Алексей Цветков
ДЕТЕКТОР СМЫСЛА
«в темном ливне людей из которых не ты ни один…»
в темном ливне людей из которых не ты ни один но свербило в промежности паспорта тусклое фото чуть погаснет сеанс испарять в небеса никотин сказки костного мозга и финский форсирует кто-то телевизор кремлевскую в грабли объятий гурьбу вешать блесны на грудь чтоб от бодрости в обморок оба черви чистого разума часто их видел в гробу и родных чьи ночные черты неразлучны до гроба отсыпаться по разные стороны метро-моста в долгоруких зимовьях подкидышами куковали изо всех подземелий трезвела мозгами москва златозубая челюсть но с выбитыми куполами помнишь ленина в ступе он сам из простых поселян но без воли его не падет ни единого пейса с головы рыбарей на киннерете всем просиял и вернется назад на осиновый кол не надейся а по совести вспомнить из нас не вернется никто слишком трудно мертвы и кому из простых по карману это место где пеплом светило на землю легло чтоб в лепешки его сорок лет запекали как манну все что было не жизнь а евангелие от луки от лукавого то есть нас в морг только с визой пускали где безглазые с визгом в припадке последней любви отдирали парное от остова мясо кусками ты не ужаса ждешь даже если орбиты темны в горле голос простыл но снаряд на последние куплен чтоб на стенку с отвесом когда времена истекли вылетать на шарнире шальном и куку блин куку блин считалочка
свет гасите раз два три кто не спрятался умри кто не умер будет хуже у жука скелет снаружи у тебя скелет внутри сложим детские стихи про уклейку из ухи где в четверг червей копали корни ссохлись и пропали запаршивели верхи поступать привыкли так на глаза кладут пятак типа музыку играют от любви не умирают умирают просто так прежде женятся вдвоем обзаводятся тряпьем в бочках мучают селедку жалко девочку-сиротку мячик в речку и убьем результат всего вреда зев беззуб мозоль тверда на звонки не отвечают свет погас и не включают это где же мы тогда новый круг считаем раз открываем на ночь газ а у них в квартире коля околел от алкоголя света догу отдалась видишь правду мигом спрячь будешь нем а я незряч тишина на белом свете тише мыши тише дети тише танечка не плачь фигура умолчания
вначале нас лучом несло к тельцу как журавлей на зимний юг лечебный ажурную протонную пыльцу с искрой на срезах квантовых сечений все сходится здесь пусто и черно но не толкуй метафору превратно есть многое на свете для чего не сыщешь слов на вашем эсперанто ты говоришь внизу мы были сном но что такое сон что значит были колонны душ пошедшие на слом мертвы вернее чем автомобили как жаль что раньше речь текла терпя и тишину изнемогала людям теперь земля где я любил тебя оставлена но тосковать не будем нет лучше луч в ничто до чьих глубин тьмы ходиков не достучится дятел я угадал я так тебя любил что весь язык на умолчанье тратил в толпе автомобилей и планет где плакали в плену и жили в коже лиха беда что воскресенья нет важнее что исчезновенья тоже пора искрить в бесшумной пустоте раз прежний мир притворной жизнью занят и спят в разлуке временные те кем были мы и кто о нас не знает гауссиана
за последней пустыней стена а за ней где пустыни пустей на престоле сидит сатана среди сора и битых костей вот знакомый осколок бедра вот червивые чьи-то грешки только это не наша беда мы сюда не за этим пришли просто прожили жизнь как смогли пили воду и ели еду а в конце договоры свои на проверку приносим ему нам не видно лица но оно как в чернильную полночь окно мы не ровня ораве ворья возвратимся домой без потерь среди подписей есть и моя хоть ей резус хоть группу проверь пусть заверит обратный паром через сернистый стикс и везде он единственно вечным пером и уплочено в нужном гнезде хлеб не тело и кровь не вино повелителю льда и камней мы о главном не спросим его мы не верим тому кто главней обернешься лишь кости крестом да пятно на престоле пустом лучше наглухо в сейфе мозги шутовской приноравливать смех мы вернулись откуда могли мы одни из обманутых всех станем снова сновать в суете лицемерную пестовать месть в преисподней империи где пуст престол но восстание есть будет битое с хрустом стекло в переулках где солнце зашло мы не выдадим сколько всего уплатили ему и за что мы и сами не вспомним кому погружаясь в хрустящую тьму он должно быть сидит на холме наизнанку воронкой в земле и того кто пройдет по кайме за веревочку тащит к себе весть
из башни в центре всей москвы столицы наших родин нам проебали все мозги втемяшивая как могли что человек свободен мы долго думали и вот подкреплены обедом пошли туда где он живет в краю умеренных широт сказать ему об этом он нам не шурин и не зять но ведь имеет право знать мы шли три дня мы шли толпой тревожа песней груди не зная сна гоня покой и видим дом стоит такой в каких бывают люди вот баба что в расцвете лет поди ласкал он пылко а больше утвари здесь нет лишь у кровати на просвет пуста его бутылка а сам вкушает потный сон не зная что свободен он мы говорим что мы отряд из добровольных сотен мол делегаты от ребят кому по ящику твердят что человек свободен и если ты мол тот и есть предмет такой награды то мы тогда имеем честь и эту радостную весть тебе поведать рады забудь про бабу и уют иди бери пока дают мы долго шли кругом леса забросив сев и дойку пусты с харчами туеса а он на нас спускает пса и снова лезет в койку пора домой колоть дрова и сыпать гречку в пашню пока душа в мослах жива пока стоит себе москва и ей не сносит башню с которой можно передать что век свободы не видать жара
жара на пасеке и пруд в пруду кувшинки кругом пунктир кротовых груд и жаб ужимки взмывает певчая пчела в зенит ретива от сотен тысяч пчел черна вся перспектива отхлынут крыльями вертя отливом в улей я там с отцом гостил дитя теперь он умер трава в овалах жабьих ртов вся жизнь и сложность фортификация кротов ужей возможность я тоже может быть умру раз жить так жарко лицом в пчелиную пургу уже не жалко так лучше может быть шагну чем в дырку дула в тоннель где в прежнюю жару черно от гула нью-хемпшир
памяти л. л.
