в грейхаунде на запад у одной что твой маяк малец гудел грудной с тех пор как мельком в линкольне стояли но в молодости нервы не сдавали а справа нервам тоже не во вред дремал продутый ветром прерий дед небраску напролет со старым хреном лимиты алкогольные деля я обсуждал злокозненность кремля а умирать он начал за шайеном покуда я стоял над ним в степи водитель помудохался с cb а гребень гор держал словно плотина за горло ночь и скорая пришла как из гиперпространства в два прыжка но деду смерти за глаза хватило мы тронулись и пламенем росло с востока с жизнью вычтенной число скажи всерьез серега буду гадом чтоб человек вот так сидевший рядом ты помнишь юту лунный полигон иллюзий азимут на орегон земные мускулы в пазах асбеста где вслед ступившему в слепую тьму умолк ребенок видимо ему освободилось в переписи место маленькие
ночью в непролазной золе за дверцей печки жили маленькие черные человечки руки ноги в норме только черные сами только маленькие а с виду как мы с вами а впрочем не поручусь никто их воочью не видел потому что черные и ночью но точно помню что были до сих пор грустно что в прессе не описал не рассказал устно как их матери рожали плача о чем их мечты томили в печи маленьких и черных а когда они умирали что бывало часто потому что таких смерть убивала легче чем больших живущих снаружи печки уж очень маленькие были человечки тогда садился один с крохотным баяном петь о жребии черном часе окаянном о маленьком мире а в нем маленьком горе пока не заскребется кошка в коридоре прогонишь кошку кышь навостришь уши или громыхнешь вьюшкой пусто слишком быстро жили сквозняк шевелит золу серый пепел реет были да вымерли и кто теперь поверит что маленькие черные а столько боли или их тут не было ну и ладно что ли «время солнышку садиться…»
время солнышку садиться в ручейке рябит водица тихо в дальние края плывет милая моя на лице печаль разлуки в воду свешенные руки далеко за острова а вчера была жива здесь не может быть ошибки здесь от правды не уйти только радужные рыбки с ней целуются в пути вся судьба сложилась криво как излучина реки кто столкнул ее с обрыва и не подал ей руки там средь волн в пучине водной далеко от мимолетной нашей радости мирской встретит царь ее морской он невесту ублажает ей навстречу выезжает на стремительном морже не моя она уже молчит мельница не мелет ветерок по ковылю подожду пока стемнеет вслед за милой поплыву артериальное
вдруг из-под груды электронных книг и пыльных dvd забил родник густого времени куда мы кружки совали под струю а в стороне от жажды умирали три старушки над прялкой и горилкой в стопаре в любом году однажды есть число когда глазной коросты вещество смещается когда раздор и ссора из устья в пропасть снесены стократ и наши сны из пустоты раствора беспримесному свету предстоят из новогодних с просинью глубин вдруг бредится что я не тех любил кто золотым пунктиром пусть и редко вкруг родника и трупы мойр в пургу а под землей устроенных как репа и огурцами грубыми вверху из двух времен здесь дорого одно артериальное когда оно однажды в жизнь пускается навстречу венозному сезонам вопреки за чье течение топчась отвечу начальнику баркаса у реки живи на вдохе а потом умри с минутой умолчания внутри на всем снегу в который мойра мордой и прялка с ней но из-под снега свет тому в ком если снова год аортой пройдет мы вспомнимся когда нас нет «а она с налета в толпу винтом…»
а она с налета в толпу винтом у нее там кровь под тугим бинтом там ожог кинжала сорок лет саднил незаросший след в инкубаторе тайном где ртутный свет сорок лет лежала как весной понесло в водосток струю человечьей ночи а сам стою у простой бабули все пытаю положенных прав и льгот застолбить места растолкать народ постеречь баулы а она вонзается как пила по спирали в толпе пополам тела опустело стадо ни живому жена и жмуру не дочь подвяжу баулы и рысью прочь слишком страшно стало я-то знаю как себя поведу я лет сорок закапывал в грунт еду не грусти утроба чемоданы вязать не концы сводить вот бы пару глаз чтоб за всем следить да закрылись оба стансы
если вдруг умереть и очнуться где пылает огонь и смола нехорошие чувства начнутся раздадутся плохие слова очень мудро что мы умираем наповал как любое бревно а у жизни за порванным краем неподвижное время одно разве лучше чтоб нас наказали за отсутствие в сердце стыда и набитыми пеплом глазами наказание видеть всегда это голову встарь моисею из куста конопли голова на синайскую всю одиссею заморочила бред говоря там куда не проносят и пыли даже плотно зажатой в кулак не жалей что мы заживо были не такие хорошие как не костры скипидара а ветер там вращает кристалл в пустоте а которые верят как дети как сапер ошибаются те про предсмертные личности чувства все в учебнике честном прочти и не жалуйся больше что грустно потому что не грустно почти пока не проснулся
