Иерусалим, Владикавказ и Москва в биографии и творчестве М. А. Булгакова

Таким образом, М. А. Булгаков и Б. Е. Этингоф, по-видимому, познакомились во Владикавказе в начале апреля (?) 1920 г., Б. Е. Этингоф был непосредственным начальником писателя в отделе народного образования Терского ревкома, сотрудничество их продлилось недолго: с апреля по июль 1920 г. Это достоверно, документировано и не вызывает сомнений.

4. «Красный» Владикавказ

Сообщение о встрече с Б. Е. Этингофом 29.12.32 на «Никитинском субботнике» содержится в дневнике Ю. Л. Слезкина, фрагмент из него привела и М. О. Чудакова:

Борис Евгеньевич – мой бывший патрон (тогда зав. Народным образованием Владикавказского округа), когда я подвизался там в качестве зав. подотделом искусств[290].

М. О. Чудакова поместила эпизод со встречей М. А. Булгакова и Б. Е. Этингофа у Е. Ф. Никитиной в раздел, касающийся жизни писателя в Москве начала 1920-х годов. Однако Б. Е. Этингоф, проживший в браке с Е. Ф. Никитиной 1931—1933 гг., познакомился с ней только в 1930 г. и раньше не посещал ее салон:

До этого я не знал ни Никитиной, ни «Никитинских субботников»[291].

Соответственно эта встреча могла произойти в период, о котором сообщает Ю. Л. Слезкин, в начале 1930-х годов, т. е. лет через десять после их совместной работы во Владикавказе. Если верить приведенному М. О. Чудаковой рассказу, то эмоциональный порыв М. А. Булгакова у Е. Ф. Никитиной превосходил простую радость от встречи с первым красным начальником во Владикавказе, где ему пришлось пережить много неприятностей. Весьма взволнованно он отреагировал и на упоминание имени Б. Е. Этингофа при визите Н. Б. Этингоф, особенно учитывая его тогдашнее состояние. По воспоминаниям близких и современников, М. А. Булгаков был человеком весьма сдержанным, ироничным, не жаловавшим коммунистов и не чуждым антисемитизму. Это отразилось и в отзыве писателя о тех самых субботниках, где состоялась встреча[292]. А Б. Е. Этингоф был не просто коммунистом, но человеком, принадлежавшим к партийной номенклатуре, и к тому же евреем. По-видимому, у М. А. Булгакова были особые причины симпатизировать Б. Е. Этингофу, быть ему благодарным и так надолго (на много лет!) эту благодарность сохранить. Чем же объяснялось столь искреннее волнение и сердечность писателя? Попытаемся это прояснить. Здесь нам придется вернуться к событиям весны 1920 г.

Задачей первостепенной важности для ревкомов Северного Кавказа явился разгром остатков контрреволюции, что нашло отражение в целом ряде документов и публикаций[293]. Еще 05.09.18 Совнарком принял «Постановление о красном терроре», в соответствии с которым классовые враги подлежали изоляции в концентрационные лагеря, а

лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам, мятежам – расстрелу[294].

Примечательно, что и в опубликованном обращении К. Ландера, особоуполномоченного ВЧК и начальника особого отдела Кавфронта, использована именно такая лексика:

Мы будем вынуждены применить <…> классовый террор[295].

По праву победителей большевики преследовали белогвардейцев, не успевших покинуть Владикавказ. 21.03.20 был издан

Приказ Революционного Комитета Владикавказского округа всем местным революционным комитетам о мерах борьбы с контрреволюционными элементами <…> Ревком Владик. окр. предлагает: 1) Принять меры к немедленному задержанию наиболее активных контрреволюционеров. 2) Акты дознания и протоколы об арестах и обысках предоставлять в окружной ревком. 3) Арестованные должны содержаться в заключении до получения распоряжения Окр. ревкома <…>[296].

15.04.20 в кинотеатре «Гигант» состоялся митинг на тему «Что такое Советская власть?». На нем выступил С. М. Киров и высказался о настроениях местных обывателей, которые

все еще думают, что советская власть временная, что она уйдет – они все еще шипят на всех углах и перекрестках, они забывают о том, что советская власть это неизбежность, это история, и что ее не предотвратить никакими усилиями[297].

