильно ослабить давно устаревший институт комиссарства. Но те тут же взяли реванш и восстановили статус-кво, сложившийся ещё во времена гражданской войны. Никому не хотелось лишаться сладкого и хлебного места. Права есть, обязанностей нет, кому такое не понравится? Проиграло бой подразделение — командир виноват, а комиссар тут же кричит, что он «говорил, предупреждал». Одержали победу — на награждении тут же рядом с командиром стоит комиссар, выпятив грудь под очередной орден. Лепота!

Перелом в войне, — объяснял Кирилл Арсеньевич, — наступил с конца 42-го, началом 43-года, во время эпичной Сталинградской битвы. Но вот ведь какой казус: комиссаров перевели в подчинение командирам и стали называть замполитами как раз осенью 42-го года. Случайность? Может быть. А может быть и нет.

После обеда Павлов направил свои генеральские стопы в Белорусский университет. Точнее, не стопы, а шины. Генерал он или кто, поэтому ездил на бронеавтомобиле с взводом охраны. Через ректора, через декана вышел на профессора физмата Никоненко Павла Степаныча. Кирилл Арсеньевич решил проверить одну идею.

Одна из лабораторий Белорусского университета. Минск.

17 февраля 1941 года, время 14:30.

— Чем обязан визиту таких важных гостей? — профессор вида был непрофессорского. Крепкий мужчина не старше сорока, — «ему бы за баранку грузовика или токарный станок, а оттуда на плакат о сознательном рабочем, перевыполняющем план», — так оценил его Кирилл Арсеньевич. Фактурный мужик, но не из интеллигентов, пролетарское происхождение изо всех щелей лезет.

— Дело есть к вам, как к инженеру и учёному, — генерал принимается излагать проблему.

— У РККА есть огромный недостаток. Слабая и уязвимая связь. Одна бомба или снаряд рядом с телеграфным столбом, небольшое усилие подлого диверсанта или вредителя и линия связи с противным треском в наушниках связиста делает нам прощальный жест ручкой.

Никоненко засмеялся.

— Вы так художественно всё описываете.

— Смех сквозь слёзы, профессор.

— По имени-отчеству, товарищ генерал, а то мне не непривычно, — просит Никоненко.

— Как скажете, Пал Степаныч. Но тогда и вы. А раз так, то выпьем на брудершафт. Саша! — генерал обернулся к адъютанту, тот обернулся тоже, но в другом смысле. Через две минуты перед мужчинами на письменном столе, часть которого профессор освободил от бумаг, каких-то радиодеталей и паяльника, просто сдвинув в сторону, возникает бутылка коньяка.

— Из Москвы привёз, — сообщил генерал, — хороший коньяк.

Профессор в долгу не остался, вытащил шмат сала и четвертинку ржаного.

— Из деревни, от родственников, — сообщил он, — лучше под горилку, но и коньяк сойдёт.

Они выпили по пол-рюмки, — «Плебейство какое-то!» — морщится Кирилл Арсеньевич, но продолжает:

— Радиосвязь! Вот чего катастрофически не хватает РККА.

— Это не ко мне, — отверг лозунг профессор, — У меня нет под рукой радиозавода.

— И что же делать? — закручинился генерал, — У потенциального противника великолепная радиосвязь, на каждом самолёте, на каждом танке и в каждом батальоне. У нас только на уровне полка. Ты — умный, ты — профессор, скажи, что нам делать? А если завтра война? Что будем делать?

Генерал распалялся всё больше. Точнее, Кирилл Арсеньевич распалялся, коренная личность Павлова пребывала в недоумении. Эта пенсионерская сволочь не удосужилась уведомить его, зачем они сюда припёрлись.

— Не знаю, — подумав, ответил Никоненко, — Не мой вопрос. На высшем уровне надо решать.

— Ты, — ткнул в него пальцем генерал, — Ты тоже можешь решить. С использованием всех возможностей округа и республики, само собой. Если что, Москва нам поможет.

— И как? — Никоненко с интересом смотрит, как генерал наплёскивает коньяк, и сооружает ещё пару бутербродов с салом.

— Не догадываешься? А ещё профессор, — укоряет генерал, — Я подскажу. Если на тебя готовится напасть мужик с длинной дубиной, а у тебя под рукой такой же нет, что будешь делать? Мы не можем быстро создать и внедрить в армию радиосвязь, значит что?

Никоненко сощуривает глаза, понимает, что его к чему-то подталкивают, но к чему?

— Значит, нам надо лишить этого злодея его преимущества. Например, взять кнут, ловким движением захлестнуть его на дубинке и выдернуть из рук агрессора.

— Хотите лишить немцев… — генерал предостерегающе замаячил пальцем перед лицом профессора:

— Какие немцы? Вы что? Противника лишить, противника! Гипотетического.

— Кхм… хотите лишить противника радиосвязи? А как?

— Очешуеть! — Войдя в раж Кирилл Арсеньевич использовал выражение из своего времени. Но профессор перевёл слово правильно.

— Охреневаю я с тебя, Пал Степаныч! Кто из нас профессор, я или ты?

— Честно говоря, послушав вас, я уже и не знаю, — засмеялся Никоненко.

— Мы не можем враз произвести несколько десятков тысяч радиостанций. На каждый самолёт и каждый танк. Но! — генерал поднял палец, — Кто нам мешает создать постановщик помех, подавитель радиосвязи? Представьте, приезжает куда-то спецмашина, ну, пусть две-три. Разворачивают своё оборудование, включают и в радиусе нескольких десятков километров во всех наушниках только свист и треск.

Наконец-то в глазах профессора зажигается понимание.

— Так-так… генерируем хаотический сигнал и выдаём его по всему спектру радиоволн. Тут есть трудности…

— Обычно сигнал идёт через колебательный контур, так? — Где-то внутри себя генерал с изумлением слушает незнакомые слова и термины. И отказывается что-либо понимать.

— Какие проблемы у этих контуров? — невозмутимо, не обращая внимания на удивление профессора такой технической подкованностью генерала, продолжает Кирилл Арсеньевич, — Инженеры озабочены повышением их добротности, что обеспечивает узкий пикового вида спектр излучения. У нас обратная задача, уронить добротность до предела, чтобы расширить спектр выдаваемых частот. Далее, формирует ряд таких контуров, на каждую антенну, в батарею и забиваем широкую полосу частот. Частоты, на которых работают наши немецкие друзья, известны.

Профессор начинает безудержно улыбаться.

— М-да, действительно. Ломать — не строить. Добротность — не единственная проблема. Базовая частота тоже плавает туда-сюда. От нагрева, от тряски, от влажности, если воздушные конденсаторы использовать…

Генерал наливает ещё.

— Ну, что, профессор? Считай это заданием государственной важности. Сделаешь, подам на тебя реляцию на государственную награду. Или сталинскую премию. Тебе что симпатичнее?

— Премия симпатичнее, — смеётся Никоненко. — Медаль это только награда, а Сталинская премия — и награда, и деньги.