Дарвиния

Он потерял равновесие и с криком полетел наземь. А в следующий миг исчез под шевелящимся покровом, как и один из тех, кто шел следом за ним.

– Огонь по оставшимся, – приказал Том. – Живо.

Гилфорд стрелял так же торопливо, как и остальные, но чаще в цель попадали пули следопыта. Еще трое партизан упали; остальные, услышав вопли товарищей, развернулись и бросились бежать.

К счастью, крики продолжались недолго. Тело того, что шел первым, парализованное ядом, неестественно выгнулось, словно поднялся над водой нос тонущего корабля. В просветах между черными насекомыми уже местами блестели кости. И вот человек целиком исчез под шевелящейся влажной массой.

Гилфорд смотрел как завороженный. Партизаны станут частью мусорной кучи, думал он. Сколько времени пройдет, прежде чем их ребра и черепа окажутся выброшены наружу, как обломки кораллов на морской берег? Часы, дни?

Его затошнило.

– Гилфорд, – прозвучал рядом лихорадочный шепот Кека.

Из бедра топографа ручьем текла кровь.

«Надо его перевязать, – подумал Гилфорд. – Унять кровь. Где же у нас аптечка?»

Но Кек хотел сказать не это.

– Гилфорд! – Широко распахнутые глаза, искаженное гримасой лицо. – Твоя нога!

По сапогу кто-то полз.

Наверное, насекомое выбросили из гнезда партизаны, когда бились в агонии. Оно взобралось по голенищу, прежде чем Гилфорд успел среагировать, и вонзило жвала в его ногу, прокусив штанину.

Он ахнул и пошатнулся. Кек подхватил его под мышки. Салливан рукоятью пистолета отшвырнул насекомое, а Кек раздавил каблуком.

– Вот же черт… – тихо произнес Гилфорд.

Потом яд достиг артерии, под кожей разлилось жидкое пламя, и он потерял сознание.

Интерлюдия

Это случилось ближе к Концу Времен, когда Галактика схлопнулась, превратившись в собственную сингулярность, – в ту пору, когда звезд было мало и они были бесплодными, а галактики разошлись так далеко друг от друга, что даже возмущения в поле Хиггса не распространялись мгновенно.

Во всех остальных уголках Вселенной голоса галактических ноосфер неуклонно ослабевали по мере того, как обитатели смирялись с неизбежностью распада либо лихорадочно возводили бескрайние эпигалактические редуты, крепости, которые должны были выдержать как сладкоголосые песни черных дыр, так и остывание Вселенной. Со временем, когда белые карлики и даже нейтронные звезды выдохнутся и умрут, эти оплоты космического Разума останутся единственными островками когерентной материи.

Миновала триллионолетняя осень. Ноосферы, огромные структуры, содержавшие в себе остатки планетных цивилизаций, на протяжении многих эпох плавали меж остывших звезд спиральных рукавов Галактики. За это время они еще больше усложнились и сегментировались, встречаясь друг с другом раз в миллион лет, чтобы обменяться накопленным знанием и создать гибридных отпрысков, метакультуры, встроенные в новорожденные ноосферы, по плотности сопоставимые с нейтронными звездами. Они перемещались в космосе вдоль линий возмущения поля Хиггса, рассылая позывные на весь свой горизонт событий, выпевая свои имена. Все они были близко знакомы друг с другом. Войн не случалось уже бесконечное количество эпох – с момента самоуничтожения Фиолетовой империи, последней из Биотических префектур, 109 лет назад.

Но осень подходила к концу, и надвигалась суровая галактическая зима.

Пора держаться вместе. Пора строить, восстанавливать, защищать и вспоминать. Пора собирать летний урожай, пора запасать тепло.

Галактические ноосферы делили между собой воспоминания, начиная с Эклектической эры, когда была упразднена смерть, задолго до рождения не только самой Земли, но и ее материнской звезды. Теперь настало время объединить эти воспоминания, создать физический Архив, которому не страшна даже утрата свободной энергии, Архив, изостатически связанный с другими Архивами Вселенной, Архив, способный сберечь Разум после Тепловой Смерти и даже, возможно, создать искусственный контекст, в котором впоследствии смогут расцвести новые разумы.