Через четыре дня после произнесения на митинге этих «мягких» формулировок был издан приказ ревкома с формулировками, значительно более жесткими:

Приказ Революционного комитета Терской области № 9. 19 апреля 1920 г. Уцелевшие остатки разгромленных советскими войсками белогвардейцев, не успевшие эвакуироваться с Терека, продолжают свою преступную работу в области. Распуская нелепые провокационные слухи, сея недоверие в прочности Советской власти, искусственно разжигая национальную вражду между отдельными народами Терской области, темные силы контрреволюции стремятся этим подорвать творческую созидательную работу власти на местах. Нежелание власти прибегнуть к суровым мерам возмездия эти господа понимают как бессилие власти, забывая, что всякое чувство возмездия, поскольку оно не вызвано необходимостью, чуждо Советской власти, и только случай крайней необходимости заставляет ее прибегнуть иногда к мерам репрессии. Поэтому Революционный комитет Терской области настоящим заявляет, что он не замедлит применить самые суровые меры репрессии против тех неисправимых лиц, которые начинают проявлять преступные замыслы против рабоче-крестьянской власти. Непоколебимая сила и мощь закаленных войск Советской республики служит достаточной гарантией того, что они смогут стереть с лица земли всякого, кто осмелится стать ей поперек дороги и мешать наладить твердую власть и прочный общественный порядок. Объявляя об этом, Революционный комитет Терской области приказывает всем окружным, отдельским и местным ревкомам, чрезвычайным комиссиям и другим органам зорко следить за преступными элементами и всех распространителей вздорных, провокационных слухов, сеющих смуту, подрывающих доверие к власти и обостряющих национальную вражду, немедленно задерживать и препровождать в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией. Председатель облревкома Квиркелия[298].

27.04.20 в газете «Советский Кавказ» читаем:

Обилие сбежавшейся со всей России буржуазии, задающей тон мелкобуржуазным слоям населения <…> служит значительным препятствием <…> Огромное количество бывших офицеров Добрармии, сотрудников Деникинской контрразведки, бесспорная организация подпольных белогвардейских банд (союз «За Россию» и др.) заставляет Советскую власть быть непрерывно на чеку и отрывает часть ее сил от организационно-строительной работы[299].

С конца апреля и до 10 мая проводилась новая регистрация бывших добровольцев, о чем неоднократно объявлялось в прессе. 27.04.20 в газете «Коммунист» опубликовано грозное сообщение:

Настоящим приказываю всем офицерам, врачам, военным чиновникам и рядовым деникинской армии, находившихся в пределах города Владикавказа, явиться к зданию Чрезвычайной комиссии по Лорис-Меликовской улице для регистрации, которая начнется 29-го апреля с 10 часов дня. Первая регистрация, произведенная комендантом города, считается недействительной. И те офицеры, военные врачи, военные чиновники и рядовые, которые не явятся на настоящую регистрацию, будут считаться дезертирами и предаваться военно-рев. трибуналу[300].

Через два дня в той же газете была помещена заметка:

Недопустимая вещь <…> В советском учреждении не может «числиться» хотя бы даже только на бумаге, заведомый контрреволюционер, и те, кто мирволит этому, несомненно, подлежат самой строгой ответственности[301].

При местной Терской Областной Чрезвычайной Комиссии для борьбы с бандитизмом организовались военные коллегии трех (т. н. тройки). В газете «Коммунист» регулярно публиковалась информация о приведении в исполнение приговоров, вынесенных тройками без суда, – о расстрелах и сроках в концентрационных лагерях для контрреволюционеров, а также о конфискации их имущества[302]. Одновременно был организован военно-революционный трибунал[303]. 10.08.20 к съезду Советов издан впечатляющий отчет о его деятельности:

Для рассмотрения политических дел функционирует в гор. Владикавказе Областной Революционный Трибунал, имевший со времени его открытия и по сей день составления сего отчета 38 заседаний и две сессии по области. Назначалось к слушанию со времени открытия действий Ревтрибунала 57 дел, из них рассмотрено 49 и отложено 8. Ревтрибунал довольно удачно выполняет возложенную на него капитальной важности задачу – ликвидацию последствий белогвардейского владычества в Терской области[304].

Местные поэты довольно прямолинейно выражали настроения власти, у Г. А. Астахова (Г. А.) в стихотворении «Красный марш» читаем:

Не смутят нас слабых стоныДобрым быть – смешно;Бой кипит, – молчат законы,Все разрешено.Вышли мы из старых рамок,Не бранись калека,Да, на трупах строим замокДля сверхчеловека [305].