тускло сон сбывается под ногами покрывало ветра муаром вниз почемучки в тучах мастерят оригами над лугами лагерем canada geese под травой на бронкс пролегает ветка все вокруг бегом передышки редко на стальных снарядах сбивают вес улыбаются тайным мыслям и смс он с утра на три буквы свой баухаус прямо в парк над которым белеет парус небоскреба и облачным гость скирдам на бетонные пустоши и отшибы в голову пришло бы искать нашли бы где-то между коламбус и амстердам что же эта жертва журчит кипятится безутешный пестует аппетит в сумерки взмывает возвратная птица пятится вдоль воздуха так и летит друга бы теперь позвонил бы другу знал бы стороны света забирал бы к югу сколько вброд до самого мавзолея гранта все равно потом повернешь обратно на копейку радости рубль труда долго брел один истрепался весь скоро снова его заберут туда где он был пока не проснулся здесь пепел гаити
опять не в духе в живые лица вонзает когти неукротимый директор мира верховный хрен сам слезая утром спеша к престолу с небесной койки и трупный запах ему приятен над порт-о-пренсом мы состоим из кровавых пятен мясных волокон в разверстый гравий рожаем в муках кривых потомков от слез и лимфы ему лишь ярче лазурный кокон когда мы смертным исходим криком из-под обломков слаба в разлитых мозгах на грунте тверда в граните земная память прибоем крови гробы отпеты пора припомнить когда на карте горит гаити кто автор смерти и нашей мнимой над ней победы видение варвара
чуть не шерсть до ушей но возник изнутри как живой всей изнанкой вникая пространству в надрез ножевой в протоплазменный паз роговицы под створками ока вертикальные ноги и полый мешок пищеблока саблезубому племени леса поверить смешно в человеческий мрамор и башен его большинство как пришелец с периметра в рим озверел озирая сам вестимо с охоты в зубах землеройка сырая говорил им один что любите друг друга всегда остальное на свете фактически секс и еда но гвоздями к кресту и в пещеру молчать поместили вот такое однажды случилось у них в палестине если жить как живут умножая зарплату на труд перемелется мрамор а стражи на башнях умрут вспыхнет воздух пустой где пузырился в зареве замок унаследуем без суеты всю скотину и самок оставайся без тормоза время пока пищеблок потребляет внутри углеводы свои и белок и вчерашнее кроет пожарище пологом вьюга и под камнем того кто учил что любите друг друга попытка оптики
приснилась староместская а сам как бы стою на траверсе орлоя меж ним и тем кто видит это все со стороны целетне тем кто спит туристская братва само собой увековечивает дигитально но из живых я все же там один приклеенный подошвами к брусчатке а не свидетель дремлющий вдали не тот который смотрит или спит трещат цифровики от их стараний но прорези воздушные черны в мозгу жгуты порожних расстояний звенят как выстрел как полет пчелы или наоборот приснилось мне что это он лежит в заморском квинсе а сам стою на площади и сплю но стало быть в затылке есть глаза раз так часы отлично различимы песочные в костлявых пальцах смерти дублоны у еврея в узелке трескучие цифровики туристов у смерти череп чей-нибудь знакомый он может быть мой собственный законный но я его не видел никогда когда тысячелетняя вода сошла в две тысячи втором жена однажды вышла в карлине ошибкой метро уже открыли но дома все в трещинах и в иле пустовали там было тускло как в конце времен на улицах истлевшие шкафы случайный слесарь или мародер фантомный растворялся в подпространстве есть выстрелы но пуль на трассе нет пчела обман но каждый дюйм жужжанье и черная чей череп на плечах спит на посту с песочными часами с песчинками рабочими внутри квантующими числа дней а сами мы даже и не жили посмотри приснилось мне что снюсь но не себе и видимо совсем не я поскольку свидетели всему отнюдь не мы а цифровые фотоаппараты в которых жизнь взаимно отражаясь иллюзию себя притворно длит на свете нет не только демиурга но и всего творения а есть взаимный сон на смежных площадях в котором направление зависит от символа и заданных условий от могендовида и пентаграммы от мастерка и молота в серпе есть инструмент но кисть руки истлела есть стереоскопическая миля вдоль влтавы невъебенная краса там тынской богородицы два шпиля как скальпели в слепые небеса «кожа ли в пролежнях лет или ребра грубы…»