вливался сад в окрестные леса глаза купая в зелени по локоть внутри которой птичьи голоса имело смысл увидеть и потрогать был сад высок до вековых светил вино и сыр оправдывали скатерть где я его с разбега посетил и соглядатай влип в видоискатель теперь никак не подойти к столу и даже дрожью кадра не нарушу все с камерой как врытый столб стою ни внутрь к нему ни от него наружу стою себе а он решил уйти растаять в негативе звездной пыли кто жив еще считаю до пяти о тех кто есть однажды скажут были сад двух миров на доли не деля уже на спуске пальцам не разжаться выходит вот куда они ложатся так вот где принимает их земля вконтакте
а помнишь пинкисевича илью который теннис обожал настольный и в сумерки последнюю игру под соснами в забытый год застойный у вас на даче был слепой чулан с лопатами а может и не ваш но я там с одной наташей ночевал или с другой теперь уже неважно или постой я путаю тебя и конькобежку рыжую с ногами движок сдает но будем жить терпя тряхнем еще а доктора солгали устроили на речке смотр невест стрельцова кошку шпротами кормила я ничего не сдвинул с прежних мест пусть в голове останется как было вздремнешь в такси но память как ожог твой пинкисевич в пароксизме жажды не плачь ведь мы не умерли дружок ты разве рыжая была однажды была и плечи девичьи белы в саду с настольным теннисом на даче а если кто-то думает иначе ты убеди что не было беды что встал и навестил тебя в сети беседовал как с лестничной соседкой щелчок и мячик в паузе над сеткой пластмассовый игрушечный свети экспромт прерванный от испуга
кто там улицей крадется мышцей жилист мордой груб притаится у колодца хвать прохожего за круп с места вскачь как на пружинах в дрожь бросает города кровь сворачивая в жилах как желток сковорода редкозуб и низок ростом шерстью войлочной нечист вечно кычет над погостом точно мент или чекист кто коварный и противный счастью ближнего не рад у кого репродуктивный весь наружу аппарат кто несет погибель людям на работе и в метро лучше мы о нем не будем страшно жить и без него «связь восстановлена сверху внахлест провода…»
связь восстановлена сверху внахлест провода чудо молчания было бы с кем и когда кабель струит сквозь удушливый космос к тебе столько всего электричества точки тире телу брести до соседнего в соснах села если пространство потрогать оно навсегда сладко с орбиты рентгеновский высветит луч место где может быть еж меж корнями колюч или мечтать чтобы жизнь получилась своя из человеческих атомов вся состоя столько под звездами необъяснимой возни если ясней из села небесам объясни провод провис по которому детство текло жил бы как миленький жаль что я не был никто разве не мыслью над соснами космос изрыт ток постоянный и в месте контакта искрит спи станционный ларек роковые рубли счастье мое электричество крови внутри черемыш
и еще вот такое в пыльном свете св сквозь прощальное сало людское ты как азбуку смысла безмозглое слово твердишь келебыш телемышь черемыш я тебе не отвечу повстречаю ночного таксиста прощанья предтечу с колокольчиком черных ключей и спрошу его лишь что за адрес чудной черемыш эти суки таксисты словно топями выпи и к случке ослы голосисты нам стеклянная радуга в горле вагона тверда вот как мы расставались тогда я и сам если надо сочленяю фонемы без вящего смысла и лада небывалого бога взашей заклинаньем гоня чтоб отлип к ебеням от меня это вещь или место человечина член чевенгур чебурашка челеста перочинным ван гоголем смазана кровь и сурьма в час когда ты сходила с ума я юлю на платформе точно кольчатый чукча в пургу в человеческом шторме в чемоданчике юкола впрок мертвечины куски пост не сдан отпускайте такси пусть бы ты перестала отовсюду гранитно прощаться со мной с пьедестала всей немилостью глаз и во рту как клыки у моржа это жуткое слово держа обольщаться не надо черемыш это чушь в лучшем случае пригород ада где над водкой граненой как штык и при всей колбасе никогда мы не свидимся все эскиз сна
ведь вот какие в жизни вещи одна другой бывают хлеще пример хотите приведу зима пригнет холодным игом но лето все поправит мигом наперекор ее вреду а впрочем бог с ним с этим летом я собирался не об этом но жизнь примерами пестра каких у смерти очень мало у человека ночевала на даче девушка сестра тут правда и родство не в строку и человек нерезкий сбоку случайно выбрала дружка она была сестра другому нечаянно прибилась к дому поночевала и ушла произошел обычный случай как память в голове ни мучай неверно приведен пример жизнь наяву короче дюйма у сна своих примеров уйма в юдоли бреда и химер не с теми тьма и свет не с теми чужая девушка в постели как до шестнадцати кино в капусте копошатся дети все люди ложь и сестры эти у нас их нет ни у кого ушла одна пришла другая соседей в сумерки пугая от ночи в памяти черно зима не смерть она растает и лето может быть настанет жаль не поможет и оно этюд в черном
пока в составе параллельных тел произрастал слабея как хотел все ладилось но наступило раньше когда в лагуне времени отлив а путь лежал в небытие не в рай же от берегов реальности отплыв не лжесвидетельствуй что был живой в упряжке сухожилий гужевой из качеств тем сложение прекрасно что с минусом его легко любить тем кто не мучил вещество напрасно и мысль словами убедил не быть отпущенный еще вернется год плюс совместится с минусом и вот останутся фантомные никтобы небабочки в прицелах нецветов и соглядатай слеп но только чтобы не человек не автор не цветков кладбищенской ограды берега жизнь убежит но правда велика здесь из нее комплект пространства вынут распорками парсеки не торчат пусть путники котомки наземь кинут и в черный воздух смотрят и молчат птица