Это прямо соответствовало официальным формулировкам местной власти, в частности в статье «Религия коммунистов», помещенной в пасхальном номере газеты «Коммунист» от 11.04.20, говорится:

Сверхчеловек творец высшей культуры и цивилизации – вот бог коммунистов[306].

Обыски, аресты и расстрелы, а также режим комендантского часа во Владикавказе многократно упоминает Ю. Л. Слезкин:

У нее точные сведения о том, когда и где будут в ближайшие дни производиться обыски <…> Слава богу, сегодня они, кажется, уже не придут.[307]

Расстрелы совершались близ Столовой горы, эта тема возникает в романе Ю. Л. Слезкина несколько раз:

<…> Внезапно Алексей Васильевич подымает голову и слушает. Раз, два, три, четыре. Это там, за садами у Столовой горы. Он морщится точно от физической боли»[308]; «Вчера ночью пятнадцать разменяли <…> Кирим считал. У него сад как раз у того места… пятнадцать[309].

И наконец комендантский час начинался во Владикавказе по свистку, без специального пропуска по ночам ходить запрещалось. Ю. Л. Слезкин пишет:

Согласно приказу коменданта города <…> двенадцать <…> предельный срок, до которого разрешено ходить по городу[310]; Но уже проверещали первые свистки – каждый спешит домой[311]; Он не спешит, потому что в заднем кармане его брюк среди десятка всевозможных удостоверений и мандатов лежит пропуск. На лиловой бумажке – «разрешается хождение до двух часов ночи»[312].

По этому поводу действительно имели место официальные распоряжения:

Пора бы обратить внимание! Военное положение в городе еще не отменено, и хождение по городу разрешается до 10 часов вечера по общегосударственному времени. Между тем, движение по городу происходит до 2—3 часов ночи безо всяких препятствий со стороны обороны. Да и как может самооборона задерживать граждан после 10 часов вечера, когда зачастую местные театры и цирк в 10 часов времени только начинают свои спектакли и представления! Комендант города должен или разрешить свободное движение по городу до 2—3 часов ночи, или же, если военное положение еще существует, – принять меры к его проведению в жизнь[313].

М. А. Булгаков ругал жену, что она не увезла его больного вместе с деникинцами[314]. Не сохранилось его переписки с родными между 1917 и 1921 гг., все уничтожено из осторожности. Известно, что он стал скрывать свое медицинское образование и врачебную деятельность, связывавшую его со службой в разных войсках Гражданской войны. Вероятно, это давало надежду избежать регистрации у красных в качестве военного врача. М. А. Булгаков всерьез боялся разоблачения и ареста. В письме к Н. А. Земской от 26.04.21 он писал:

С Мишон никаких лекарских conversation’ов, которые я и сам не веду с тех пор, как окончил естественный и занимаюсь журналистикой. Внуши это Константину. Он удивительно тароват на всякие lapsus’ ы[315].

Об этом же читаем у Ю. Л. Слезкина:

Я не врач, прошу вас, ради давней дружбы, – помните это… <…> Нет, он больше не может. Не может. Бояться за свой докторский диплом, точно это позорное пятно, дойти до такой степени падения. Только бы не кровь, не бойня. Подумать только – три года, три года сплошной чехарды. Мобилизуют одни, мобилизуют другие, калечат друг друга и заставляют штопать <…> Доктор, сам старающийся забыть об этом[316].

Вместе с тем в том же романе «Столовая гора» Алексей Васильевич продолжает оказывать медицинскую помощь знакомым. Выше уже приводился пассаж о том, как он «подымает с одра болящую».

При этом из-за крайней нищеты, не имея возможности приобрести новую одежду, после болезни М. А. Булгаков появлялся во Владикавказе в деникинской форме, о чем независимо друг от друга свидетельствуют очевидцы. По воспоминаниям Т. Н. Лаппа,

он ходил во френче без погон. Поди докажи потом, что он был лишь военным врачом[317]; Он был со снятыми погонами, фуражка мятая, обмотки… (Л. Д. Улуханова)[318]; Мужчина в форме военного врача – М. Булгаков (Т. Т. Мальсагова)[319].

Информация об этом, кажется, впоследствии просочилась и в Москву. Так, по свидетельству П. Е. Заблудовского, в театре Вс. Мейерхольда на диспуте, посвященном постановке «Дней Турбиных», критик А. Орлинский, преследовавший М. А. Булгакова, сказал, что писатель «одно время» носил белогвардейскую форму[320]. Вероятно, кто-то из литераторов, бывавших в тот период во Владикавказе и встречавший там писателя, упоминал о его облике и в столице.