кожа ли в пролежнях лет или ребра грубы сыпью стожар обложило к закату губы сердце как кролик в сытой грустит змее просекой света сны ковыляют криво первый с кремнем и кресалом сиречь огниво пламя его в зените зола на земле скоро четвертый день немоты и жара чья-то в потемках на коже ладонь лежала тумбочка ручка ключ в хрипоте дверной челюсти вспять уже отворить не смея встать навестить в жестяном фюзеляже змея сердце с ушами которое было мной ночь заточит но случайные звезды света под черепными балками носит где-то тень сколопендрой сползшая со стола рыбьим хребтом по спине пролегала вроде аэрозоль этих зим шипит в пищеводе снег под ступнями уголь гель и зола там где вязанка глаз со стропил свисала первый в шеренге искра с его кресала в кроличий трупик испепеляя в нем сектор загрузки файлы разлук и пряжу лжи и тщету обещаний вминая в сажу крикнешь огня и тотчас придут с огнем неправильные собаки
правда что раз уж мы сюда рождены значит проекты кем-то утверждены но изучите сами хоть свет в окошке сверьте со всем что нам твердили о мраке все наизнанку они обманули нас это же ходят ненастоящие кошки это совсем неправильные собаки а про людей я лучше не в этот раз сядь и подумай откуда мы здесь оказались разве мы им на свете жить обязались ухо во лбу а внизу ни ноздрей ни рта кошки такими решительно не бывают жесты их и ужимки нас убивают и у собак совершенно внешность не та вспомни навскидку наши оригиналы так ли уж мы земноводны и шестипалы гибче ли в черном хитине головогрудь станешь печалиться вывинчен из патрона вообрази себе вечных кошек платона тех же собак но ярких и быстрых как ртуть кто проверял лицевые счета творенья в наших словах неграмотные ударенья грубые морды аж в жабрах вскипает злость кошек ли верный дизайн проморгали где-то ненастоящие все и неаутентично это что ли собак поточнее у них не нашлось «каждый февраль из кристаллов простых вырастаем…»
каждый февраль из кристаллов простых вырастаем слово даем что теперь никогда не растаем изморозь в рамах просторы узорами ретро звезды из воздуха окаменевшего ветра избы из инея ставни конек и стропила прорубь где снежная бабка котят утопила вскачь ледяные собачки лошадки и санки сын человеческий в поисках водки и самки детские рожицы в оспинах солнечной пыли всем сочинить имена чтоб они у них были разве не март у ворот карандашной резинки росчерком скоро сотрет ледяные слезинки слово не сдержано даром лошадки гордятся выдуманные не им имена пригодятся седьмая судьба
о любимой седьмой уцелевшие шесть говорили как снесли кладенцом и в латунном тазу отварили мы-то шесть увернулись да с краю сестра оплошала и безглазо в сражениях вражий штандарт украшала раньше проще жилось большинством все вопросы решали если мнения врозь разногласия нам не мешали если надвое нас разводила упрямая гордость за премудрой седьмой сохранялся решающий голос нынче сиднем на месте сидим с голодухи опухли и не можем придумать куда нам на север на юг ли чтобы там огнедышащей жизни испробовать снова в этом мире где всем одиноко и так безголово так мы четные шесть ни за что пропадаем впустую что пожалуй возьми кладенец и снеси нам шестую тут я взял узелок и покинул окрестности змея безутешные шесть беспокоить в дальнейшем не смея чтобы им не мешать в неподвижной от горя вселенной тосковать о любимой седьмой о седьмой незабвенной двенадцать
рассекал пески помечал года городами истоптал чешую земную эльдад га-дани побывал в краях где в небо врастает суша где река-оберег горит по границам леви уверял что правда что сам пришел из-за куша на последней нередко воде и последнем хлебе раньше с ним путешествовал ашера тучный отпрыск но в котле каннибала выбыл на вечный отпуск торговал чем придется а новости не в цене ли все изгнанники живы твердил мы все уцелели и куда бы детей завета судьба ни бросала помни северных братьев пропавших списывать рано мы ушли от меча и стрел тиглатпаласара и манассия цел и ефрем и колено дана все кого извергло на свет патриарха лоно хвалят господа на золотых берегах гихона и дивились такому странному гостю евреи а эльдад умолял их дивитесь но поскорее если справка нужна от гаона лады пишите подтвердит гаон а не то от магога свора на последний погром почему же вы не спешите мы уже почти опоздали на место сбора возвратимся в сион предстанем совместной доле станем все двенадцать ждать машиаха что ли но пока в вавилоне ярлык оформляли эльдаду календарь проскочил какую-то важную дату грохот гойских кирас и лязг сарацинских сабель в палестине темно от пепла от крови жидко весь от дана до беершевы вечный израиль прозвенел и рассыпался в воздухе как снежинка и в хазарских степях где гаснет в сумерки оклик затерялся эльдад и его кругосветный ослик мы еще понемногу блуждаем по этой суше наши очи померкли наши сердца все глуше в погребах закатаны на зиму помидоры во дворе вколотили кол и коза по кругу на погосте кадиш над гробиком рваной торы и гефильте фиш в облаках косяками к югу у костра в руинах стеклянные пальцы греешь и скорее бы надо и знаешь что не успеешь коридор