Нам эти варвары казались выходом. К. Кавафис сенаторы эквиты и квириты я вижу в этот черный час тоски что многие пришли сюда небриты и на ногах непарные носки поскольку обстоятельства прижали согнав с постелей к форуму гуртом прошу хотя бы застегнуть пижамы доспехи будем доставать потом я объясню вам вкратце в чем беда доходчиво и внятно как всегда я тут впотьмах спускался подкрепиться холодной бужениной и угрем как вдруг стальная прилетела птица в дверях уполномоченные лица и говорят что нынче мы умрем тут слово лица не вполне на месте взопрел как мышь и ходу к алтарю вы с транспарантом в центр пока не лезьте товарищи кому я говорю мы рождены для песни и борьбы мы не рабы одни рабы рабы о чем бишь да садится птица наземь прошу без лишних реплик и соплей давление сравняли и вылазим из амфоры аргоновой своей у них везде какой-то тальник ельник патруль угомонили на суку какой я консул я ребята мельник пространство растирающий в муку младенца в майонез фoршмак из старца взять угол восхождения и в путь не рыбы мы а рождены для танца чтоб вентилировал головогрудь начальник навигационной группы координаты выхода из тьмы всем прочим марш и штабелями трупы хотя смешно что эти трупы мы кто не согласен чемодан вокзал рудник на денебе я все сказал «осталось несколько событий…»
осталось несколько событий неисправимый скоро срок и жизни медленный строитель уже отложит мастерок тогда наступит настоящий один обещанный тебе печальный космос состоящий из четких точек и тире над этим типографским полем повиснет может быть одно наперекор глазницам полым магическое полотно и луч в котором мчится мимо с какой отметки ни начни все что с тобой при жизни было и все же не было почти скажи еще
а скажи мне еще что там за звезды стадом дребезги радуги в глаз если слаб от слез ты и такой от них запах над лугом над садом разве это возможно разве пахнут звезды кто их сбросил наземь чтобы от песен света разрывалось сердце кто им позволил это я скажу тебе что за звезды сны дневные в саду и в поле и светом сочатся часто их зовут цветами одни весной иные летом и даже зимой горят из-под наста или просто ради напрасной славы или чтобы мы любили землю чтобы здесь жили а скажи мне теперь что за лепестки праха что за цветы в синеве трепещут двукрыло и поют так сладко что не устрашит плаха и топор лишь бы пели и всегда так было кто их поднял в небо чтобы от их полета разрывалось сердце словно влюблен в кого-то я скажу тебе что там за лепестки плоти это горние наши сестры птицы ветра рожденные из персти но живут в полете как рыба призрак низа птица призрак верха поют и в синеве раствориться стремятся чтобы нам с земли радоваться чтоб смеяться а скажи мне еще скажи мне правду что за птицы что за ангелы там чередой к речке голос горлицы и ярче лицо чем роза жизнь отдать за каждую как мотылек в свечке жить вечно чтобы глядя как идут мостками разрывалось сердце синими лепестками я скажу тебе что за ангелы земные сходят к реке на закате с печальным пеньем вот дочери человеческие иные нам невесты и даже жены долог день им коротка ночь но с ними мерещится раем те кого мы любим а потом умираем тогда скажи мне вот что скажи без обмана почему случается лишь то что случилось цветут цветы птицы поют поутру рано просили солнце сиять оно научилось сходят девушки к реке рождаются дети а меня нет почему я не жив на свете бог с тобой уж если не жив то и не надо кто не видел дня тому и ночь не настанет нерожденного мать не оплачет и рада цвет если не расцвел вовеки не увянет не упадет птица раз в зените не вьется у кого нет сердца оно не разорвется дизъюнкция
за деревом за кочкой в пейзаже нечужом то беглый зэк с заточкой то зоркий вохр с ружьем а до потопа было гораздо лучше тут то поп возьмет кадило то экзекутор кнут пока народ не вымер пока не спился в дым он вправе делать выбор меж первым и вторым зовет завод турбиной во рву россия спит ей снится бунт с дубиной и соловецкий скит никто не скажет детям когда идут играть что между тем и этим не надо выбирать призраки
к концу творенья к истеченью дней нам призраки становятся видней вчера гуляли с галей у запруды в ту сторону у хаты нет окна то-се затем довольные заснули а разбудила в этот раз она попридержите ваши аргументы я видел сам касался их руки в ком кости как туманность андромеды неоново светились изнутри рябит рукав реки кругом коровы неужто это сами мы когда в геенне отбываем приговоры но отойдя от адского котла и вечность одухотворив на треть свищ вещества решили осмотреть здесь есть ученый фельдшер из района его догадка вкратце такова в коллайдере у космоса родного сорвало квантовые якоря и мчится он навстречу неизвестной стране существ роящихся в щели а мы кому судьба была невестой их постепенным сном поглощены и разжигая в животах огни мы им являемся не нам они мир долго тлел историей болея прощайте барселона и тамбов на каменной опушке мавзолея закончен сбор велюровых грибов а мы как призраки не покладая ума впотьмах не обретем покой покуда кровь струится молодая в наш вакуум неоновой рекой в траве горят две пары глупых глаз кто в очереди обесточьте нас но часики стучать не перестали еще ржавеют ножницы у норн и третий пионер на пьедестале еще латунный не подъемлет горн настанет день из-под семи вуалей последний смысл проступит между строк но время есть и мы на речке с галей отпущенный доматываем срок еще до дна не вычерпали ночь эй там с фонариком ступайте прочь «печальный человек не пьет вино…»
