Иерусалим, Владикавказ и Москва в биографии и творчестве М. А. Булгакова

Вместе с тем, вероятно, борьба Терского ревкома и лично В. М. Квиркелии за амнистию белогвардейцев, поддержанная Г. К. Орджоникидзе, не прошла даром для северокавказских большевиков. Той же осенью 1920 г. Вадим (С. А. Лукашов) подал на них в ЦК ВКП (б) донос:

Недавно членом нашей партии Вадимом, работающим в Москве, представлен Центральному комитету партии обширный доклад, в котором содержится целый обвинительный акт против самых ответственных работников на Кавказе <…> обвинения сводятся к тому, что такие наши товарищи, как Орджоникидзе <…> Квиркелия и др. <…> являются если не провокаторами, то во всяком случае, всей своей деятельностью они прикрывают работу врагов нашей партии и республики <…>[355].

Как видим, обвинения, выдвинутые Вадимом (С. А. Лукашовым), в некоторой степени повторяют слова Русанова. Списки на амнистию 102 белогвардейцев в Терской области, кажется, не сохранились, пока их не удалось обнаружить ни в одном из архивов. Возможно, что они были тогда же уничтожены как раз в связи с этим доносом.

15.11.20 в газете «Вольный горец» появилось сообщение о новой чистке:

На Сев. Кавказе. Во Владикавказе организована комиссия по разгрузке советских учреждений от «втесавшихся» туда контрреволюционеров, буржуазии и саботажников[356].

В. М. Квиркелия недолго после этого оставался во Владикавказе. В феврале 1921 г. он уже вошел в состав ревкома в Грузии[357].

В заключение этого раздела можно отметить еще один примечательный эпизод октября 1920 г. И. В. Сталин впервые приехал во Владикавказ 21 октября за несколько дней до заседания Кавбюро. И в тот же день в Первом советском театре состоялся премьерный спектакль пьесы М. А. Булгакова «Братья Турбины»[358]. Вероятно, премьера и была приурочена к приезду высокого гостя. Соответственно, можно предполагать, что И. В. Сталин видел спектакль, а также что состоялась его встреча с автором пьесы на премьере, т. е. они могли быть знакомы лично еще по Владикавказу.

6. Арест и спасение М. А. Булгакова и Ю. Л. Слезкина

Теперь, попробуем прокомментировать взаимоотношения М. А. Булгакова с Б. Е. Этингофом, используя мемуары его родственников (в том числе Е. Ф. Никитиной) и литературные произведения, основанные на материале владикавказского периода, а также учитывая описанный контекст общей политической ситуации в Терской области весны и лета 1920 г. Вначале обратимся к мемуарам. Вот что вспоминал Е. Б. Этингоф:

Твердо помню слова отца, сказанные не без гордости: «Во Владикавказе я спас М. А. Булгакова». Я слышал их неоднократно в 1930—40-е годы. Приблизительно помню рассказ об обстоятельствах самого спасения. Отец приехал во Владикавказ в апреле (?) 1920 г., после ухода деникинцев, когда город уже был занят красными. Ему как члену ревкома и зав. Наробраза доложили, что в городе обнаружен бывший белый офицер (не врач, но именно офицер), да еще с чемоданом рукописей, и спросили, что с ним делать. Кажется, при этом упоминалось, что тот был болен тифом. Отец встретился с ним. Поговорив с «офицером», он убедился, что это интеллигентный человек, стремящийся заниматься литературным трудом, не замышляющий ничего плохого против красных, и распорядился не трогать его. Это важно постольку, поскольку белых тогда, как я понимаю, арестовывали и расстреливали. Я не помню, чтобы отец упоминал в связи с М. А. Булгаковым писателя Ю. Л. Слезкина, а также тот факт, что они оба работали под его началом во Владикавказе.

Э. Л. и Р. И. Бобровы вспоминали о рассказе Б. Е. Этингофа спустя 53 года в августе 2007 г., однако в их пересказе содержатся конкретные и важные детали:

В 1950-х гг. Е. Ф. Никитина организовала на своей даче в Гудауте литературные вечера, подобные московским субботникам, собирая местную интеллигенцию – врачей, учителей. В октябре 1954 г. в присутствии многочисленных гостей Е. Ф. Никитиной Б. Е. Этингоф рассказывал там об обстоятельствах владикавказского эпизода. Ему доложили, что в городе обнаружено «белогвардейское гнездо», все участники которого арестованы местной ЧК и сидят в тюрьме (?). При этом Б. Е. Этингофу сообщили, что один (?) из задержанных имеет отношение к литературному труду. Затем к нему на допрос привели этого человека, который и оказался М. А. Булгаковым. Они поговорили, М. А. Булгаков рассказал о том, что бежал из Киева, что у Деникина в боевых действиях участия не принимал, а был лишь врачом, и что интересы его ко времени весны 1920 г. сосредоточены уже в сфере литературной деятельности. В ходе беседы Б. Е. Этингоф убедился в его обширных познаниях, касающихся русской (?) литературы, и велел освободить.