здесь ходил по коридору очень старый человек а теперь его не видно потому что нет в живых я наверное как этот очень старый человек если кто-нибудь заметит что меня на свете нет опирался на каталку головы не поднимал все ходил по коридору а на улицу не мог я живу в кирпичном доме в трех минутах от метро но из жителей соседних я не знаю никого всюду мусоропроводы крысы быстрые смелы человеческой работы безуспешные следы этот старец обреченный не заглядывал в глаза иногда он ездил в лифте но не помнил этажа а еще по коридору в самой дальней из квартир весь декабрь кричала птица но теперь она молчит я ходил по коридору головы не поднимал мне о чем-то говорили ничего не понимал у меня вообще проблемы счеты вечные с собой постоянные пробелы между словом и судьбой я живу в долине жажды здесь не так уж и смешно как мы думали однажды как вам в голову пришло здесь ходил по коридору а теперь его не видно если кто-нибудь заметит опирался на каталку я живу в кирпичном доме всюду мусоропроводы иногда он ездил в лифте весь декабрь кричала птица мне о чем-то говорили у меня вообще проблемы я живу в долине жажды здесь подобен помидору неживой как чебурек все ходил по коридору очень старый человек мы живем в огромном доме и в упор не видим зла притерпелись к этой доле а на улицу нельзя «я оставался а ты уезжала…»
я оставался а ты уезжала черная полночь на липах лежала с фланга крикливому поезду вслед рос в рукаве у смотрителя свет я напросился а ты понимала чью накануне судьбу поломала петли сюжетные клоун в конце с вилкой в петлице и фейсом в яйце рижское с хлопьями хек порционный весь поминальный фуршет станционный в месте где навзничь упала страна ночь расставанья вступала в права там за плутоном где мчишься одна ты зрение тычется в координаты сыпь персеид леонидов орда пристален блеск роговица тверда щучье чудовище звезды глотает в точке на карте где нас не хватает долгий дозор в кумаче голова свет источающий из рукава «ненужный шахматный урок…»
ненужный шахматный урок апрель снаружи из детворы один игрок гораздо хуже он лихо жертвовал ферзя еще в начале не понимая что нельзя а все молчали мусоровоз въезжал во двор ведро на вынос другие выросли с тех пор один не вырос от рифмы пил и топора мужской и женской кренили кроны тополя над этой жертвой над тем кто хуже всех играл со всеми вместе и в миттельшпиле умирал в моем подъезде но жил наверное не зря однажды к лету отдав им все когда нельзя но больше нету краткий курс
я рос в аккадском городе шумеры пропали как болотные огни они однажды многое умели но мы пришли и где теперь они теперь в ходу аккадские идеи чтоб свет цивилизации не гас потом наверное придут халдеи и что они подумают о нас но в эти ограниченные сроки нам жребий заодно так нужно жить чтоб журавлиной клинописи строки на обожженной глине уложить и видеть постепенно холодея как время выгибается дугой но отличать шумера от халдея ты сам не должен кто-нибудь другой электрическая лирическая
город вывернут нутром искры шустрые в системе на шкафу в коробке гром вместе с молниями всеми если спутник пассажир втайне руку положил на колено пассажирки бурно дрогнули поджилки этот грохот и весна бередят как спектром призма всех лягушек естества гонит сила гальванизма по бокам возникнут ушки если отпустить лягушке лет немалое число вспухнет мозга вещество уходя в свое метро навостри на резкость уши как устроено хитро электричество снаружи обесточат встрепенемся в рой родительский вернемся головастики мои луж бумажные бои робот родом из камней жизнь из воздуха берется со всех ног стремятся к ней сколопендра и березка город-оборотень длится луноходов лисьи лица жить на свете не смешно много времени прошло сон с обнаженной натурой
приснилась мне голая девушка n мираж из космической пыли плохих не заметил я в ней перемен хорошие кажется были она неохотно водилась со мной мы виделись редко и мало вот только одежды на ней ни одной а что под одеждой совпало зачем на излете удушливых дней с обратного берега леты внезапная грудь оказалась на ней и все остальные предметы вот спишь себе скажем внутри тишина уже насмотрелись всего мы как вдруг эта n на рассвете пришла и сбила мозги с аксиомы среди беспросветного снега в окне когда на будильнике девять зачем она голой является мне и что с ней прикажете делать исторгну сознанье из сна как блесну над кофе склонюсь и газетой и впредь хоть убей никогда не засну назло этой n неодетой душа безутешна хоть свет не туши раз телом тщеславно гордимся и если мы мертвые так хороши на что мы живые годимся а если мы точно лишь копоть и слизь оставь меня призрак в покое такое пожалуйста больше на снись а что-нибудь снись не такое оставь испаряться в последнем огне где в горле у времени кость я а мнимое тело покойник вполне и вся его голая гостья чаепитие в конце тоннеля