печальный человек не пьет вино но бережет и впрок не режет сыра он столько лет в глаза не видел сына ушедшего с ребятами в кино с блуждающим сюжетом как давно уже бежал такой же и как сила сеанса центробежная носила вдали но возвратился все равно как собственно и этот время врозь в спираль свернуло собственную ось полжизни проблуждав сын стал философ постигший все и каменеет смех во рту отец не задает вопросов то сыр нарежет то откроет мех ночь
тогда мы вышли на периметр тьмы вернее вышли видимо не мы а отраженья в световые лужи с желанием пощупать ночь снаружи она дрожала как чернильный куб и поцелуй явившегося в гости грозил ему исчезновеньем губ развинчивая челюстные кости мы ерзали пока она росла брешь совершенства в мире некрасивом уже без дня недели и числа проставленных в календаре курсивом вздымался мрак где пропадали прочь дерзнувшие губами тронуть ночь которая и так всегда согласна стать средоточьем каждого соблазна там в проруби подросшие щенки глазами тяжелея вполщеки но к поцелую никакого средства а в жизни ни замужества ни детства сигналь отбой единственный солист локомотив в ажурный мозг вокзала медь голоса раскатывая в лист в гнилые зубы мундштуком вонзая когда бы медь не становясь трубой простой рудой в утробных недрах пела и брезжил рейс последним нам с тобой пробить поверхность и спастись из плена обители гиперборейской тьмы теперь нас нет зачем стремимся мы теряя четверги в канун китая чернильную черту перелетая мнемоническое
принимайся перечислять что забыли пионерское в лагерном туалете проводы в парадной заря на заливе только ты навек пока свет на свете молоко тетраэдрами в картоне отрубиться в тамбуре электрички на перроне в рыло печать в конторе до получки пост не завозят спички сутками прикуривал от пропана формулы протокола статьи ареста что на ч исчезло что на с пропало всем иксы стальные вставили вместо в парках после рижского силомеры как мы жили странно до нашей эры станем старые неприглядные видом запивать забвение формальдегидом если столько выстлано простора глазу расставляй утраченное где свободно зачисляй не сбывшееся ни разу скопом в существующее сегодня елочные черепки в колтунной вате клятву обернувшуюся ошибкой честь на чистой водке из-под кровати совесть с лагерной номерной нашивкой доставай старье с антресолей в носку чучелу на проволочные плечи от формальдегида забава мозгу от мечты метиловой члены крепче если звон в тетраэдре не оса ли скулы в кровь компостером искромсали в усиках заря синевой по коже только ты навек вот ведь скажешь тоже скала
генерал-губернатор пускает рысью войска легендарный рейд на испанскую батарею третий год как свернулась кровью густая тоска ночью чистка стволов утром очередь к брадобрею из досугов в пасти цинга в голове обман солонину в зубы с утра сухари в карман командирская лошадь в котле и к ужину пара жеребцов лягушатник шлет им повестку с кормы даже яйцам поклон в гарнизонном супе но мы не сдадим гибралтара в пятьдесят восьмом батальоне один за бугром приспустил паруса облегчить на природе тело сверху свист над бруствером бошку к чертям ядром остальной организм орлом продолжает дело или дамочка тоже чулки надевала в шатре разнесло в неизвестные брызги по здешней жаре в гроб на похороны не утрамбуешь пара из чулок лишь один говорят нашелся потом на позициях мат но мерещится шепотом не сдадим гибралтара эх бы к молли домой да в йоркширские края тут с соседом как раз об этом текла беседа вдруг шарахнуло кто-то убит это он или я но кого спросить если нет ни меня ни соседа к нам плавучие крепости мчатся член положив на военную честь неважно кто мертв кто жив от дурного ядра или солнечного угара чуть не четверть к вечеру корчевать врачу все конечности в кучу кал сдадим и мочу не сдадим гибралтара генерал-губернатор элиот тот над кем нынче нет в творенье ни авторитета ни власти искривляет вселенную в нужных местах систем в поврежденных атомах переставляет части мы и мертвые тверже чем небо и эта скала в штиль словно под стеклом ширина стола и когда нависнет последний уран удара испарится время и вечность покажет дно мы сдадим где положено ветхие души но не сдадим гибралтара curriculum vitae
потом они устали пить и петь над всеми как и встарь свистела плеть крепили упряжи пенькой и жестью вождя изображали над страной везли в сучан определенных в жертву не тронули беременную мной не заводя друзей я был один чужого организма господин что твой гельминт ютясь внутриутробно не возгордясь и не впадая в грусть фактически я мог родиться в ровно но стал станислав родиной и пусть те в чей меня зачислили состав от европейской роскоши отстав имели тело в орденских полосках с гармошками на шее ростом с пса на шарикоподшипниковых досках осипшие возили голоса я пел как все и шанса не терял употребить короткий интервал не азимут избрал до магадана а чуть благополучнее края но на беду цыганка нагадала что я умру и вот она права куда влечет овчарку и пчелу там гармонисту члены ни к чему в отличие от ссыльных под сучаном здесь отдохнет от песен и ходьбы чьей матерью в станиславе случайном мы рождены чтоб сказку сделать бы aus der tiefe