С этой целью ноосферы собрались над эклиптикой умирающей Галактики. Строительным материалом для их грандиозного нового замысла служили факелы антиматерии, которая выбрасывалась из полюса центральной сингулярности. Законченный Архив должен содержать все, чем являлась Галактика со времен Эклектической эры.

Эпоха за эпохой Архив рос и рос – физический объект размером с дюжину звездных систем в поперечнике, защищаемый от волновых свойств собственной массы систематическими возмущениями местного космоса. Поскольку это был механизм, работающий при звездных температурах, он излучал яркий янтарный свет в космическое пространство, которое все глубже погружалось в темноту, и даже это скудное излучение было паразитным явлением, от которого планировалось избавиться в ближайшие несколько миллионов лет.

Архив представлял собой темпоральный телескоп, запись, память – по сути своей, книгу. Это был полный справочник по истории Вселенной, пополняемый и обновляемый посредством темпоральных неоднородностей, заложенных в его матрицу, протокол всех известных сознательных действий и мыслей, начиная с Эклектической эры. Он был неизменяемым, но абсолютно доступным, беспристрастным и антиэнтропическим.

Это была единственная масштабнейшая попытка что-то соорудить, когда-либо предпринятая галактическим Разумом. Она вынуждала ноосферы искать решения на пределе технологических возможностей, а нередко, пожалуй, и за их пределами и требовала непрекращающейся работы ноосфер и их мыслящих узлов, больших и малых Тьюринговских конструкторов, виртуальных машин, встроенных в изостатические решетки самой реальности. Этот труд растянулся более чем на десять миллионов лет.

Но в конце концов он был завершен, и на свет явилась глобальная библиотека галактической истории и одновременно укрепленное хранилище, способное защитить материю от испарения. Ноосферы закружились вокруг Архива в ликующем орбитальном танце. Не исключено, что за все еще непреодолимыми границами сингулярностей из праха старой Вселенной рождались новые. Такая возможность рассматривалась; между этим и другими Архивами сновали слабые сигналы, предложения строительства новых вселенных, которые не давали покоя самому Разуму. Возможно, когда-нибудь…

Но все это были умозрительные предположения. Пока что галактический Разум наслаждался тем, что создал.

Моноволокна возмущения Хиггсова поля проносились по Архиву, записывая историю в хранилище в последовательном порядке. Разумные узлы и подузлы с удовольствием исследовали прошлое – раз, другой, третий, снова и снова перечитывая Архив. Знание бесконечно закольцовывалось, постигало само себя; наиболее общительные из ноосфер дискутировали о разнице между Знанием и Известным.

Трагедия разразилась неожиданно и необъяснимо приблизительно через 103 лет после того, как сооружение Архива было завершено.

Ноосферы обнаружили, что имели место тайное проникновение в Архив и порча данных. Полуразумные сущности – самовоспроизводящиеся эволюционирующие паразитные коды, скрытые в сети сигналов Хиггса, которые передавались между галактиками, – завладели структурными протоколами Архива. С каждым мигом происходила безвозвратная потеря информации.

Хуже того, информация подвергалась изменению.

Архив принял новую, искаженную форму. Полуразумные виртуальные сущности, отголоски войны, которая опустошила одну далекую галактику задолго до того, как в этой галактике забрезжила Эклектическая эра, использовали Архив в качестве платформы для защиты своих алгоритмов от Тепловой Смерти. Их не заботила участь никаких других существ, кроме самих себя, но они были прекрасно осведомлены о назначении Архива и о его проектировщиках. Они не просто захватили сооружение, а взяли его в заложники.

Статические воспоминания, содержащиеся в Архиве в виде записей, превратились, по сути, в мыслесемена, в новые жизни, заключенные в эпиструктуру, которую они ни при каких условиях не могли воспринять, и управляемые непостижимыми для них сущностями. Эти новые жизни хотя и являлись продуктами порчи Архива, но не могли быть ни уничтожены, ни изгнаны. Их уничтожение легло бы на совесть Разума тяжким бременем. Гипотетически Архив можно было бы очистить, переписать заново, реструктурировать… но это было бы эквивалентно геноциду колоссального масштаба.