Сохранилось также переложение рассказа Б. Е. Этингофа о том же эпизоде еще в одной версии Е. Ф. Никитиной – в машинописной записи ее лекции о М. А. Булгакове от 10.01.69. Этот рассказ гораздо более подробный и, как представляется, более достоверный, чем версия, опубликованная М. О. Чудаковой со слов журналиста В. М. Захарова. По словам Е. Ф. Никитиной, Б. Е. Этингоф сам выступал на одном из субботников и сообщал об аресте красными не только М. А. Булгакова, но и Ю. Л. Слезкина весной 1920 г. во Владикавказе. Когда состоялся этот субботник с рассказом Б. Е. Этингофа: до Второй мировой войны или после нее, из повествования Е. Ф. Никитиной не ясно. Может быть, она называет заседанием какой-то из вечеров в Гудауте 1950-х годов. Возможно, Э. Л. и Р. И. Бобровы описали аналогичный или даже тот самый вечер:

У нас на одном из заседаний рассказал один из бывших членов правительства на юге, когда там были меньшевики: наши товарищи работали в очень сложных условиях и особенно вели борьбу с теми, кто работал в литературном полужурнале, полугазете «Осваг». В этом журнале было непристойно участвовать, но некоторые писатели иногда попадались. Было выпущено объявление, что этих писателей надо уничтожать, так как участие в этом журнале было доказательством их абсолютной несоветскости. И вот однажды, – рассказывает этот товарищ – ему прислали список участников «Освага». Там были две фамилии: Юрий Слезкин и Михаил Булгаков. У обоих были помещены рассказы. Этот товарищ просил, чтобы к нему привели этих двух заключенных. Назавтра они должны были перестать существовать. Пришел Ю. Слезкин, очень болезненный, с синими подпалинами под глазами, очень слабый, стоявший с трудом на ногах. Будем называть человека, который вел следствие, Борисом Евгеньевичем. Он спрашивает: «Как случилось, что вы стали участником “Освага”, верно ли это, подтверждаете ли вы это?». Ю. Слезкин грустно, немного заискивающе сказал: «Да, это верно, но дело в том, что не я поместил это. Винюсь, что я написал стихотворение, которое было ко двору Осваг’у, но поместили без меня, без меня меня женили». Человек, который вел следствие, спросил: «А если бы вы остались жить, могли ли бы вы дать слово, что, во-первых, никогда не участвовали бы в этом журнале, и, во-вторых, наоборот активно помогали бы нам во всем?» – «Чем?» – «Есть ли у вас другая профессия, кроме писателя? У нас организуются рабфаки – могли бы вы там работать, преподавать не за страх, а за совесть?». – Он живо и охотно ответил: «Да, да, охотно». Следователь попрощался с ним и сказал, что так и будет. На другой же день с утра дал указание, чтобы Слезкину дали такую работу и следили бы за ним. Но сейчас надо поверить ему, так как человек сказал очень искренне. Одно было неприятно, что был такой униженный, нехороший тон. С другой стороны положение было настолько тяжкое, что это до известной степени оправдывало его. Следующим и последним привели М. Булгакова. Следователь сказал ему, как и первому, чтобы он сел. Он ответил: «Могу и стоять». На вопрос, верно ли, что он участвовал в журнале, он ответил «Да» – и не только эта статья, но были и две другие, – и рассказал, почему он это делал: «Знаете, они поступают плохо, но и вы тоже поступаете плохо», и дал большую критику, без брани, пристойную, но очень резкую и странную критику. Борис Евгеньевич спросил: «Есть ли у вас еще профессия, кроме того, что вы писатель?». – «Писатель с позволения сказать, а в жизни я врач». – «Если вы останетесь живы, мы направим вас к больным, которых присылают с дороги, у них раны очервивели. Нужно большое мастерство, преданность и уменье, чтобы спасти этих товарищей. Можете ли вы обещать, что будете честно работать?». – Он ответил: – «Можете не предлагать мне таких вопросов, я не буду отвечать. Вы, по-видимому, не знаете, что такое профессия врача. Врачу безразлично, красного, белого или зеленого он будет лечить. Нечего спрашивать. Иначе я работать не могу и, конечно, буду делать все, чтобы помочь, в силу своего разумения». Он вел себя очень вызывающе. Все, что он говорил, было очень разумно, но форма была такая, что могла вызвать возмущение у делающего вопрос. Борис Евгеньевич сказал: «Хорошо. Пришло два новых эшелона, и с завтрашнего дня вы приступаете к этой работе. Я буду особенно следить за ней». – «Почему?». – «Потому что это люди очень близкие нам, партизаны, пострадавшие. Надо сделать все». – Булгаков сказал: «Хорошо», – и замечательно работал[359].