пришел управляющий с чайником чая и долго молчал на вопрос отвечая касался возможных чувствительных тем а чай на столе не кончался меж тем гадал я водя по столешнице пальцем зачем я в конце притворился китайцем хозяин смеялся держась за бока но чая обоим хватало пока миндальный побег за окошком качался свеча догорала но чай не кончался ручей измельчал но на четверть подрос в нем месяц с тех пор как я задал вопрос был горд управляющий горным именьем заваривать чай благородным уменьем а я из последних поддакивал сил пока не забыли о чем я спросил в краю куда тени отпущены наши мы все персонажи из нежной гуаши нам нет кроме плесени в мире угроз где смерть не ответ но и жизнь не вопрос он понял похоже что я из россии но стол убирали и чай уносили а мы тосковали в компании крыс и каждый китайские палочки грыз ландшафт с чайками
тишины прошу и тени я где трава топорщит усики линзы лопнули от чтения запеклись мозги от музыки знать дает себя старение годы прожитые попусту и такое настроение как от опозданья к поезду на бегу лоснится лысина грудь с волосиками чахлыми пот блестит на морде бисерно серебрятся брови чайками надо больше жить растительно без вот этой вашей мистики дубу голым быть простительно если облетели листики а не то стоишь тут в тапочках с огурцом в зубах надкушенным и вагон в прощальных лампочках уезжает вместе с ужином вечером
вносим светильники в дом собираем в саду котят бедные крошки скоро стервятники прилетят золото кость зола в сторожевых кострах запах острее ночные цветы источают страх меры не знали в вине прозевали за лютней страду скудные злаки овина робость котят в саду прошлый в желудках иссяк а ведь тучный был урожай но не отвадить треклятых чем им ни угрожай пал с погремушкой на горке ангел глухонемой всех сосчитали цветы бы тоже созвать домой первые сумерки смрада серые перья с небес был я любимец с песней теперь я без рухнул в сенях светильник всю опалил седину в воздухе свист постепенные крылья гасят луну лаковый глобус глаза подернут дырами тьмы бедные наши котята бедные мы женщина из которой улетели все птицы
ее нашли изубранной в шелка вся в стилизованных чижах пижама и пепельная в руслах слез щека прощальному молчанью не мешала еще над ней атласный полог вис точнее даже паланкин не полог созвездия обрушенные вниз и поручни чей узкий путь недолог нет лучше не об этом но тогда окрестный стыд словами нарисуем где жадно ждет опарышей толпа и всех червей чей вид неописуем ночное средоточие теней из-под ресниц землистый выплеск пены храм пустоты в котором нет теперь крылатых горл что нам однажды пели пока в руке притворный кубок тверд в котором тризны отзвуки сольются давайте пить за этот павший форт и устоявшие что не сдаются одна печаль в уме одна беда что может быть душа утраты мнимой не птицей человеческой была а полуящерицей полурыбой «в стороне где в замученных песнях…»
в стороне где в замученных песнях славен главный гонитель пурги пассажиры похожи на прежних повстречавшихся раньше в пути мимо тундра гробами горбата вот и виснешь а спину прогни на оконном ремне как когда-то помнишь были такие ремни и такая была суматоха что в дверях защемило пальто и авоську ты помнишь алеха неужели забуду а то что с мимозами ужаса гаже чье-то чмо в габардине пришло там сегодня не насрано даже это марта восьмое число там у женщин кровавые жилки на цветной роговице видны пассажирки пропущенной жизни это март это месяц войны повинуясь надсадному эху ледяная по роже крупа и куда же я господи еду даже если не боже куда урок дедукции
если извлечем из отрезка точку остальных не станет скуднее залежь а пространству выдать ее за дочку первого отрезка и выдать замуж за изъятую из второго рядом и посредством этих замужних точек можно населить постепенным стадом третий конгруэнтный другим кусочек так ваял господь ординату мира и с абсциссой разница небольшая вышло все как видите очень мило физики законов не нарушая нам такой пример говорит о многом здесь довольно просто работать богом если вынуть срез из чужого горя бесконечно тонко то мал убыток а потом пришить к нему срез другого с помощью невидимых божьих ниток а поскольку ниток у бога уйма можно каждому подарить по горю бобику из будки пчеле из улья журавлю из клина тому-другому тем кому несчастья не перепало всем гипотенузам на третий катет вот и мы с тобой горевали мало а теперь спасибо теперь нам хватит не ленился бог на своей работе так и поступил ведь в конечном счете «в последний раз ты помнишь все слова…»