страх уподобиться сланцу застыть вещами а не жуками жужжать и цвести как вишня так утешители пели так обещали сами надеялись тоже только не вышло ужас очнуться в утлой коробочке пеплом сердце где кровоточило вдогонку ноет вместо того чтобы добрый навстречу в белом кто-нибудь даже ладно пусть не гуманоид после паралича вечным пером в пенале тлеющим фитилем утонуть в черном воске тщетно старались зачем тогда распинали зря изводили гвозди зря тратили доски и с кем спорим если поздно кому перечим все это можно подумать но думать нечем и тогда начинаешь вспоминать как будто существуешь снова или еще неважно у забытой тетки на хуторе под утро завалинка музыкант бандонеон банджо матерок подпаска горит радость на мордах коров созови детишек сыграй с ними в дочки-матери в доктора в живых и мертвых жужжат журавли в жбане серебрятся сливы молочно-восковой спелости везут манго подводы с полей с минаретов рев корана сколько ни живи на свете все равно мало когда ни умри отсюда все равно рано зубцы не лезут в пазы неизбежен вывод угодили в каменноугольный период примешься играть микрочип не держит хода можно петь но не проси аккомпанемента расколоть кайлом внутри плавники и хорда система замкнута на себя словно лента мебиуса одна сторона свет другая фантом или бутылка клейна у причала с запиской внутри купил мужик попугая это считалочка для глупых но сначала провернуть шестерни назад начертать символ с хвостом в челюстях вернуть завету гаранта сойтись толпой и завопить распни распни мол снова чтобы алгоритм сработал обратно в пользу старого ада где напомнят черти мертвым что тайна любви глубже тайны смерти взятие христа под стражу
как же все-таки отважно на пределе смертных сил живописец караваджо нам христа изобразил почему его иуда опаляет болью глаз автор взял его оттуда где живет любой из нас сами с близкими любезны к власти с рапортом спеша автор знал в какие бездны опускается душа мы в глаза пылаем людям точно черный водоем тем любимых крепче любим чем скорее предаем страшно слышать стук наутро горло в петлю и умри автор вычислил как будто кто такие мы внутри все художники убийцы хоть висят они везде в прадо лувре и в уффици а не в поле на кресте римляне или испанцы кровь ручьями со стены алой липкой болью пальцы перед казнью сплетены «там винный магазин там вечный дух…»
там винный магазин там вечный дух свободный русский рубль взыскует двух кладя на лацкан пару пальцев грубых и можно жить нарзаном но нельзя кремниста двоеперстия стезя мы за него века горели в срубах в одиннадцать откроется сезам партнеров опознаешь по глазам с кем коротать минутную отраду сосчитана посуда и сдана но как стакан надтреснута страна где жили мы по старому обряду ты помнишь пору этих скромных трат сосед по зоне евразийский брат с отрубами в полоске лесопарка стеклянный скит где сталкивало нас изведать быстрой святости экстаз без метрдотеля и без патриарха и разве вся страна обречена чьим знаменьем была не ветчина но не страшась ментовского навета два пальца вознесенных над толпой прилавок тесный где моя с тобой легла орлом счастливая монета «старик напротив у кого внутри…»
старик напротив у кого внутри сто пятьдесят за желтозубой щелью свой алкоголь движением руки приносит в жертву кровообращенью сам близорук в глазах узор ковра и личности урон нагляден жалкой хотя желает света и добра орудуя китайской зажигалкой он стар как мир который был всегда но вряд ли мудр нам ум увечит печень добро в корчме истратил без следа прикуривать больному больше нечем и если в лоб ему не прямиком сугубо собутыльники косятся в надежде не стеклянным стариком на склоне лет за стойкой оказаться как быстро боль в стакане истекла а в зеркале она себе чужая и плавится лицо внутри стекла наружных ужасов не отражая пьета
на заре земля красива птицы светятся летя баба господа спросила где теперь мое дитя в муках я его рожала только видела давно выносила из пожара тельце мертвое одно если в малого ребенка пулю меткую вогнать покричит дитя легонько а потом молчит опять и стоит на зорьке баба в сельском штопаном пальто голосит но слышно слабо не ответит ей никто уж такая здесь эпоха не сыскать концам начал мы всю жизнь кричали плохо нам никто не отвечал лишь молчала в звездах башня снежной ворохи крупы отчего нам жить не страшно неужели мы глупы ошейник
я встречался с тобой в приозерном тумане хмуром возле старого kresge's на перекрестке huron и state street а затем к риверсайду вместе на спуске где из встречных в ту пору никто не умел по-русски мимо вяза в свищах где додж ободрал лишайник мы гуляли с собакой которую звали шарик часто билл попадался навстречу от спида взвинчен на коротком пробеге от borders до olga's kitchen только шарик давно в неизвестную даль отшельник у меня если что сохранился его ошейник и еще на марию из ипси наткнулись у рынка ты не помнишь наверно она была филиппинка с полуфунтом стейка в кульке с полуфунтом сердца это наша страна насовсем никуда не деться и ливанец валид у рояля руссель соната сонатина верней ну и как ты жива сама-то «вы антиподы выпили и спите…»
вы антиподы выпили и спите сгорели фонари пока скорбит кенжеев в джерси-сити по эмме бовари слепые пальцы тянутся к мобиле как птицы в путь к зиме вдруг оторопь ведь абонент в могиле лежит в сырой земле не с ним ли что ни год с тверской на невский за дачной каланчой уснул восток не спит один гандлевский средь умбрии ночной запомнить мир где вниз глазами город в надир ветвями лес куда летят когда отсохнет провод пустые смс в чьем человечестве в чьем ритме редком из личности простой в чьем воздухе нам подниматься ветром кому гореть звездой вся полночь в черных пузырьках как сода но в стекла мотылек тень может быть того кто там с испода земли в могилу лег чем смыть судьбу какие выбрать темы пролить ли не тая с кенжеевым слезу над гробом эммы но эмма это я призрак уходящий в стену
тому кто лишь в воздухе дрожь или соль в золе неважно уже как живут на его земле ни снежное над головой шевеленье пихт ни белое по голубому ристанье яхт не явь для того кто с концами умолк и стих материя тень для него даже дух не факт оставленным тешить либидо и портить плоть подземное сердце камланьем не уколоть и чей улетучился импульс из тленных схем ни жребия в жаворонке ни судьбы в морже земля одинаково принадлежала всем рожденным но жатве не принадлежит уже кто правит пространством когда города пусты сквозняк на безлюдном столе шевелит листы ночной монитор молчок и в неводе вен чей образ притворен давно и обман любим но пихты обриты а яхт прихотливый крен сливает в сознании белое с голубым «если божья коровка в дороге не тронет ни тли…»
если божья коровка в дороге не тронет ни тли стиснет зубы и не прикоснется к любимому блюду у нее загорается свет трансцендентный внутри и она превращается в будду если вдруг стрекоза на росу перейдет и овес расцелует цветок перевяжет кузнечику рану семеричную правду откроет собранию ос стрекоза обретает нирвану как же выпало нам суетиться уныло внизу от кровавой еды поднимая лишь нехотя лица не затем чтобы лить над сурком сиротливым слезу или с дятлом над истиной биться мы не божьи уже наши крылья присохли к спине истребитель добра ненасытного брюха носитель даже лучший из нас далеко не товарищ свинье и скоту своему не спаситель чем утешится тело когда избавленье хваля устремятся из мира в канун окончательной жатвы вертолетные ангелы в венчиках из хрусталя семиточечные бодисатвы «какая творческая свора…»
какая творческая свора на толковище у реки добыча радия из сора ахматовские рудники добыча мелочи игра на гроши душой не покривлю но не урана для ирана и не полония кремлю чье божество щедрей на жесты а жребий сад и соловей для нужд треножника и жертвы приставлен если послабей кому оружие пергамент и если муза не ушла она патроны выбирает для принтера а не ружья для паники а не покоя строка устроена своя когда б вы знали из какого предсмертия растут слова лишь выговорившись не горько умолкшему семь нот не крюк пасть выполоскав кровью горло раз жил не обагряя рук наведение на резкость
волхвы норовили в проулок нырнуть сторонясь но заднего хвать не промешкав за охабень князь ответь мне геноссе кудесник чего я хочу зачем себе сердце от черной бациллы лечу по-шведски волхвы встрепенулись а ну как пизды отвесит но после смелеют в ночи лопоча в предложенных мальборо пачку вложили персты и чиркая спичками поняли без толмача друиды молчат но внутри приготовлен ответ их вождь ротовое отверстие вытянул в шнур над скулами кожа на нем помертвела от лет чьи челюсти жадны до смердьих и княжеских шкур дымок из ноздрей упирается в тучи верстой ладонь его сложена в жест непостижный уму где загнуты палец четвертый и палец шестой а с тыльной изнанки зрачок отражает луну и конунг на кобре стоит не имея стыда такой представлял он себе эту встречу всегда а в баре напротив народ занимает места похабные ветер развесил по стенам лубки там голая девка танцует всю ночь у шеста и зрителям это приятней чем грусть без любви небесная в огненных жалах сверкает слюда налогоплательщик ресурсы несет на пропой на пирсе дозор принимает морские суда груженные маковой камедью мудрой травой другой из друидов в дверях с номерком на груди он членские с членов уплаты взимает поди становится ясно что волхв цепенеющим ртом молчит не в ответ на вопрос и вопрос не о том что зря в неурочную ночь из гортани возник великий могучий но в сущности шведский язык князь гость в этом сдвинутом мире где жало сверла вгрызается в горло героя он пал на войне где слабый по полной пизды получает сперва а сильному против того достается вдвойне ладью снаряжают дружинные богатыри от волхова волоком с трупом варяга внутри я тихое сердце лечу на чужом берегу то щи с люминалом то в борщ пощипать белену с плеч свинченный череп снимает привычно рука в нем умыслу тесно но мозг потемневший терпи коль мальборо в пачке еще остается пока и пушкин ангорский хвостато идет по цепи осенний крик бродского
пока вальсирует над бездной питомец птичьего яйца запас энергии полезной не увеличивается так обстоит любое дело закон любого ремесла чуть в чайнике перекипело вмиг энтропия возросла пора внутри сознаться честно на птичью щурясь молодежь что есть внизу такое место куда однажды упадешь не загодя и без сигнала подскажет в сумерки тоска что не звезда в зрачке сияла а два крест накрест волоска туда и отчисляют квоты чьих привидений не боясь берут земные звездолеты безлюдный космос на баланс здесь водород везде и литий там только тяжесть и покой за горизонтом всех событий над сингулярностью такой метод исключения
харитоненко сыч фролов марьникитишна крокодила в стаде численность доходила часто до сорока голов ручеек чернил из карьера сплошь бараки да корпуса и какая-то сразу вера по фамилии ковбаса наводил небольшую ретушь эту сыч истребить дотла за злодейство ее но нет уж пусть останется как была потерпи все что на дом устно ты один заглянул в ответ если вырезать станет пусто а другой чтобы вставить нет гость из гомеля горло в йоде тюрин в дверь зарастет хуйня больше не было у меня никаких фотографий вроде гипнотопология
без выдоха или истратив его на суглинок в горсти с прожилками гнили в котором багульник бастует расти измерить поверхность пустой континент с колыбели по гроб где сослан за вредность скитаться с котомкой последний микроб раз вспыхнула птица не вне стекловины зрачка а внутри то это не снится а правда хоть смертью в постели умри так генисаретский фарватер андрей озирали с петром когда бы не резкий поступок ни в сказке сказать ни пером но если на сутках повисла печать бесконечного сна а слабых поступков подробная сумма всегда неясна то может быть проще свет зрения внутрь направлять поутру где лиственно в роще как прежде снаружи и хвойно в бору «когда мороз вперит свой рыжий зрак…»
когда мороз вперит свой рыжий зрак в твой карий и запрет теченье рек от водоплавающих и снующих существ что в оттепели придают жилое положение пейзажу сложи в шкатулку слабый скарб ума он там целей пока стоит зима у створа тьмы когда мороз приятель небытия и глаз не отвести от тех твоих теперь одетых льдом досада не погаснет автор мира кто предписал вороне воровство или сороке стрекот дал медведю лицензию на детство свойство спать в снег носом но не нам кому сестра грозила в наблюдательной палате аминазина дозу в задний мозг вкатить за невнимание к зиме за беспокойство праздное в уме нам жалко в стужу эти существа или существ пардон падеж мерцает пока они ни живы ни мертвы а мнимый автор мира спит в обнимку с топтыгиным но где-нибудь в сибири всю ночь стальные мамонты ревут и в искрах в электрическом надрыве из недр таскают вагонетки с грузом аминазиновой руды запас до марта государственный резерв вооруженные глаза на вышках слепят разрез примерно твой слегка дифракция в пургу но леший с нею с полудня сон и паника с шести когда я собственных закрыть не смею когда мороз когда не отвести попытка разобраться
раз точней не могу то скажу как умею что прошло то случилось жалей не жалей не подбей этот ирод на вальс саломею было б дольше одним человеком живей пострадали бы правда сильнее акриды их в страду на плантациях невпроворот но поля оказались бы гуще покрыты той пшеницей которую любит народ и похоже идея не так уж нелепа что народ к потребительству склонный в душе ел бы больше гораздо пшеничного хлеба а духовного меньше гораздо уже но какая же польза тогда от предтечи он кому проповедовал бы я спрошу если тесто без устали мечется в печи и мука в магазине за фунт по грошу и приходится честно признать что природа состоит из событий полезных для нас а идеи по поводу дикого меда я в другой изложить вам попробую раз если в прошлом копаться с отверткой то каждый сам себе оказался бы деверь и зять я скажу тебе вот что живи и не кашляй а точнее никак не умею сказать комплекс кассандры
им проще коснуться сути сквозь видимость напрямик они ведь не очень люди с кем врать наугад привык где надвое делишь трату грамматики смысл вдвойне но я говорил им правду никто не поверил мне я выполз из недр под купол в зеленом свище травы и глядя на на них подумал я тоже умру как вы диагноз взимает плату язык в золотом огне я вам открываю правду попробуйте верить мне свободны слова от плоти на срезе горчат мозги но если язык возьмете стигматы везде мои полезная в звуках сила но слишком для слов просты их ушки в зенит и с тыла извилистые хвосты их бусины в сером ворсе не очень для чтенья книг они же не люди вовсе что мне симпатично в них в траве как живые пятна их время учить пришло а как объяснить понятно когда говорить смешно как выразить что в ответе за случай и порчу в нем все плюшевые медведи и каждый садовый гном у робких проверка тока мозги превратит в дымок кто пробовал правду только на вкус а сказать не мог «отступали к плетню и вишням…»
отступали к плетню и вишням в травяную ныряли шерсть нас там было четыре с лишним а фашистов почти что шесть жутко в сумерки жить на свете кычет пугало пень в пальто мы известное дело дети а они непонятно кто никакого другого детства не замечено вновь за мной но и старость не сыщет средства от испуга в судьбе земной по оврагам набег и бойня ближе к пугалу мы одни и ныряешь в траву не помня кто здесь наши а кто они ни добра не принес ни зла им не желал но из-за бугра мрак а мы до сих пор не знаем что здесь правда а что игра короткое замыкание
внезапно сэра джеффри извлекло из памяти на полотне ван дейка когда на узкой просеке в стекло мне угодила дикая индейка как он серьезен в назиданье им нарядной королеве с обезьянкой и сразу лязг о мертвое живым пернатой металлической изнанкой с достоинством как древний дорифор но карликовая порода лорда как странно что живое до сих пор о мертвое здесь может бить так твердо он в этом утлом теле был не трус сплав мужества в смешную форму вылит в меня чей ужас в горле заскоруз но голова рифмует мир навылет он из словесной паники возник как внутренний эпиграф для баланса индейка галсом прянула в тростник на бреющем а я еще боялся кто лилипут на свете и за что галерных четверть века и забвенье домой покуда солнце не зашло и южная дакота не в затменье весь капитанский чин и гордый ум контрастом страху мнимая картина на просеке где рифма наобум явь с живописью сводит воедино выуживая жившему рабом наружу непосильные желанья зато ни трещины на ветровом стекле и ровный клекот зажиганья в грязи разодранная перевязь герба и меркнет преданное блогу все твердое живое становясь в кювете мягким мертвым понемногу «биаррица и ниццы…»