Н. Б. Этингоф добавляет:

Перебирая свои детские воспоминания, я пришла к выводу, что когда в 20-м году отец был заведующим отделом народного просвещения во Владикавказе, он не мог не встретиться с Булгаковым <…> Отец заметил его, оценил талантливого человека и защитил от доносчиков, опознавших «белого офицера»[360].

Тем не менее спустя более трех месяцев после апрельских событий, 14.07.20, в белой газете «Великая Россия» появилось известие о расстреле Ю. Л. Слезкина:

Газеты принесли печальное известие: во Владикавказе расстрелян за службу в осведомительном отделении беллетрист Ю. Слезкин. Здесь, на юге, это имя, пожалуй, мало что скажет читающей публике, но у нас в далеком Петрограде имя это было достаточно известно. Еще совсем молодой, лет тридцати, красивый, жизнерадостный Юрий Львович Слезкин занимал не последнее место в среде современных писателей. Незадолго до большевизма он начал издавать (будто бы предчувствуя гибель свою) полное собрание своих сочинений… Трудно представить себе <…> что он расстрелян <…> Мир праху твоему. Пусть там за гробом снится тебе Великий Петроград и не мучают светлую душу твою кошмары последних лет[361].

На следующий день, 15.07.20, в журнале «Жизнь» сообщалось:

Юрий Слезкин, молодой, пылкий, талантливый, погиб от пули владикавказской чрезвычайки[362].

18.07.20 в газете «Голос России» о Ю. Л. Слезкине появился некролог под названием «Голос друга», написанный А. М. Дроздовым, который сотрудничал до этого в Осваге[363]. В ноябре 1920 г. в журнале «Книга и революция» появилось сообщение о смерти ученых и писателей, среди которых был упомянут и Ю. Л. Слезкин[364]. В январе 1921 г. А. С. Ященко опубликовал сведения о Ю. Л. Слезкине:

Относительно дальнейшей судьбы его одна газета сообщала, что он был расстрелян во Владикавказе большевиками за службу в деникинском отделе пропаганды. По другим сведениям он состоит членом одной из просветительских секций «Пролеткульта» и комиссии по охране памятников искусств, сотрудничает в газете «Деревенская беднота», работает в «Союзе деятелей художественного слова» в Петрограде»[365].

07.02.21 С. А. Соколов (Кречетов) вскоре упрекал А. С. Ященко за эту информацию:

Вы, скажем, пишете о Юрии Слезкине, что, по одним слухам он расстрелян за работу в Деникинской пропаганде, а по другим, благополучно работает где-то в Пролеткульте. Что с ним в действительности, Вы не знаете. Хорошо, если он помер. Мертвому – все равно. А если он, кое-как замазав следы своей работы на Юге в Осваге, ухитрился уцелеть и кое-как приткнулся в Пролеткульте (как делает множество)? Большое он получит удовольствие, когда «Русская книга» приедет в Москву и его мигом притянут, куда следует, опираясь на сведения из журнала[366].

Слух о гибели Ю. Л. Слезкина продолжал распространяться, в 1921 г. в Берлине вышла книга писателя с предисловием А. М. Дроздова, повторявшим его некролог:

И о Слезкине приходится говорить как о мертвом – жизнь верна себе, ожаднели разверстые могилы. Газеты принесли слух, и слух этот подтвердился: Юрий Слезкин казнен большевиками на Кавказе в 1920 г., в период марта, апреля или мая месяцев, непосредственно вслед за падением власти генерала Деникина на юге России. Жизнь прервалась всего на 34-м году…[367]

В 1922 г. Р. Б. Гуль в записке, адресованной А. С. Ященко, писал:

Слезкин, только что выпущенный из Чеки, голодает[368].

В завуалированной форме сообщала о его аресте Е. А. Галати в письме к Б. А. Садовскому от 25.04.22:

Недавно приехал сюда из Полтавы Ю. А. Слезкин, тоже претерпевший много и едва избежавший больших неприятностей[369].