Более того, эти жизни необходимо было сохранить, сделать так, чтобы они остались в памяти. Разум с самого мига своего зарождения преследовал цель спастись от гибели. Эту дикую квазиисторию, развивающуюся внутри Архива, нельзя было просто взять и отбросить.

Ноосферы, боясь заражения, отошли от Архива подальше; Разум совещался сам с собой. Так протекла тысяча лет.

Было решено, что Архив необходимо отремонтировать, а захватчиков изгнать. Если ничего не предпринимать, мыслесемена в конечном итоге будут потеряны вместе с самим Архивом. Захватчики не успокоятся, пока в остывающей Вселенной не останется ничего, кроме их собственных, беспрестанно множащихся кодов. Задача эта была ничуть не менее сложной, чем строительство Архива, поскольку очистку необходимо было начинать изнутри самого Архива. Миллиардам отдельных разумных узлов пришлось бы проникнуть в Архив физически и виртуально. И там они столкнулись бы с коварным неприятелем.

Индивидуумы – по сути своей призраки, – которые уже давным-давно влились в ноосферы, образовав с ними единое целое, в миг своего проникновения в поврежденный Архив лишились бы всех нажитых за многие эпохи усовершенствований и стали обычными смертными.

Одним из этих миллиардов индивидуумов был древний земной узел, которого когда-то звали Гилфордом Лоу. Это мыслесемя, настолько примитивное, что ему едва удалось сохранить свои собственные древние воспоминания, запустили вместе с другими аналогичными индивидуумами в бесконечно дробящиеся глубины Архива.

Так началась последняя война в истории.

Гилфорд Лоу помнил ее. Ведь это была война, в которой он погиб.

Часть вторая

Зима – весна 1920–1921 годов

«Esse est percipii»[8].

Епископ Беркли

Глава 15

Из дневника Гилфорда Лоу

Хочу подробно описать все события, пока я еще в состоянии.

Это чудо, что я до сих пор жив, и будет еще большим чудом, если кто-нибудь из нас переживет зиму. Мы нашли себе пристанище в этом невыразимо странном месте – о нем я напишу позднее, – но еды совсем мало, климат убийственно холодный, и над нами постоянно висит угроза нового нападения.

Я все еще слаб (держу карандаш так же, как Лили, и получаются очень похожие каракули), а дневной свет уже угасает.

Надеюсь, когда-нибудь Лили прочтет эти записи, даже если я сам не смогу доставить их ей. Каролина, вы с Лили являетесь ко мне в воображении так часто и так отчетливо, что кажется, я могу вас потрогать. Хотя теперь, когда лихорадка отступила, это происходит реже.

Из всех моих горячечных видений вы единственные, по которым я буду скучать.

Завтра продолжу, если позволят обстоятельства.

Прошло три месяца с того дня, когда партизаны напали на нашу экспедицию. Большую часть этого времени я провел без сознания или в бреду. Ниже будут описаны события в том виде, в каком мне удалось их восстановить. Эйвери Кек, Джон Салливан и Диггс (Дигби) при содействии остальных уцелевших заполнили пробелы.

Я вынужден быть краток, поскольку мои силы и время ограниченны. Свет с грехом пополам проникает сквозь высокие проемы между камнями, завешенные для тепла клеенками или звериными шкурами, а я должен вносить свой, пусть даже весьма скромный, вклад в наше выживание – главным образом помогая Диггсу, у которого не действует левая рука, – с приготовлением скромного ужина. Скоро я ему понадоблюсь. Сейчас Диггс разводит огонь, а Уилсон Фарр отправился с ведром за снегом.

Когда мы удалились от берега Бодензее и уже приближались к Альпам, на нас напала банда вооруженных партизан, чьей единственной видимой целью было убить нас и завладеть нашими припасами. В первые же минуты погибли Эд Беттс, Чак Хемпхилл и Эмиль Свенсен – и потери были бы больше, разбей мы лагерь ближе к опушке леса. Спасла нас находчивость Тома Комптона. Он повел уцелевших в обход огромной мусорной кучи из тех, что сооружают здешние хищные насекомые вокруг своих гнезд; преследовавшие нас партизаны угодили в эту ловушку и были сожраны. Те, кто не погиб в гнезде, бежали или были застрелены.