в последний раз ты помнишь все слова там мысли не слышны работай ртом она ему подскажет их сама сначала да подскажет а потом запомни вера истина семья любовь страна родители цветы а как узнать что это вправду я все сходится не можешь быть не ты вот здесь на сто двенадцатой смотри на незаметной станции в глуши но если вдруг невмоготу сотри а если все получится впиши ступай где сухо степь дорога двор не по воде постой ведь это пруд она его научит договор нет не летай неправильно поймут мы остаемся здесь мы смотрим вслед но пеленга молитва не берет щипцы твой первый крик твой белый свет спасибо я запомнил все вперед «ночь в кирпичном горле колом…»
ночь в кирпичном горле колом проходные дворы ходы ртутно рдеют в глазной пролом автоматы мертвой воды ни души вокруг ни мента ставни заперты на винты в автоматах вода мертва в ней зрачки твои не видны где косили во рту траву там из десен острей стерня гуще алая соль во рву чем в желудке глоток стекла время мертвую воду пить оловянную рыбу грызть волочить свою немочь в нить костяную расправив кисть сколько страсти на сны ни трать как ни вейся струя тонка от ладони не отодрать ни копейки ни пятака «датировано сном и бездной…»
датировано сном и бездной письмо в сезон слепой луны начальника любви небесной старателю земной любви о том что к падшему свирепы смертельной грации войска а вот у праведника с репы не упадет ни волоска еще там и чернил не высох священный в черепе родник и в сонме праведников лысых звук ликованья не возник но спящий огорошен вестью осиливая текст письма и видя что к обросшим шерстью он благосклонен не весьма кто сластолюб и сын раскола сисястых обаятель тел тому из бездн козла морского ведут и весь уже вспотел зачем он ворвань мял и лапал смятенье в сердце и тоска и падали два волоска со стуком на пол обезьяны прямого действия
где в слезах до порозовения воспаляет заря зрачки там гурьбой огурцы забвения поперечные кабачки если сто или скажем двести я но не триста отнюдь уже обезьяны прямого действия возникают в ночной душе бог бы с этими обезьянами поизящней причуды есть но явленья сквозят изъянами в воздух разуму не пролезть изойти бы страстями бурными мозгу левый дать поворот но чечетки не бить котурнами дынной мякоти полон рот и вообще ниоткуда помощи наотрез уповать нельзя потому что по сути овощи пусть и розовые глаза клубок и прялка
это с брустверов блядь горсовета ракурс такой чей портфель с недожеванной алгеброй мой или витин это мать в гастроном на свиданье с потной толпой но в отъезде отец моему отъезду не виден опознал бы его если скоро внизу парад по симметрии звезд и фуражки серого верха если весело всем транспаранты вовсю парят там висело сто лет миру мир и с подлинным верно отслужившему миру сложившему в стог сердца вместе с алгеброй всмятку и сразу отъезд отца там где соки и воды висело что саду цвесть и цвело бы как миленькое хули не поливали там в портфеле карбид историчке страшная месть и расплющенный гвоздь и заначенный рубль в пенале мы и сами цвели словно грузди в саду таком радиатор в подъезде для секса и двор с грачами мы построили парусный как парфенон обком чтобы господу было на чем отдыхать очами то откусит от ночи господь то от дня отъест то отлучка в булочную то вообще отъезд я над городом висну не ведая отчего золотая коса наотвес а душа в темнице у меня в тылу на три четверти небо черно если три с половиной четверти в единице тут бывало с горынычем в парке один на один после чмок царевну и вмиг обернется жабой витязь в луже в дугу погляди лежит нелюдим там где соки и воды но ведь не от них пожалуй сколько раз во сне на косе вертикально вис столько раз на постель в тоске опускался вниз ты теперь как театр только сцена внутри тебя но темно и куда ни сунься в занавес мордой это кажется жизнью но прежняя жизнь текла а другая промерзла насквозь и осталась твердой возвращается с прялкой мать и отец с клубком вот умрем все вместе и примемся жить как жили здесь проспекты из яшмы из халцедона обком многослойный сон сколько дыр уместилось в шиле с минарета господь распыляет дуст в небеса до земли висит золотая его коса «сроду не бывал я в улан-баторе…»
сроду не бывал я в улан-баторе не карабкался в степи в седло составляя мнение об авторе лошадей и прочего всего но имел монгольского товарища пили с ним в общаге мгу впрочем это было все когда еще а точней сегодня не могу или я допустим не был в суроже в корсуне ничуть не ночевал а ведь жизнь пожалуй прожил всю уже словно жить еще не начинал прямиком стезя да выстрел пуст ее где узором тесным по ковру так составлено мое отсутствие что и быть не надо никому и уже не подлежу замене я силуэт зачеркнутый ничей в судорожном суроже забвения в черном улан-баторе ночей кем быть
к чему ли нам простора чистота весенняя уборка роговицы и под пернатой ивой у моста со стиркой в старину отроковицы семь судеб в ночь она связала нам аж пряжа в фарш изжалила фаланги пока стекало время по стволам столетий и луна спала на лавке стекло и есть но ты прости сестра что миновали место приземленья когда страна раскинулась пестра и островов разорванные звенья стекло и соль и сажа и смола твоя земля мы оборотни кроме одной внизу но если ты смогла мы семеро такой не стоим крови кому ни кинь крапивы на крыло для тяготения скелеты хрупки одной любви пожизненной клеймо и нежных рук сожженные обрубки кто жертвой уз теченье отмерял ночных небес травы не ладит к перьям к чужому ложу и другим дверям вернутся в срок отроковицы с пеньем на сердце власянице не налезть здесь в северном тысячеверстном чуде мы лебеди какие ни на есть и на заре уже давно не люди «под накатами вглубь этажи…»
под накатами вглубь этажи нелюдская сподобила сила отчего их так много скажи почему в них так стремно и сыро замурованы горе и грех в огнестрельных поместьях стрекала чтобы кровь убиенных не вверх а в геенну по стенам стекала там над пенным потоком с моста с голубком погребального бланка кто хотел тебе боли москва и когтил твое лыко лубянка кто живет под бетонной горой подземелье рычаньем печалит но потребует крови второй полный чан из метро получает не исчерпан лимит годовой сталактитами в челюсти скользкой по рождественке в грунт головой и от спасской ручьем по никольской the loop theorem
to ag
i sense hangs together sentenced and enphrased and prefixed soundly with its a's and the's but carries not what one would take as meaning sense is quite separate from what's said inside though one may try and flip out while transmitting sense is sent forth but meaning stays behind and yet one feels that in the meaning lost one senses scars of the past efforts to impart the obstinate truth whose relevance fades for the receiving party as it grows for the sad imparter launching aimless missiles towards the hollow aluminum sky of march in spring when all our senses act acute all meanings turn unutterable but still nature says its own rosary whose beads are elms squirrels brooks chipmunks birds did i say birds someone sure did the magic jackdaw says never then takes pause and asks for more ii мы спугнуты с ночлега так тому и быть но быстрый бриз стремглав бросает всем телом на полконтинента вглубь здесь камень вещество и в нем река проложена чтоб жидкость не вредила существованью камня с двух сторон ей озеро грозит разинув зев за парапетом полный гидр и глины там гибель и загробный мир реки когда паришь вверху над этим всем в телесном русле протекает сердце и тикает столица тех значений которым мозг приюта не дает куда теперь ни попади так странно что что-нибудь везде да есть и мест пустых почти не остается с писком скворцы в траве друг друга теребят склоняя к хевипеттингу и дальше все как у нас вот правда кот возник мерцает как у шредингера в боксе давай встречаться в озере когда умрет река и нас в живых не то что не станет просто вытеснит объем напрасный но у гидр свои права ось радиальна кроток нрав а эти полконтинента лишние вообще iii the wind comes down disheveling the lake the outward edge of the loop whose western shore i forced myself to suspect but was unsure of while dwelling closer to the opposite sky facing the east with its haunted horizon the loop which is the loom weaves up a storm of tortured steel within whose distant mind we coexist as hazard brings together loose strands of disparate time which sometimes are spliced by the el-train when it hits a stitch sparks showering down and the west i force myself to face is where they keep the wind when not in use the head is where the brain billows and flaps a platypus tree in bloom the lady of the lake is gone her mirror sporting a crack is now the sky itself wherefrom the miniature parachutes keep flowing with a tiny platypus attached to each like some toy mascot of an alien airline iv ночь расположена дыханьем внутрь как черная собака наизнанку в ней прокусили язвы этих звезд в ней спящему никто не волк а вектор в экраны век весь ветер из ума гугль со своим присяжным gps высвечивает души и дома дома теряют души множат вес но медленный ум вытекает в устье гудзона в точности где пасть у пса и огненный манхэттен языком сам спящий сателлит тому кто снится в автобусе нацеленном в апстейт здесь пополам но там живущий вдвое aptsvet почти но аффриката вспять кто видит сон внутри не может спать когда последний эпителий снят и состоишь наружу из ожога все кажется что там тебе не спят но это гость чьего-нибудь чужого движения и жест в календаре кто галочкой спешит пометить завтра но попадает снова в никогда спит и не чувствует остановиться в ступнях дорога в черепе гроза зеркальное прозрение сновидца отвергнутое озеро в глаза с его снопами искр замкнув петлю как велено ему как я велю v нашедший рукоять вертеть обратно в ком лучшие артерии тверды но прежде у пожарного гидранта пить норовит где сроду нет воды нам по секрету переносят вылет хватившись недр и неба но пускай affords its unintended help or will it the power that tells its water from the sky the dog-shaped night rules supreme but within it forms itself from its sootiest stuff yet is still visible an even darker spirit pierced through its heart by the radiant stellar fleas скелет обследован объявлен рейс i board the plane the apparition stays katyń