Т. Н. Лаппа вспоминала:

Был май месяц; Михаил ходил еще с палкой, опирался на мою руку. В это время как раз приехали коммунисты, какая-то комиссия, разыскивали белогвардейцев. И я слышу, как кто-то говорит: «Вот этот печатался в белогвардейских газетах». «Уйдем, уйдем отсюда скорей!» – говорю Михаилу. И мы сразу же ушли. Я вообще не понимаю, как он в тот год остался жив – его десять раз могли опознать[321].

Никаких документальных свидетельств об аресте М. А. Булгакова до нас не дошло. Сам М. А. Булгаков в показаниях 1926 г. в графе «Сведения о прежней судимости» никаких данных о своем задержании во Владикавказе не вносил[322]. Более того, в другом варианте мемуаров Т. Н. Лаппа прямо говорит, что они избежали ареста:

И какой-то страх на нас напал, что должны прийти и нас арестовать. Кое-кого уже арестовали. Но как-то нас это миновало, не вызывали даже никуда[323].

Была ли она вполне откровенна или, скорее, умалчивала о чем-то из осторожности?[324] Маловероятно, что Чрезвычайная комиссия осталась равнодушна к М. А. Булгакову, которого узнавали в городе как белого, тем более, что в 1920 г. последовательно проводилось несколько регистраций всех, служивших при добровольцах. О своем обещании (клятве) при разводе никогда не приоткрывать прошлое М. А. Булгакова Т. Н. Лаппа прямо говорила Л. М. Яновской:

Об одном он говорил твердо. Это было смыслом его последнего разговора с ней. Пусть их прошлое будет только их прошлым. Пусть она обещает не таить зла и никому не рассказывать то, что знает о нем[325].

То же первая жена М. А. Булгакова повторила и в беседе с В. И. Сахаровым:

Я дала слово моему первому мужу при расставании, что о его жизни ничего не буду рассказывать. Но с тех пор прошло так много времени, что я могу нарушить обет молчания. И времена сейчас иные[326].

Она настаивала на том, что и с Ю. Л. Слезкиным М. А. Булгаков познакомился только при красных[327]. Это прямо противоречит реальным обстоятельствам их совместной работы в белой прессе. Здесь уместно привести слова В. И. Лосева:

<…> Не случайно первая жена писателя Т. Н. Лаппа, в беседах с пытливыми булгаковедами, восторгавшимися полученными от нее новыми сведениями о жизни писателя, с улыбкой говорила, что в этих сведениях нет ничего особенного, самое главное осталось недосказанным. Значит, было это главное, важное в жизни писателя. Во всяком случае, не исключено, что Булгаков мог оказаться свидетелем каких-то сцен, которые запомнились ему надолго, а может быть, и навсегда[328].

Возможно, информация о доносе на М. А. Булгакова и о его аресте содержится тем не менее в мемуарах самой Т. Н. Лаппы, но в скрытом, недоговоренном виде:

А в доме, где мы жили, оставался сын казачьего атамана Митя <…> И вот однажды он говорит мне: «Вступайте в нашу партию! – Какую? – У нас вот собираются люди, офицеры… Постепенно вы привлечете своего мужа…» Я сказала, что вообще не сочувствую белым и не хочу. А потом я узнала, что он предложил это же бывшей медсестре из детского сада, с которой у него был роман, а она сообщила об этом, и его расстреляли. А про Михаила, конечно, могли сказать, что он печатался в белогвардейской газете. Да даже этот Митя мог назвать его имя![329]

Примечательно, что в связи с подпольем или «партией» белых, члены которой собирались у Мити, в двух других вариантах воспоминаний Т. Н. Лаппа говорила:

Там же целое белогвардейское гнездо было <…>[330].

Вернемся к взаимоотношениям М. А. Булгакова и Б. Е. Этингофа. М. О. Чудакова высказала справедливое предположение:

За взволнованной московской встречей могла стоять – и это более правдоподобно – какая-то критическая ситуация первых месяцев после прихода во Владикавказ красных, когда Этингоф мог проявить к Булгакову столь дорогое в те годы великодушие[331].