От насекомых пострадали не только они. Я получил укус, и яд попал в кровоток. К ночи, если верить доктору Фарру, я был уже одной ногой в могиле. Никто не ожидал, что я выживу, и большинство моих спутников тоже получили ранения – как легкие, так и серьезные. Престон Финч отделался вывихнутой лодыжкой, но его дух был сломлен; наш начальник совершенно замкнулся в себе и уступил руководство Салливану и Тому Комптону.

Когда уцелевшие члены экспедиции пришли в себя настолько, чтобы кое-как доковылять до разгромленного лагеря, они обнаружили, что научное оборудование и образцы сожжены, животные убиты, а провиант и медикаменты унесены.

Мне даже сейчас больно об этом думать. Весь наш труд, Каролина! Все собранные Салливаном растения, все его записи, гербарный пресс – все погибло. Обе мои камеры были сломаны, а проявленные пластинки разбиты. Эту новость Салливан сообщил мне, когда я окончательно пришел в сознание. Блокнот уцелел только потому, что я никогда с ним не расставался. Нам все-таки удалось спасти еще кое-какие записи плюс письменные принадлежности и некоторое количество бумаги, так что многие мои товарищи ведут собственные зимние дневники.

Я не мог не то что оплакать погибших, Каролина, – куда там, я даже глаз не мог открыть. Мне было по силам только бороться за каждый вздох, пока в моем теле циркулировал огненный яд.

Я оплакал их после.

Раненым требовались отдых и пища. И снова Том Комптон стал нашим спасителем. Он прижег ранку на моей ноге и обработал ее соком горькой травы. Доктор Фарр смирился с этим первобытным знахарством, поскольку никакие средства цивилизованной медицины не были нам теперь доступны. Собственные медицинские навыки Фарр употребил на то, чтобы перевязать раны и сложить сломанные кости. Из уцелевших остатков нашего снаряжения мы соорудили лагерь, который было легче оборонять и сложнее заметить со стороны – на тот случай, если поблизости рыскали партизаны. Немногие из нас могли бы продолжать путешествие.

Самым логичным шагом было бы попытаться получить помощь. До озера Констанц всего несколько дней пути. Эразмус уже наверняка вернулся в свою хижину, к змеям, но лодки должны ждать нас на месте – если только их не обнаружили наши недруги, – а плыть вниз по течению Рейна наверняка легче, нежели вверх. Кладем месяц на то, чтобы наши посланники добрались до Джефферсонвилля, и чуть меньше этого срока, чтобы вместе со спасательным отрядом вернулись к нам.

Том Комптон вызвался идти, но он нужен был в лагере. Охотничий опыт позволял ему добывать пропитание даже без патронов. Этот человек наловчился убивать меховых змей одним только длинным ножом. Животные в конце концов стали разбегаться, учуяв его запах. Но они были такими тугодумами, что он успевал перерезать змее горло, прежде чем та успевала осознать грозящую ей опасность.

Мы отправили за помощью Криса Такмана и Рея Берка. Они взяли остатки консервов (крохи), единственную уцелевшую палатку, пистолеты, компас и хорошую часть нашего запаса патронов.

Прошло три месяца.

Они так и не вернулись.

Никто не пришел на выручку. Из пятнадцати нас осталось восемь. Я, Финч, Салливан, Комптон, Доннер, Робертсон, Фарр и Дигби.

Зима в этом году наступила рано. Сначала ледяной дождь пополам со снегом, а потом бесконечная снежная крупа.

Салливан, Уилсон Фарр и Том Комптон выхаживали меня, пока я, если это можно так назвать, не встал на ноги, – кормили овощной размазней и везли, когда нам приходилось перебираться на другое место, на волокуше, запряженной дикой меховой змеей. По понятным причинам я сильно исхудал – сильнее даже, чем все остальные, а мы все тут не слишком хорошо питаемся.

Видела бы ты меня сейчас, Каролина. От брюшка, которым ты была недовольна, остались одни воспоминания. Пришлось проделать в ремне несколько дырок. Ребра торчат, как зубцы у вил, а когда я бреюсь (у нас остались зеркальце и бритва), кадык выпирает, точно кошка, забравшаяся под одеяло.

Как я уже упомянул, мы нашли пристанище на зиму. Но что это за пристанище!