кости в лесу выстукивают ритмы гимна то ли исчезла то ли еще не погибла призрак молвит призраку czekamy za długo jedna moja martwa ręka tęskni za drugą второй молвит первому boli mnie podeszwa z prawej nogi a lewa gdzieś całkiem odeszła первый второму już głowy mi brak zupełnie a kiedyś była przystojna w brunatnej wełnie nie ma nas przyjacielu gdyż oni przylecą kto je tutaj spotka czy zostanie z nas nieco хрен блядь суки отроют только говна груда вдоль речки mówi ułudzie druga ułuda мы васек ебеныть отбились от отряда столько лет без бациллы pierwsza odpowiada затворы в ржавчине хуй напасешься масла аж зло берет rzekła druga i raptem zgasła a i pierwszej nie ma tylko oczom pokusa puste naboje pysk generalissimusa na zdjęciu albo wcale nie bylo to zdjęcie tyle jescze ułud znaidzie się na tym świecie вот снижаются моторы подобны грому первый призрак тычет пальцем в небо второму говорит dobrze że nas nawiedzają wiosną ptaki nam śpiewają przebiśniegi nam rosną tylko nikt z nich odtąd już nigdy nie odleci będą mieszkać z nami więc to są nasze dzieci конвойные в хвое на века великаны бестелесны души и мысли в лес как мыши tam ojciec do swej basi mówi zapłakany woła matka jasia ale on jej nie słyszy «в горле сгустится голос…»
в горле сгустится голос песня споется нам ничего от песни не остается нищая жатва слуха наша беда мельница крика ночь суеты и тряски в пыль перетерла голосовые связки в небе черно от света сажа бела голосу слово снова вступает соло так трансцендентно слуху так невесомо все поправимо если услышишь ты звездные в воду неисцелимы капли с тусклой изнанки как золотые карпы мы открываем и закрываем рты «приборная доска в груди ночной…»
приборная доска в груди ночной стрекает огоньками плевок луны в кювете щелочной шипит за облаками сощуриться и горизонт широк но ум всему обманщик вот девочка она еще щенок нос в молоке вот мальчик когда среди сгустившихся огней вдвоем в прокатном порше он обещал что женится на ней кто ошибался больше ведь если есть по слухам верхний дух кто шепчет в оба уха то надо выбирать одно из двух но не хватает духа пускай гнездо из лунной пены свив щенкам поищем корма там в сущности уже засчитан слив и огоньки из горла понять пока не кончена возня под звездными весами к чему в такую ночь щениться зря и чьи щенки мы сами голоса
голоса в голове это чья у тебя на плечах аварийный ремонт не проверена после примерки будто ветхие духи толпой на последний причал но впечатаны в череп навечно и в нем не померкли и окно на задвижку и дверь норовил на засов запивал вопреки истечению срока таблетки но живому не скрыться от мертвых своих голосов как в светелке от пятен стенных после спешной побелки здесь на свете пространство для слов и нужда велика для подробных доклады для пламенных реплик заборы но когда голова не прошла у врачей отк то сама изнутри затевает со мной разговоры так случится с любым если памятью ум повредит вхолостую молитва печаль твоя незачем отче там одни о любви убеди что любовь победит и любовь убеждает как может но ненависть громче даже в зеркале рябь на висках как мерцает стекло одеяло в клубок и во сне начинается снова голоса полбеды но молчащий страшнее всего с голосами управимся но о молчащем ни слова я теперь после смерти наверное стану таким не из тех в простыне примитивно жующих мякину а молчащим прозрачным насквозь если скажешь покинь промолчу как получится и никогда не покину ночные нивхи
внутри тумана где маяк орет весь мокр до нитки живет необнаруженный народ ночные нивхи оттуда к нам не вырвутся огни и люди тоже похоже нивхи все-таки они в моржовой коже туман сворачивает вспять сигнал сюда не слышно я сам бы ничего о них не знал случайно вышло я сплю во сне их судьбы мне ясны все правда или на что бы мы годились если б сны обманом были там из-под ног кончается земля а небо схоже с небытием но им уснуть нельзя ночные все же они живут где если видит глаз и если глаз нет пространство прерывается как раз и время гаснет хоть распинай пророка на кресте хоть камень ешь ты там люди есть но как у нас везде там нет надежды