Некоторые отголоски ареста Ю. Л. Слезкина во Владикавказе содержатся в мемуарах его сына, Льва Юрьевича:

22 марта 1920 г. Владикавказ заняли красные. Отца допрашивали, но отпустили с миром <…> Их [денег] хватило ненадолго, – отвечала мать. – Ушли на пропитание, на одежду, на вызволение Юрия из рук белой контрразведки и ЧК. На долгом пути от Чернигова до Владикавказа и от Владикавказа до Полтавы его то и дело подвергали аресту, отводили в комендатуру, а то и прямо в тюрьму. Я умоляла, спорила, очаровывала и подкупала красных и белых[370].

Сам Ю. Л. Слезкин в печати опровергал известия о своем расстреле шутливо и всерьез в 1920 и в 1921 гг.[371]

Слух о моей смерти, несомненно, преувеличен: я сегодня жив, что, конечно, не дает мне возможности поручиться за завтрашний день[372].

Эти многочисленные публикации служат подтверждением ареста Ю. Л. Слезкина (вероятно, также и М. А. Булгакова) и их обвинения в сотрудничестве с Освагом. Литературного имени у М. А. Булгакова еще не было, естественно, что упомянут только Ю. Л. Слезкин. Е. Ф. Никитина назвала Осваг неким литературным печатным органом, в то время как это было Осведомительное агентство при главкоме Добровольческой армии, с февраля 1919 г. входившее также в состав отдела пропаганды той же армии. Напомним, что к лету 1920 г. Ю. Л. Слезкин, кажется, действительно был уже уволен из подотдела искусств, в Терской области активно действовало ЧК X армии, и резкое осуждение получило выступление апологетов А. С. Пушкина на владикавказском диспуте. Вероятно, именно обвинение в связях с Освагом и было главным основанием для последовательного увольнения обоих писателей из состава наробраза.

Вновь попытаемся прокомментировать и верифицировать все приведенные мемуары. В этом контексте для подтверждения ареста и спасения М. А. Булгакова Б. Е. Этингофом правомерно и плодотворно попытаться найти реальную подоплеку также в автобиографической прозе самого М. А. Булгакова, в романе Ю. Л. Слезкина и поэме Г. С. Евангулова. У М. О. Чудаковой читаем:

<…> Тщательно скрывая в первые московские годы свое недавнее прошлое, опуская или «переодевая» эти годы в автобиографиях <…> Булгаков щедро открывает их в своих художественных текстах – только об этом прошлом и пишет, воссоздавая его снова и снова! Внутреннее литературное устремление оказывается сильнее любых поведенческих благоразумных соображений[373].

<…> Роман Слезкина может служить своеобразным источником, помогающим восстановить облик Булгакова 1920—1921 годов. <…> Не литературными средствами, и скорее с бытовой обнаженностью фиксируются черты, по-видимому, немаловажные в складе личности Булгакова <…>[374].

Заметим, что, если верить Е. Ф. Никитиной, в романе Ю. Л. Слезкина отразился и его собственный печальный опыт владикавказской жизни. Детали, перекликающиеся с рассказом Б. Е. Этингофа, мы находим в воспоминаниях первой жены М. А. Булгакова. Т. Н. Лаппа рассказывала, что, еще уезжая из Киева во Владикавказ, писатель уже брал с собой какие-то рукописи:

Было немного рукописей, но это он сам укладывал <…> Это он мне не показывал. Он всегда скрывал[375].

Аналогичные упоминания встречаются и в «Необыкновенных приключениях доктора» М. А. Булгакова, которые начинаются с описания чемодана врача-литератора, где хранятся его записки, а затем писатель вновь упоминает записную книжку:

Как бы там ни было, чемодан, содержавший в себе 3 ночных сорочки, бритвенную кисточку, карманную рецептуру доктора Рабова (изд. 1916 г.), две пары носков, фотографию профессора Мечникова, окаменевшую французскую булку, роман «Марья Лусьева за границей», 6 порошков пирамидона по 0,3 и записную книжку доктора, попал в руки его сестры <…> Что же буду записывать в книжечку до последнего. Это интересно. <…> Интересно, кому достанется моя записная книжка? Так никто и не прочтет![376]

Подобное упоминание встречаем и у Ю. Л. Слезкина:

Алексей Васильевич <…> хотел, наконец, сесть за письменный стол, перелистать свои записные книжки <…>[377].