Каролина, я не могу заставить себя даже приступить к описанию! Во всяком случае, сегодня.

(Так: Диггс снова принялся за работу, его костыль, сделанный из сучковатой палки, стучит по каменному полу, вода в котелке над костром забулькала – скоро я ему понадоблюсь.)

Может, если я опишу его так, как впервые увидел… сквозь горячечную пелену… Но я не был в бреду, хотя у тебя вполне может сложиться такое впечатление.

Терпение, Каролина, терпение. Боюсь, ты мне не поверишь.

Вообрази себе горстку оборванцев в звериных шкурах: часть идет на своих двоих, часть ковыляет на костылях, а остальных тащат на постромках, но все до единого изголодавшиеся и обмороженные. И вот мы переваливаем через очередной заснеженный гребень и смотрим вниз, на очередную девственную равнину… Диггс со своей размозженной рукой, Салливан, еле переставляющий ноги, я на салазках, потому что еще слишком слаб и не могу пройти сколько-нибудь значительное расстояние. По словам Фарра, яд насекомого воздействовал на печень. Я был весь желтый, меня лихорадило, и… Ладно, не стану вдаваться в подробности.

Эта горная долина отличалась от всех предыдущих. Ее обнаружил Том Комптон. Она представляла собой широкое речное русло с каменистыми берегами, поросшими островерхими минаретными деревьями. Со своих салазок, закутанный в шкуры, поначалу я увидел только это: склон долины и мрачную растительность. Мои товарищи вдруг резко замолкли, и когда я приподнялся, желая узнать, что их встревожило, то увидел нечто такое, что меньше всего ожидал увидеть в этом пустынном краю.

Город!

Или развалины города. Он выглядел как гигантская мозаика, через которую хаотично петляла река, мозаика определенно древняя, но явно дело рук разумных строителей. Даже с такого расстояния было совершенно понятно, что создатели города давным-давно покинули его. На строго параллельных улицах ни души. Уцелевшие здания – прямоугольные коробки серо-стального цвета, вытесанные из камня и сглаженные временем и туманом. И этот город огромен, Каролина, невероятно огромен – на его территории с легкостью мог бы поместиться Бостон с парой округов в придачу.

При всей своей древности постройки на границе города выглядели более-менее целыми и вполне доступными. Эти развалины сулили все, что мы уже отчаялись отыскать: пристанище для нас и наших животных, запас пресной воды и (учитывая лесистые холмы и многочисленные свежие следы меховых змей) обилие дичи. Том Комптон обнаружил этот город в одной из вылазок и решил, что мы сможем здесь перезимовать. Он предупредил нас, что город необитаем и нам придется немало потрудиться, чтобы не замерзнуть в дырявых каменных коробках, несмотря даже на обилие дров окрест. Но поскольку все мы уже были готовы к тому, что придется долго умирать в палатках из змеиной кожи или попросту окоченеть где-нибудь на горном перевале, даже эта безрадостная перспектива показалась нам милосердным даром свыше.

Разумеется, город вызвал массу вопросов. Откуда он взялся на континенте, где прежде не было замечено никаких следов человеческой жизнедеятельности, и что случилось с его строителями? Кто строители, люди или представители какой-то новой дарвинианской расы? Но мы были слишком изнурены, чтобы обсуждать происхождение и значение развалин. Лишь Престон Финч колебался, прежде чем двинуться вниз по склону, и не знаю, чего он боялся: мы уже много дней не слышали от него ни единого слова.

Надежда обрести наконец пристанище подняла наш дух. По пути мы собирали валежник, и когда на зимнем небе показались звезды, мы уже сидели вокруг весело пылающего костра, который отбрасывал дрожащие тени на исполинские камни безымянного города.

Дорогая Каролина, у меня не получается вести дневник так прилежно, как хотелось бы. Дела засасывают.

Не волнуйся, никаких новых бед за это время с нами не случилось, хотя мы по-прежнему отрезаны от мира и вынуждены сносить тяготы первобытной жизни.