Исследовательница впоследствии имела по этому поводу устную информацию от Н. Б. Этингоф, хотя и не упоминала об этом. Здесь мы вступаем в сферу человеческих взаимоотношений и событий, о которых, как уже говорилось, пока не удалось найти документов, безусловно доказывающих разрешение такой критической ситуации благодаря Б. Е. Этингофу: мы располагаем лишь сведениями о деятельности различных ведомств ЧК, действовавших в Терской области, а также воспоминаниями родственников Б. Е. Этингофа. Однако рассмотрение этих данных представляется весьма плодотворным.

5. ЧК в Терской области

Обратимся к непростой и противоречивой ситуации, касающейся взаимоотношений руководства Терской области (ревкома, а затем исполкома), т. е. местной красной власти, и ЧК X Терской армии. После первых регистраций и арестов белогвардейцев, проведенных комендантом города Владикавказа и местной же Терской областной ЧК в первые недели восстановления советской власти, от имени ревкома неоднократно была объявлена амнистия:

Идите! Советская власть все прощает! Команд. Войск. Терской области тов. Гикало издал приказ, обращенный к тем офицерам, казакам и солдатам, которые скрывались, боясь народной мести, – с призывом вернуться в город. Тов. Гикало заявляет, что все добровольно вернувшиеся, будут прощены и, после регистрации, распущены по домам (23.04.20)[332].

Вскоре был издан приказ № 37, подписанный В. М. Квиркелией, § 2 которого гласит:

Для проведения в жизнь амнистии, объявленной 1-го мая, Военкомом назначается комиссия из представителя Отдела юстиции, заведывающего названным отделом тов. Дигурова, представителя Областной Чрезвычайной следственной комиссии, Председателя ее т. Девингталя и представителя Ревкома т. Вартаняна[333].

И действительно, после 01.05.20 была отпущена из-под ареста значительная группа задержанных – 88 человек, о чем было объявлено в газете «Коммунист»[334]. 05.06.20 в той же газете ревком вновь опубликовал обещание амнистии бывшим добровольцам:

Те белогвардейцы, которые хотят расстаться с прошлым и загладить свои преступления перед революцией – должны явиться к нам на регистрацию и заявить об этом. Мы обещаем им жизнь и дадим возможность честно трудиться на пользу революции, соответственно их способностям[335].

В русле политики хотя бы частичной амнистии белых местная советская власть Терской области на протяжении нескольких месяцев пыталась ограничить размах карательной деятельности армейской ЧК. Однако армейская чрезвычайка руководствовалась директивами центральной власти. Еще 09.03.20 в адрес X Красной армии, Особого отдела, реввоенсовета и политотдела было направлено письмо, подписанное В. Р. Менжинским и Г. Г. Ягодой:

Особотдел ВЧК объявляет для сведения руководства циркулярное письмо ЦК РКП: <…> Для быстрого радикального уничтожения контрреволюции и в этой области ЦК, во-первых, вменяет в обязанность всем комиссарам и коммунистам, работающим в армии, быть постоянными осведомителями особотделов, во-вторых, предлагает всем политотделам армии и фронта, а также политуправлению республики, крупным партийным организациям для работы особотдела командировать наиболее ответственных, испытанных старых партийных работников[336].

В конце мая Особый отдел X Терской Армии развернул масштабную деятельность по новому выявлению белых офицеров и всех лиц, служивших при Деникине[337]. Была объявлена еще одна регистрация, проводившаяся армейскими чекистами[338]. Вероятно, Т. Н. Лаппа имела в виду именно эти мероприятия, говоря о комиссии, приехавшей во Владикавказ в мае и разыскивавшей белогвардейцев. Руководители учреждений должны были сами выразить готовность держать на службе бывших деникинцев и нести за это ответственность:

25 мая 1920 г. Циркулярно. Срочно. Всем Отделам и Ревкомам <…> Предлагается не позднее 4-х часов дня 25-го мая представить списки подлежащих регистрации офицеров и чиновников, служащих в вашем Отделе, труд которых вы считаете незаменимым и за которых вы ручаетесь. О всех этих лицах вы должны просить Обревком возбудить ходатайство пред Реввоенсоветом X армии об оставлении их на службе[339].

Из этого документа ясно, что руководители отделов Терского областного ревкома должны были персонально ручаться за своих подчиненных, бывших белогвардейцев, и ходатайствовать, чтобы сохранить их на рабочем месте. Соответственно Б. Е. Этингоф должен был также лично ручаться за своих сотрудников, в том числе и за М. А. Булгакова. На эти требования ЧК последовала недовольная реакция сотрудников учреждений и представителей власти:

Выкопировка из протокола Заседания Рабочего комитета Обсовнархоза от 24 мая 1920 г. <…> § 16. Так как, судя по личному составу Обсовнархоза, явиться на объявленную регистрацию согласно п. 3-му должны будут около 85 % всего состава Обсовнархоза, что резко отзовется на ходе работ учреждения <…> просит Президиум Обсовнархоза войти с представлением в Обревком о том, чтобы намеченная регистрация с личной явкой служащих была заменена представлением официального списка их[340].

Среди этих претензий была также и жалоба Б. Е. Этингофа, поданная в тот же день лично на начальника Особого отдела Медведева, в чем она заключалась, к сожалению, пока можно лишь предполагать[341]. Однако есть основания допустить, что жалоба касалась увольнения Ю. Л. Слезкина, которое произошло как раз в конце мая, вероятно, именно вследствие активности армейского Особого отдела и на основании приказа от 25.05.20. Нельзя также исключить, что в тот же момент в ходе новой регистрации имело место и какое-то разбирательство, касающееся М. А. Булгакова.

Уже 05.06.20 Г. К. Орджоникидзе сообщал В. М. Квиркелии:

Я говорил с Ростовом второго июня. Из Ростова выехал Ландер для ревизии Особых отделов <…> с ним ты разрешишь все вопросы, касающиеся офицеров и Медведева[342].

К концу июня деятельность формирований X Терской армии во Владикавказе предполагалось завершить. К. Ландер направил письмо в ВЧК, в адрес Медведева, Г. К. Орджоникидзе, В. М. Квиркелии, Ж. Ф. Дивингталя и проч.:

24 июня 1920 г. 1. В виду расформирования учреждений X Терской армии и по соглашению с членом Р.В.С. Кавказского фронта и Председателем Севкавревкома т. Орджоникидзе и членом Р.В.С. X Терской армии и Председателем Теробревкома т. Квиркелия, Особый отдел X Терской армии с 1 июля с. г. считать расформированным. 2. Основной кадр Особотдела X, согласно утвержденного нами списка и равно все дела и имущество Отдела, согласно составленных актов, должны поступить на укомплектование Особого отдела Теробчека <…>[343].

На следующий день 25.06.20 начальником Особого отдела Теробчека был назначен А. С. Пипиков[344]. Однако новое назначение и планирование официального расформирования армейского ЧК не смягчило ситуации, и 30.06.20 В. Н. Квиркелия вновь жаловался Г. К. Орджоникидзе на бесчинства ЧК:

Особый отдел корпуса бесчинствует по обыкновению почти всех особых отделов Чека, областной тоже не на высоте своего призвания. Несколько агентов Чека уже успели расстрелять, но все-таки чистка будет длиться долго. Вся моя надежда на прибывающих товарищей, из которых я командирую наиболее чистоплотных в распоряжение Чека. Неофициально разные проходимцы из армии производят самовольные реквизиции, конфискации и прочее <…> Чтобы пресечь в корне всякие злоупотребления на этой почве необходимо отдать категорический приказ о запрещении реквизиции вообще и временно приостановить борьбу со спекуляцией, которая выливается в форму беспардонного грабежа. Если ты согласен со мной, предпиши категорически прекратить реквизиции всякого рода и обратить внимание только на изъятие действительно контрреволюционных элементов и оружия, чтобы этим самым внести некоторое успокоение в население[345].

В июле при Терском ревкоме была организована специальная комиссия для рассмотрения жалоб на армейский Особый отдел, А. С. Пипиков оказался ее главой:

24 июля. Удостоверение. Дано сие тов. Пипикову Александру Сергеевичу в том, что он действительно состоит врио Председателя комиссии, организованной при Обревкоме по рассмотрению претензий к 10 армии <…>[346].

В августе конфликт особенно обострился. Руководство Особого отдела Кавфронта выдвинуло обвинения против Терского ревкома:

Начособотдела Теробчека тов. Пипикову копию Предобревкома тов. Квиркелия. Приказываю развить максимально. Ставлю на вид соглашательскую политику, в результате чего были отпущены контрреволюционеры. О всех инцидентах с местными органами немедленно сообщайте мне во фронт <…> Сообщите лично количество офицеров и прочее, изъятых вами, и куда они отправлены. Приказываю под вашу ответственность не оставлять ни одного человека, служившего в белой армии. Оставлять разрешаю в том случае их на месте и при наличии поручительства старых ответственных коммунистов, берущих на себя полнейшую ответственность. № 1315/т. 4 августа 1920 г. Зам. начальника Особого отдела Кавфронта Русанов <…>[347].

После этого распоряжения А. С. Пипиков развил такую карательную активность, что уже 26.08.20 был издан приказ о его аресте:

Предчека т. Дивингталю. Срочно. С получением сего предлагаю арестовать начальника Особого отдела т. Пипикова и немедленно препроводить в Армавир в распоряжение Особоуполномоченного В.Ч.К. т. Ландера[348].

В тот же день В. М. Квиркелия получил наконец подтверждение об амнистии 102 бывших белогвардейских офицеров, которой Терский ревком добивался уже несколько месяцев. Об этом состоялась беседа по прямому проводу у Г. К. Орджоникидзе с В. М. Квиркелия:

[Орджоникидзе]: Начальник особого отдела тов. Русанов передал мне, что все 102 человека, которых вы просили, он вам оставил <…> Что касается Русанова, то он мне сегодня сообщил, что твою просьбу оставить там несколько десятков офицеров, он удовлетворит, но нельзя же из соображения местного характера оставить белогвардейцев, это политика годна только во время затишья.

[Квиркелия]: Нужно положить конец той неразберихе и тем сумасбродствам, которые наблюдаются у нас во фронте <…> Предоставляю тебе <…> решить, находится ли защита интересов революции в монопольном распоряжении гражданина Русанова и Пипикова или этим правом могут пользоваться и другие коммунисты, которые, по всей вероятности, больше болеют и думают, чем Русановы над тем, как лучше, полнее и надежнее упрочить советскую власть на Тереке. А термин полнейшая ответственность они расшифровывают так, что никто не смеет ручаться. Например, Такоеву за то, что он поручился за одного офицера, который сейчас находится в концентрационном лагере в Рязани, угрожает черной доской. Единственная возможность спастись от дальнейших ошибок – это необходимость иметь в лице исполкома единую направляющую волю без вмешательства в деталях работы со стороны высших властей, учреждений ВЧК, реввоенсовета фронта, округа и проч. и условное подчинение ЧК и Военкома исполкому <…> Вот мое мнение, которое разделяет партком[349].

Еще раньше, 21.08.20, В. М. Квиркелия сетовал по поводу мобилизации чекистов, которая

оголила совершенно Советские учреждения от полезных и необходимых работников <…> Злоба и досада забирают нас, когда мы видим, как с трудом налаженное спокойствие и порядок разрушаются людьми, облеченными высшими полномочиями, но абсолютно бездарными и неспособными разбираться в сложных и запутанных условиях местной жизни[350].

В. М. Квиркелия разослал несколько официальных писем, касающихся взаимоотношений местной Терской власти и армейской ЧК. Первое из них без точной даты адресовано одновременно В. И. Ленину, Г. К. Орджоникидзе и в ВЧК:

Согласно приказа ВЧК Особотдел X армии арестовал и препровождает в разные места России б. офицеров и чиновников, служивших в Добровольческой армии и его учреждениях. Некоторые из них были сняты с ответственных постов из Советских учреждений, где они служили и, несмотря на ручательство Заведывающих отделами, партийных товарищей и групп, ходатайство коих было поддержано Обревкомом и Реввоенсоветом X, все-таки Особый отдел эвакуировал и эвакуирует их из Владикавказа. Огульное применение репрессии к офицерам, против коих не имеется определенных обвинений, кроме как служба в добровольческой армии, подчас даже подневольной (по мобилизации), Терский Областной Ревком считает ошибочной и противоречащей политике Центральной Власти, клонящейся к тому, чтобы привлечь на сторону Советской Власти всех тех, которые разуверились в реставрации старого строя <…> и хотят послужить Советской Власти, если последняя откажется преследовать и мстить им за старые грехи. Грехи же высылаемых Особым отделом офицеров заключаются главным образом только в том, что они служили, (а многие по мобилизации) у добровольцев. Других преступлений за ними не числится. Нужно еще принять во внимание следующее: до и после восстановления Советской власти на местах политические органы и ревсоветы неоднократно выпускали воззвание к добровольцам с предложением оставаться на местах. Уверяли в своих воззваниях, что если они будут лояльны к Советской власти, они не будут преследоваться нами. И нужно сказать, что под влиянием этих заверений многие дезертировали из армии добровольцев и после прихода советских войск остались на местах и главным образом те из них, которые не чувствовали за собою особых грехов. Теперь же мы арестовываем и выселяем их <…> Аналогичные заверения б. офицерам делались многими ответственными коммунистами, в свое время стоящими во главе повстанческих отрядов и действующих в тылу против добровольцев. Но Особый отдел X армии по приказу уполномоченных из Центра неумолим и не обращает внимания на эти заверения и ручательства ответственных партийных работников и всеми своими действиями дискредитирует власть и восстанавливает всех против нее <…>[351].

Второе письмо от 29.09.20 направлено в Особый отдел ВЧК В. Р. Менжинскому:

Такое разветвление аппарата, выдвигая на своем этапе борьбы с контрреволюцией параллельную в общих чертах работу Теробчека и Особого Отдела, постоянно действующего не в сфере корректив Теробисполкома, создает для последнего ряд очевидных тормозов <…> почему полной планомерности в деле борьбы с контрреволюцией не только не достигалось, но, наоборот, более осложнялось <…> Признавая, что делу борьбы с врагами Советской власти на Севказе должно быть уделено исключительное по технике политической схемы работ внимание, Теробисполком признает необходимым возбудить в срочном порядке вопрос об упразднении Особого отдела с оставлением при Теробчека лишь Уполномоченного по делам Особого отдела с прямым подчинением Теробчека на общих основаниях[352].

Третье письмо от 04.10.20 направлено непосредственно председателю Совета народных комиссаров В. И. Ленину:

Работа власти в Терской области в связи с политическими событиями вообще протекает при особых условиях и в обстановке во многих отношениях, существенно отличающихся от прочих мест в России <…> Наличие сложных условий жизни, быта, нравов и обычаев разноплеменных народностей, населяющих Терскую область, вынуждает нас поступиться даже временно своими принципами, если этого требует задача укрепления и усиления нашего авторитета и нашей позиции среди нетронутых еще почти культурой полудиких горских народов. Этого требует еще и то положение, из которого мы исходим в своей практической работе: СОХРАНИТЬ СПОКОЙСТВИЕ И ПОРЯДОК В ОБЛАСТИ, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО <…> 3) Необходимо, чтобы высшие власти это поняли, наконец, в органы военного ведомства и ВЧК [не] навязывали нам таких кандидатов, которые столько смыслят в горцах, сколько последние в коммунистах. 4) Необходимо иметь единую направляющую волю, в лице областного исполкома, которому подчинялись бы все органы на месте, не исключая Чека и военного ведомства, за исключением его оперативной части. 5) Особый отдел нужно слить с Теробчека и во всех отношениях подчинить последнему. Это равняется нашему ультимативному требованию, невыполнение которого грозит самыми печальными последствиями <…> 7) <…> Реквизиция, конфискация, беспричинные аресты и расстрелы, обезоруживание горцев, избиения их, приказы, противоречившие одни другим и прочие прелести, исходящие сегодня от военного ведомства, завтра от Особого отдела, который никого не желает признавать, кроме своей собственной, к сожалению, очень часто бездарной головы, – все это создает в высшей степени ненормальные условия, доводящие всех почти до белого каления <…> просим Вашего авторитетного воздействия на кого следует, чтобы раз навсегда положить предел всем тем безобразиям, которые имеют место в жизни нашей области[353].

После этих усилий В. М. Квиркелии осенью 1920 г. на специальном заседании Кавбюро в присутствии И. В. Сталина было наконец вновь подтверждено правило, в соответствии с которым партработники все-таки могли контролировать решения ЧК:

Протокол № 13 Заседания Кавбюро ЦКРКП от 27 октября 1920 года в г. Владикавказе. Присутствовали: Член ЦК РКП тов. Сталин, члены Кавбюро Орджоникидзе, Фрумкин, Киров, Стасова, Назаретян, Залуцкий, Полуян, член Теробпарткома т. Такоев, предисполкома Квиркелия, особо-уполномоченный ВЧК Бакаев. Слушали: <…> § 3. О работе особых отделов и Чека <…> Подтверждается старое решение Кавбюро о вхождении предисполкома или уполномоченного им лица, а также представителя обл. или губ. Парткома в заседания коллегии Чека с правом приостанавливать решения Чека посредством заявки особого мнения, причем предисполкома или уполномоченное им лицо или представитель парткома должен быть, безусловно, членом обл. или губ-парткома и старым партийным работником <…>[354].