биаррица и ниццы упромыслить не чаял дары но порой проводницы на дистанции были добры можно быстрым наброском рассказать обнажая прием о себе и сопровском как мы в питер катались вдвоем угодишь в бологое по дороге на горе оно всюду недорогое угрожает изжогой вино но наутро на невском забивать в беломор анашу сверить сумерки не с кем лучше все-таки сам опишу а еще как на бис ты перед свиньями в рифму алкал разбитные гебисты подливали нам пива в бокал всюду литература мир велик да держава одна эта родина дура за кого нас держала она ни глотка не осталось кроме нежности или стыда эта станция старость доезжает не каждый сюда на разрезанном фото расставания схема проста словно лошади клодта с двух сторон у пустого моста «уроженец ноябрьских широт…»
уроженец ноябрьских широт не имеет запасов там червяк в натюрморте живет а в ландшафте саврасов плюнуть в грязь и раздуть паруса на смоленом баркасе пусть умеренная полоса экономит на квасе только памяти с голень длиной отпилить и не больно не бывает страны под луной чтоб любить подневольно неподвластна валдайской возне из-за моря незрима жизнь огромная словно во сне словно правда без грима за пределом где воздух не мглист где дождю не ужиться и ноябрьский обугленный лист на ветру не кружится пальто в юности
когда я двинул к станции тайгой то по всей видимости был другой в своем пальто тогдашнем и дорога располагала к помыслам о том как одиноко а деревьев много а кем сейчас я начал быть потом отсюда сроком скоро к сорока где возраст с крупа сносит седока там предстояло километров десять ботинки всмятку в каждом по ножу теперь я привыкаю больше весить и даже хуже кажется хожу тоскливо оставаться одному в особенности если обману и не подам из тела тайной вести что это я у времени внутри но с прежним на дистанции не вместе пальто его не вспомню хоть умри вот бестолочь в каком таком пальто или ботинках думая про то что ящерице мертвый хвост не впору и не по шкуре снаряжен скелет пока бредешь по внутреннему бору а перепутья нужного все нет «встреча ничего не значит…»
встреча ничего не значит что за женщина такая почему она заплачет в миг когда меня увидит в слепнущем стекле трамвая времени присущ эпитет если будущее время вся история кривая в голове ревниво рея назову ее людмила или вроде бы варвара взгляд ее напрасно занят не меня она любила постороннего узнает пусть ему бы и давала бес пойми который век там снам на смену на смех курам все мерещится futurum где давно plusquamperfectum наше будущее было наше прошлое ловушка эта женщина любила не меня и мне не нужно не меня и я не помню где и чья с тех пор могила с остановки к стойке сходу припаду угрюмо к зелью дождь воды отмерит квоту и стекло трамвая в воду как иллюминатор в землю происхождение камня
в плотном инее проснуться веткой времени коснуться вид проверить на версту скоро смеркнется и вьюжно никуда идти не нужно выбрал место и расту сам двуногим был однажды жертвой похоти и жажды семенил туда-сюда а потом пропала память светлячками влипла в камедь вся стекло или слюда если дерево береза не страдает от цирроза или дерево рябина после родов не руина если сердце у осины из шершавой древесины и в помине нет у липы ни любимых ни родни все другие жить могли бы неподвижно как они до рассвета искры в кроне высекают полюса никого у корня кроме лис и лесополоса все бы у лосей гостили если бы костям не мстили мысли тусклые слоясь над трясинами лесными кто здесь в заговоре с ними лис наслал и предал нас если дерево тиресий бредит смертью редколесий если дерево медея кровью истекло твердея или дерево ниоба в небо с болью смотрит в оба или верит ариадна в лабиринте сгинет нить дело с деревом неладно время камнем заменить муха
он полюбил обилие травы в прогулах рам и никель вертикали с нее свисала ампула в крови откуда в вену мысли вытекали любил сестру с дежурного узла с боекомплектом острого металла и муху что по куполу ползла но к пациенту в гости не летала он ей диагноз умный изобрел и процедуры прописал в журнале но верил что она вверху орел а он земля и в ампуле журчали короткие как руки времена когда он думал кто ему она тому зрачку и мир в упор упруг кто коротая детство отставное все полюбил что наблюдал вокруг зеленое багровое стальное жизнь завораживала кровь была клепсидрой жара даром что чужая над ним палата плавала бела в известку зренье жадно погружая он знал что за стеной жила сестра уколов совершившая десятки в чьих автоклавах детские сердца скучали в ожиданье пересадки и одинокий но крылатый друг на потолке имел шесть ног и рук там ощущая в венах вещество и в устьях жил железные поленья он разве знал что мысли не его а ропот крови доноров с похмелья зато о мухе знал до боли все на тумбочке с таблетками лежали как с воли припасенное свое чуковского привычные скрижали все жаловалась нянечка белья сменив набор что мол жужжу и ною как будто мухой наверху был я или она в хорошем смысле мною звенящим в небесах зовущим ввысь земля земля я сокол отзовись юта