В «Записках на манжетах» читаем:

С креста снятый, сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют. После возвратного – мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю. Зав. Лито. Осваиваюсь. – Завподиск. Наробраз. Литколлегия. Ходит какой-то между столами. В сером френче и чудовищном галифе. Вонзается в группы, и те разваливаются. Как миноноска, режет воду. На кого ни глянет – все бледнеют. Глаза под стол лезут. Только барышням – ничего! Барышням – страх не свойствен. Подошел. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа – кристалл! Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно. – Завлито? – Зав. Зав. Пошел дальше. Парень будто ничего. Но не поймешь, что он у нас делает. На Тео не похож. На Лито тем более[378].

Персонаж во френче и галифе – чекист-осведомитель. В образе зав. Лито М. А. Булгаков, вероятно, изобразил в первую очередь самого себя, а Ю. Л. Слезкин мог быть прототипом сидящего писателя, лепящего подотдел.

Образ избавления как снятия с креста дважды повторяется также в стихотворениях 1919—1920 гг. гонителя М. А. Булгакова К. Юста, но по отношению к завоеваниям пролетарской революции:

И открылось мне, что пройдет Страстная Неделя, Воскресный день Революцию снимет с креста <…> [379].<…>Что вещему завтра суждено с Голгофы снятьВеками распятые людские кошмары и бредни [380].

Тема угрозы ареста героя, бывшего завлито, повторяется в «Записках на манжетах» и дальше, после диспута о Пушкине:

Я – уже не завлито. Я – не завтео. Я – безродный пес на чердаке. Скорчившись сижу. Ночью позвонят – вздрагиваю <…> А я пропаду как червяк <…> Ведь этот кретин подведет меня под арест!..[381]

У Ю. Л. Слезкина идентичная ситуация, связанная с Алексеем Васильевичем, описана почти теми же словами. И отнесена она именно к летнему периоду после диспута:

Ведь я теперь даже не завлито и не предирлитколлегия – я ничто, пария, червь – вот что я такое[382].

Алексей Васильевич также переболел тифом, медленно выздоравливает, за время его болезни деникинцев в городе сменили красные, его внешность сходна с М. А. Булгаковым. После болезни герой романа приходит в помещение бывшей редакции белой газеты «Кавказ» и находит там нового редактора Авалова, подчинявшегося временному ревкому:

Старые сотрудники могут оставаться на своих местах, если <…> Объявлены вне закона только те, кто эвакуировался с добрармией. Остальные будут амнистированы[383].

В здании на Александровском проспекте во Владикавказе друг друга сменяли редакции газет:

сначала «Кавказа», потом «Известий ревкома», «Коммуниста»[384].

Это здание бывшего Общества взаимного кредита, которое находилось на углу Александровского проспекта и Евдокимовской улицы, оно сохранилось и поныне. Петр Ильич (прототипом которого для Ю. Л. Слезкина, вероятно, послужил редактор газеты «Кавказ» Н. Н. Покровский) тайно приезжает во Владикавказ, чтобы уладить дела с правами на собственность типографии. Обстоятельства, касающиеся его приезда, несомненно, имеют документальную основу, поскольку две городские типографии были национализированы в мае:

Приказ № 19. От 21-го мая 1920 г. Терского областного совета народного хозяйства. Существующие в городе Владикавказе бывшая Областная типография и типография бывшего «Освага» при добровольческой армии передаются со всем инвентарем, запасами бумаги и прочими материалами Полиграфическому отделу Совета народного хозяйства[385].

Появление Петра Ильича в городе вызывает страх у Алексея Васильевича. Тема страха главного героя возникает многократно. Женщины подшучивают над его опасениями:

Вы точно все время чего-то боитесь, от чего-то прячетесь, что-то хотите скрыть, затушевать[386]; <…> Каждую секунду, каждую секунду чувствовать себя затравленным зверем, дрожать за свою шкуру <…> Ни одно движение, ни один поступок не принадлежит вам. Самую мысль взяли на подозрение[387].

О вошедшей в привычку замкнутости М. А. Булгакова и его нежелании посвящать окружающих в подробности своей жизни уже в Москве вспоминала в 1969 г. Е. Ф. Никитина[388]. Именно так, в частности, вел себя М. А. Булгаков на субботнике 30.12.22, когда читал там «Записки на манжетах», скрывая автобиографический контекст своего сочинения[389]. Тот факт, что Булгаковы были страшно напуганы весной 1920 г. при большевиках, подтверждает и решение Т. Н. Лаппы идти работать в контору угрозыска, о чем она рассказывала сама[390] и чему есть документальное свидетельство: Л. С. Засеева любезно сообщила мне, что обнаружила в ЦГАРСО-А резолюцию о зачислении первой жены М. А. Булгакова в милицию г. Владикавказа от 10.05.20.

Роман в стихах Г. С. Евангулова был опубликован в 1946 г., т. е. уже после смерти М. А. Булгакова, тем самым поэт был свободен в использовании материалов его биографии, которые уже не могли представлять для него опасности в СССР. Описание внешности Павла Павловича Пупкова, как и у Ю. Л. Слезкина, напоминает М. А. Булгакова: он светловолос, остроумен, артистичен, музыкален, внимателен к своей одежде и склонен к интеллектуальным беседам и к прогулкам в парке (не в Треке ли?):

Весельчак и балагур, Шевелюрой белокур, —Молодца видать по взору. —Он водил с гитарой дружбу <…>Был он молод, был он франт.На фуражке – желтый кант.О возвышенных предметахГоворил он и мечтал, И в начищенных щиблетахВ городском саду гулял [391].

В поэме Г. С. Евангулова содержится еще одна примечательная деталь, которая, возможно, отражает реальное состояние М. А. Булгакова во Владикавказе. Поэт пишет, что Павел Павлович Пупков отрастил бороду при большевиках:

Внешним видом изменился, Обнаглел и опростился, Словом, стал и сам не свой,Обзавелся бородой.Для солидности же пуще, Отрастил ее погуще <…> [392].

Мы не знаем достоверно, носил ли М. А. Булгаков бороду во Владикавказе. Однако С. Д. Бобров и Б. С. Мягков обнародовали фотографию 1920 г.(?), на которой перед колоннадой летнего театра на Треке в группе местных актеров (?) запечатлены Т. Н. Лаппа и, предположительно, сам писатель (ил. 16)[393]. Этот очень худой мужчина, похожий на М. А. Булгакова (истощенного после контузии и тифа?), действительно имеет маленькую светлую бородку, которая усугубляет худощавость облика. Если М. А. Булгаков был арестован, в заключении он неминуемо оброс бородой, сам того не желая. Кроме того, на фотографии у него фуражка со светлым кантом, как и у героя Г. С. Евангулова. По воспоминаниям Т. Н. Лаппа (в изложении Л. Паршина), М. А. Булгаков отращивал бородку еще в Киеве во время ее поездки в Саратов на Рождество 1913 г.:

Такая смешная бороденка была, рыжая[394].

Не смешала ли она в забывчивости даты или даже не сдвинула ли намеренно хронологию? Во всяком случае, это значит, что периодически М. А. Булгаков бороду носил. На еще одной фотографии писателя, опубликованной Ю. М. Кривоносовым (московского периода начала 1920-х годов), он, возможно, также запечатлен с бородой (ил. 18)[395]. Павел Павлович Пупков пережил Гражданскую войну, неизвестно, кому он служил, но проговориться о своем офицерском прошлом опасается:

Но среди таких пожарищ, Защищал каких богов, Гражданин или товарищ,Павел Павлович Пупков?Вы не вспомните ли сами, Был ли он с большевиками? Иль в Добрармии служил —Там, где не были в загонеОфицерские погоны.Все ведь в жизни только случай <…>Мог взболтнуть он, например, Что он бывший офицер.Секретарши были падкиНа подобные загадки, И такого новичкаОтправляли в В.Ч.К. [396]

Возможно, что и название города «Краснодар» было избрано Г. С. Евангуловым в поэме не в качестве конкретного топонима (скрывающего к тому же аллюзии на владикавказские события), но как образ южного города эпохи Гражданской войны, оказавшегося под властью большевиков, которая, как и ее террор, была «даром красных»[397]. Примечательно, что это «красное» имя город Екатеринодар получил как раз в 1920 г., когда Г. С. Евангулов работал в «покрасневшем» Владикавказе. Вместе с тем Краснодар и территориально находился недалеко от Терской области.

Владикавказ в этот период невозможно было свободно покинуть, о чем многократно упоминается в романе Ю. Л. Слезкина:

Разве теперь можно говорить о поездке? <…> Как выбраться отсюда?[398]

В письме от 16.02.21 М. А. Булгакова к К. П. Булгакову читаем:

Во Влад[икавказе] я попал в положение «ни взад ни вперед»[399].

По этому поводу были изданы соответствующие приказы:

Правлением Союза работников искусств <…> получено от Отдела народного просвещения сообщение о том, что с пятницы, 16 апреля <…> артисты, ангажированные подотделом искусств в 1-ый и 2-ой сов. театры будут взяты на учет («мобилизованы»), артистам же не ангажированным будет предложено право «выезда»[400].

Аналогичный циркуляр был издан самим Б. Е. Этингофом в мае:

Приказ № 65 от 10 мая 1920 года. Все культурные силы, как актеры, музыканты, лекторы и пр. считаются с сего числа мобилизованными и не имеют права без разрешения завед. Отделом нар. Образ. Обревкома оставлять службу в тех театрах и учреждениях, где они находились до издания настоящего приказа. Запрещается также без особого на то разрешения выезд из города[401].

Ревком и впоследствии издавал подобные, и даже еще более детальные, распоряжения:

? Июня 1920 г. г. Владикавказ. № 170. В целях установления строгого порядка в сфере выполнения сотрудниками всех Советских учреждений, куда-либо командируемыми с мест своего постоянного служения, возлагаемых на них служебных поручений, вводится следующее: 1) При каждом Отделе Внутреннего Управления Терской области устанавливается обязательная регистрация (визировка) командировочных документов (удостоверений, мандатов), а также выдача ими же пропусков на выезд из района данного Отдела[402].

В «Записках на манжетах» М. А. Булгаков говорит о Ю. Л. Слезкине и о себе, что они подыхали

<…> как жуки на булавках[403].

По-видимому, это также было иносказанием о реальной угрозе их жизни и прикованности к месту, которые стали общей судьбой обоих писателей. Их могли освободить из-под ареста только без права покидать город.

При большевиках Павел Павлович Пупков в поэме Г. С. Евангулова должен был заполнить подробнейшую анкету ЧК для регистрации, которая состояла из многочисленных параграфов:

И Пупков однажды утромПолучил анкетный лист <…>§ 5.Признаете ль вы царя?На какие жили средства?Где проистекало детствоДо и после Октября?§ 6.Что имели на видуВы в семнадцатом году? В самый год переворота? Где служили? Офицером?Рядовым? Какая рота?Полк? Свидетельства месткомов.Отношение к эсерам.Перечислить всех знакомых [404].

Ю. Л. Слезкин описывает разговор Алексея Васильевича, уволенного из подотдела искусств, с Аваловым, который в это время заведует Терским отделением Кавроста. Алексей Васильевич пытается устроиться к нему на работу:

Дело в том <…> что в настоящую минуту, как вам известно, я в положении крепостного, получившего вольную без надела и гражданских прав. Не сказал бы, чтобы это было забавно. Я просил дать мне разрешение на выезд, но мне его не дали. Дают только командировочным. Тогда я вспомнил о вас. – Наш маленький диспут о Пушкине? <…> – Если не изменяет мне память – в первую нашу встречу… <…> вы предложили мне… <…> – Предложил вам работу в газете <…> – Да, да, что-нибудь вроде хроникера, если это возможно. Что-нибудь менее ответственное… <…> – Вот что, товарищ <…> я, конечно, не откажусь от вашей помощи и настою на том, чтобы вас приняли, как высококвалифицированного и полезного работника, но имейте в виду, говорю вам по секрету, будьте осторожны. Вы понимаете сами. Все знают, в какой газете вы сотрудничали, у вас есть враги, кое-где вы на замечании, и малейшая оплошность с вашей стороны может повести к неприятным последствиям. Конечно, пока вы у меня, вас не тронут, т. к. я пользуюсь влиянием, и донос, откуда бы ни шел, сумею обезвредить, взяв на свою ответственность. Но все-таки… остерегайтесь знакомств – они у вас имеются. Вы меня понимаете. Не буду называть имен, но нам все известно <…> Все-таки мы с вами коллеги <…> Подавайте заявление, заполняйте анкету и начинайте действовать. Алексею Васильевичу кажется, что этот человек загнал его в коробку, захлопнул крышку и сидит на ней <…> – Вот это называется взять на крюк <…> связать по рукам и ногам, заткнуть кляп в глотку и уверять, что ты новорожденный… А ну-ка, зарубежные милостивые государи, будьте любезны. Честь и месть. Вас приглашает хроникер стенной газеты, ваш бывший коллега[405].

Как уже говорилось, Г. А. Астахов (прототип Авалова) был смещен с должности редактора газеты «Коммунист» еще в первой половине июня. 10.06.20 издано распоряжение:

Тов. Машкевичу. С сего числа вы назначаетесь Терским областным ревкомом членом редакционной коллегии газ. «Коммунист». Вам и тов. Астахову, тоже члену редакционной комиссии надлежит подыскать третьего кандидата в члены кол. и его кандидатуру представить в Обревком на утверждение[406].

А на заседании Терского областного бюро РКП (б) 14.06.20 было вынесено решение

тов. Астахова предложить председателю Совнархоза в качестве заведующего полиграфическим отделом с совмещением заведывания Терроста[407].

Г. А. Астахов действительно с июля 1920 г. упоминается в сохранившейся переписке в качестве завтеркавроста (19.07.20, 31.07.20 и 21.08.20), тем самым эпизод романа Ю. Л. Слезкина основан на документальных данных[408]. Вспомним, что и в объявлениях о вечерах пушкинского диспута речь шла о том, что организатором выступало Терроста, это и соответствовало новому месту работы Г. А. Астахова. Аналогичным образом в отчетной статье о деятельности владикавказской кавроста специально выделена эта сторона ее активности:

Влк. Кавроста устраиваются литературные вечера и собеседования на тему о пролетарском искусстве и культуре вообще <…>[409].

Вместе с тем, возможно, что Авалов у Ю. А. Слезкина – некий собирательный образ начальника-коммуниста во Владикавказе: в нем могли отразиться взаимоотношения М. А. Булгакова и с Б. Е. Этингофом. «Вольная крепостного», которую получил герой, вероятно, и была указанием на амнистию М. А. Булгакова, а может быть, и самого Ю. Л. Слезкина.

Эпизод о «гуманном человеке», рассказанный Алексеем Васильевичем в романе «Столовая гора», возможно, также имеет документальную основу, связанную с биографией обоих писателей (?), но особенно отчетливо в нем угадывается личность М. А. Булгакова. Вероятно, именно поэтому Ю. А. Слезкин подчеркивает, что это не воспоминания его героя, но история, случайно услышанная знакомым:

Дело в том, что его приятель-врач, собственно даже не приятель, а так, знакомый, случайно разговорился в дороге с одним молодым человеком, особистом. Как врачу, ему интересно было знать, как ведут себя те, которых должны расстрелять, и что чувствуют те, кому приходится расстреливать. <…> Однажды ему пришлось иметь дело с интеллигентным человеком. Это – бывший кадет, деникинец; застрял в городе, когда пришли красные, и, скрываясь, записался в комячейку. Конечно, его разоблачили и приговорили к расстрелу. Это был заведомый, убежденный, активный контрреволюционер, ни о какой снисходительности не могло быть и речи. Но вот, подите же. Особист даже сконфузился, когда говорил об этом: у него не хватило духу объявить приговор подсудимому. Он не был настолько жесток <…> Особист пригласил к себе приговоренного и объявил ему, что приговор вынесен условный, что ему нужно только подписать его и через день он будет освобожден. Потом вывел его на лестницу и, идя сзади него, выстрелил ему в затылок[410].

Только финального выстрела, в отличие от героя Ю. Л. Слезкина, М. А. Булгакову удалось избежать. Но возможно, этот выстрел служил указанием на последующее и неожиданное увольнение обоих писателей из подотдела либо вообще на противоречившие друг другу указания ЧК и ревкома. В рассказ М. А. Булгакова «Богема» вошел эпизод с другим «гуманным» особистом, который питает почтение к литератору. Но отнесен этот эпизод к моменту отъезда писателя из Владикавказа:

<…> За столом маленький человек в военной форме, с очень симпатичным лицом <…> Сидящий за столом, увидав меня, хотел превратить свое лицо из симпатичного в неприветливое и несимпатичное, причем удалось ему это только наполовину <…> – А зачем вы в Тифлис едете? Отвечай быстро, не задумываясь, – скороговоркой проговорил маленький. – Для постановки моей революционной пьесы, – скороговоркой ответил я. Маленький открыл рот и отшатнулся и весь вспыхнул в луче. – Пьесы сочиняете? – Да. Приходится. – Ишь ты. Хорошую пьесу написали? В тоне его было что-то, что могло тронуть любое сердце, но только не мое <…> Очнулся я, когда маленький вручил мне папиросу и мой ордер на выезд. Маленький сказал тому с винтовкой: – Проводи литератора наружу[411].

Представляется также правомерным привести описание сна Алексея Турбина в ранней редакции «Белой гвардии»:

<…> Турбин уже чувствует, что пришла чрезвычайная комиссия по его, турбинскую душу. Озирается Турбин, как волк, – что же он делать-то будет, если браунинг не стреляет? Голоса смутные в передней – идут. Идут! Чекисты идут. И начинает Турбин отступать и чувствует, что подлый страх заползает к нему в душу. Что ж!.. Страшная ревность, страстная неразделенная любовь и измена, но Че-ка – страшнее всего на свете. <…> – Берите его, товарищи! – рычит кто-то. Бросаются на Турбина. – Хватай его! Хватай![412]