Мы теперь просто выживаем, как индейцы. Лихорадка прошла (надеюсь, насовсем), и к укушенной ноге вернулись чувствительность и даже отчасти сила. Я уже могу пройти пешком изрядное расстояние, опираясь на палку, и хожу с Томом Комптоном и Эйвери Кеком на охоту, – правда, пока ограничен пределами долины. Надеюсь, весной, когда мы наконец двинемся к озеру Констанц, а оттуда домой, буду без труда поспевать за товарищами.

Отправляясь на охоту, мы закутываемся в шкуры и натягиваем на ноги нечто вроде унтов. Наша одежда сшита костяными иглами, а лохмотья цивилизованных нарядов мы бережем – из них делаются нитки. У нас осталось два ружья и даже некоторое количество патронов, но охотимся мы в основном с луком или ножом. Том наделал из местной древесины и костей луков и стрел, но из всей нашей компании он по-прежнему единственный меткий стрелок. Ружейный выстрел, не устает напоминать Том, может привлечь нежелательное внимание, к тому же патроны могут понадобиться на пути домой. Но я сомневаюсь, что партизаны где-нибудь поблизости. Зима наверняка мешает им точно так же, как и нам. Но у некоторых из нас время от времени возникает ощущение, будто за нами наблюдают.

Мы поймали несколько меховых змей и устроили для них загон в полуразрушенном фундаменте, прикрытом от ветра навесом. Салливан приглядывает за пленницами и следит, чтобы у них было достаточно корма и воды. С ботаники он переключился на животноводство, по крайней мере временно.

Мы с Салливаном очень сблизились, возможно, благодаря тому, что оба были ранены (я в икру, а он в бедро) и несколько недель провели бок о бок в четырех стенах, не имея возможности совершать вылазки. Нередко нас оставляли одних с Диггсом или Престоном Финчем. Финч по-прежнему не раскрывает рта, хотя и помогает там, где требуется физический труд. Салливан, напротив, очень откровенен со мной, а я почти так же откровенен с ним. Каролина, тебя его атеизм, пожалуй, заставил бы насторожиться, но это принципиальный атеизм, если можно так выразиться.

Вчера мы вдвоем несли ночное дежурство – шикарная обязанность, если не имеешь ничего против того, чтобы не спать в такое время. Мы поддерживали огонь в очаге и, как обычно, рассказывали друг другу всякие истории, пока не услышали шум из хлева, как мы называем руину, в которой содержатся животные. Пришлось облачиться в наши меха и поковылять в морозную ночь, чтобы выяснить, в чем дело.

Всю вторую половину дня шел снег, и теперь факел Салливана бросал дрожащие отсветы на девственно-белый проспект. Когда расколотые мостовые и растрескавшиеся стены укутаны снежным покровом, город кажется покинутым лишь на время. Все здания совершенно одинаковы, пусть и находятся на различных стадиях обветшания; они построены из огромных нешлифованных гранитных блоков, уложенных друг на друга без применения цемента. Эти блоки имеют правильную квадратную форму со стороной приблизительно десять футов. Сами здания тоже квадратные, они сгруппированы в квадраты по четыре штуки, как будто их расставлял очень старательный, но начисто лишенный воображения ребенок.

В дверных проемах, возможно, когда-то имелись деревянные двери, но даже если они и существовали, то давным-давно истлели. Проемы имеют высоту приблизительно в два человеческих роста, а ширину в несколько раз больше размаха плеч, но это, по утверждению Салливана, ничего не говорит об изначальных обитателях: двери храмов больше дверей землянок, но сквозь них проходят одни и те же люди. И тем не менее это наводит на мысли о расе каких-то приземистых гигантов – о преадамической, допотопной расе.

Чтобы наши двенадцать пойманных змей не разбежались из загона, мы обнесли его грубой изгородью из минаретного дерева. Обычно животные ведут себя относительно тихо, если не считать постоянной отрыжки и скулежа. Сегодня же шум был практически беспрерывным, этакий коллективный стон, и мы обнаружили его источник под полуобрушенным каменным карнизом.

Одна из змей рожала.

Вернее, откладывала яйца – мы увидели это, подойдя ближе. Они мерцающими гроздьями вылезали из раздутого брюха, каждое размером с небольшой грейпфрут, пока вся их дымящаяся студенистая масса не оказалась в снежном сугробе, наметенном сюда ветром.

Я посмотрел на Салливана: