История Ногайской Орды

Абу-л-Хайр и Ваккас

Абу-л-Хайр умел ладить с мангытами, за которыми стояло многолюдное и многоплеменное население их Юрта. В период его ханствования (1428–1468) они поначалу сохраняли верность суверену. Возможно, такая лояльность объяснялась временным ослаблением кочевников. В конце 1420-х годов «в землях Сарайских и Дештских и в степях Кипчацких была сильная засуха и чрезвычайно сильная моровая язва, от которой погибло множество народа» (Макризи 1884, с. 442). Первоначально одним из ближайших соратников Абу-л-Хайра оказался некий мангыт Сарыг-Шиман; о его происхождении и родственной связи с Эдиге ничего не известно. По Кухистани, во время решающего сражения мангытов с Джумадуком приближенный последнего, шестнадцатилетний Абу-л-Хайр, попал в плен к Сарыг-Шиману. Тот «проявил много старания в деле защиты его воспитания и служения». Спустя некоторое время Сарыг-Шиман дал молодому царевичу лошадей и отпустил домой (Кухистани 1969, с. 142, 143). По воцарении в 1428 г. Абу-л-Хайр вознаградил его «царскими милостями и дарами… так возвысил его в высоких и сановных степенях, что тот стал предметом зависти великих эмиров и собеседников султана» (Кухистани 1969, с. 145). Однако в дальнейшем этот персонаж ничем не выделялся; он участвовал в некоторых походах хана, но какой-то особый статус его среди прочих подданных не просматривается. Из потомков же Эдиге в державе Абу-л-Хайра — так называемом ханстве кочевых узбеков — на первый план выдвинулся бий Ваккас б. Нур ад-Дин.

Впервые он упоминается в составе участников коронации Абу-л-Хайра 1428 г. в городе Чинги-Тура (Кухистани 1969, с. 143). Хронисты шейбанидского круга причисляют Ваккаса не к изначальным сподвижникам Абу-л-Хайра времен его «казачества», а к тем, которые встали рядом с ханом, «когда установилось уже его могущество», «которые пришли со всех сторон» лишь «после завоевания стран» Абу-л-Хайром (Березин 1849, с. 54, 59; Бинаи 1969, с. 96, 97; Таварих 1967, с. 262). Можно было бы объяснить присоединение Ваккаса к новому государю страхом перед участью прежнего главы Мангытского юрта Гази и перед воинственным соседним ханом Мустафой (см.: Ахмедов 1965, с. 46). Но гораздо более существенными резонами представляются, во-первых, ослабление Юрта в ходе смут и эпидемий; во-вторых, стремление отпрыска Нур ад-Дина заполучить при дворе Абу-л-Хайра пост беклербека, ставший уже традиционным для семьи Эдиге. И действительно, не загадочный Сарыг-Шиман, а именно Ваккас был удостоен этой степени.

В течение по крайней мере двух десятилетий между ним и ханом существовало тесное взаимодействие и сотрудничество. Кадыр Алибек сообщает об их дружбе: «Они пили из одной чаши — один с одного края, другой с другого; одновременно были один ханом, другой беком» (Кадыр Али-бек 1854, с. 157). До Европы докатилась молва о репутации мангытского бия как «выдающегося слуги и воина великого хана» (Меховский 1936, с. 92, 171). Главной заслугой Ваккаса мусульманские хронисты считали то, что он для своего патрона «дважды завоевал трон Саин-хана», т. е. Бату, фактического основателя Улуса Джучи, после чего с именем Абу-л-Хайра начала читаться хутба, чеканиться монета и его персоной «украсился трон Саин-хана» (Бинаи 1969, с. 67; Кухистани 1969, с. 155). Видимо, имеется в виду участие Ваккаса в занятии Орду-базара, бывшей кочевой ставки Бату, и в разгроме соперников Абу-л-Хайра, ханов Ахмеда и Махмуда. Беклербек по должности возглавлял вооруженные силы ханства и участвовал во всех крупнейших кампаниях 1430-х — начала 1440-х годов. В награду за преданность в удел Ваккасу был пожалован город Узгенд на левом берегу Сырдарьи (Байпаков 1977, с. 202, 207, 208; Кухистани 1969, с. 159).

Сотрудничество это не омрачил даже неожиданный переход Ваккаса в лагерь Мустафы — последнего независимого от Абу-л-Хайра государя восточного Дешта (как мы уже видели, мангытские лидеры не гнушались уходить к другим сюзеренам, если их ставленники становились чересчур могущественными и не было возможности сменить их на марионеточных правителей). Мустафа был разгромлен войсками Абу-л-Хайра, и уже в следующем походе на Сырдарью Ваккас снова находился в рядах его сподвижников (Кухистани 1969, с. 156–159). Эти события произошли, вероятно, в середине 1440-х годов, так как в новом конфликте узбеков с Тимуридами, конца 1440-х — начала 1550-х годов, Ваккас уже не участвовал[83]. Б.А. Ахмедов датирует разгром Мустафы и поход на сырдарьинские города 1446 годом (Ахмедов 1965, с. 56, 93, 162).

Мангыты принадлежали к правому крылу узбекской державы, наряду с найманами, уйгурами и др. (Ахмедов 1985, с. 39). Высокий ранг эля и благоволение к нему государя подтвердились и брачным союзом: мать двух сыновей Абу-л-Хайра принадлежала к этому племени (Султанов 1982, с. 16, 17). При этом Мангытский юрт не растворился среди подчиненных Абу-л-Хайру улусов. Перечисляя его правителей, Кадыр Али-бек указывает, что «после Гази правили сыновья Нурадина Афас и Укас» (Усманов М. 1972, с. 83), т. е. Ваккас и его преемник Аббас — в обратной тексту хроники очередности. Политическая самостоятельность мангытских владений эпохи Ваккаса проявилась, в частности, в противостоянии с Большой Ордой, в котором Абу-л-Хайр после победы над ее будущим ханом Ахмедом не принимал заметного участия.

Русский «Казанский летописец» середины 1560-х годов так характеризует ситуацию в землях Джучидов периода княжения в Москве Василия II (1425–1462): на большеордынских ханов с запада приходили крымцы, с севера — московитяне, «а з другую сторону, созади, мангаты силныя стужаху, их же беша улусы качевныя на великой реке на Яике» (История 1903, с. 14). Вражда ордынцев с Мангытским юртом отразилась и в сочинении поэта Шал-Кийиза Тиленши-улы, состоявшего при дворе Тимура б. Мансура б. Эдиге, беклербека Большой Орды во второй половине XV в.: «Когда смотрю на свою Десятиудельную ногайскую родину, Вижу ненавистного Окас (Ваккас. — В.Т.) — мирзу, Ненавистники-злодеи, Собравшись, что-то замышляют. И вижу, как этот несчастный мир Опрокинулся в омут» (цит. по: Сикалиев 1994, с. 51). Следовательно, Ваккас представлял существенную угрозу для сарайских ханов и, может быть, вступал в какие-то коалиционные связи с Крымом.

Ваккас умер насильственной смертью. Матвей Меховский записал, что «Оккас, выдающийся воин и слуга великого хана… был убит» (Меховский, 1936, с. 92–93, 171). Блез де Виженер, использовавший трактат Матвея Меховского, уточнил, что бий подвергся казни (Виженер 1890, с. 87). М.Г. Сафаргалиев почему-то решил, что тот погиб от рук лазутчиков Абу-л-Хайра (Сафаргалиев 1960, с. 229). Хотя метания главного военачальника (переход к хану Мустафе) действительно могли насторожить узбекского государя, все же нет ни малейшего намека на его причастность к смерти мангытского предводителя, который до конца дней сохранил репутацию его «выдающегося воина и слуги». Одна из казахских генеалогий называет убийцей Ваккаса мирзу Кожаса или Куджаша (т. е. Хаджи-Ахмеда) б. Гази, его двоюродного брата (Жирмунский 1974, с. 437). Это уже правдоподобнее: сын свергнутого и убитого соплеменниками Гази вполне мог питать мстительные чувства к удачливому дяде, сменившему во главе Юрта отца Куджаша (а может быть, и причастного к его гибели!). В таком случае становится понятен жестокий разгром Куджаша сыновьями Ваккаса впоследствии (см. ниже).

Вслед за упоминанием о смерти Ваккаса Матвей Меховский пишет, будто после этого «сыновья его отделились от главной заволжской орды и поселились около замка Сарай, примерно лет за семьдесят до нынешнего 1517 года. Вскоре они до чрезвычайности разрослись, так что в наше время стали уже наиболее многочисленной и самой крупной ордой» (Меховский 1936, с. 93, 171). Здесь ясно сказано, что отделение потомства Ваккаса от Узбекского ханства произошло после гибели бия. Примерная датировка этого события по «Трактату о двух Сарматиях» — 1447 г. «или немного меньше», как оговаривает автор. В самом деле, в походе на Сыгнак 1446 г. Ваккас был вместе с ханом и получил от него в управление Узгенд, а в конфликте с Тимуридом Абдуллой 1451 г. он уже не упоминается.

Разрыв мангытов с Абу-л-Хайром. Поиски нового государя

Отделение Мангытского юрта от Узбекского ханства связано с отказом сыновей Ваккаса подчиняться Абу-л-Хайру после смерти их отца в конце 1440-х годов. Это следуем, во-первых, из «Трактата» Матвея Меховского, во-вторых, из возведения на трон «параллельного» государя мангытами еще при жизни Абу-л-Хайра. Видимо, намерение Ваккаса сменить политическую ориентацию на менее сильного по сравнению с Абу-л-Хайром Джучида передалось его наследникам и было воплощено ими. Источники, повествующие о событиях второй половины XV в., называют несколько имен мангытских биев, действовавших одновременно: 1) брат Ваккаса, Аббас. Он активен в 1470-х годах, затем исчезает из поля зрения хронистов и вновь появляется в 1490-х; 2) Хорезми б. Ваккас, известный лишь по единичному упоминанию Кадыр Али-беком и эпизоду сражения с казахами; 3) Муса б. Ваккас — истинный создатель независимого Мангытского юрта, т. е. Ногайской Орды.

Термин бек (бий) имел несколько значений, среди которых были «глава эля» (племенной общины), избираемый на совете племенной знати, и «беклербек» — главный военачальник и номинальный глава сословия беков, назначаемый ханом. Одновременное существование нескольких мангытских биев — при этом не противостоявших, а сотрудничавших друг с другом — приводит к мысли, что кто-то из них был племенным главой мангытов, а остальные состояли беклербеками при одновременно царствующих монархах. Представляется, что сразу по смерти Ваккаса, еще до разрыва с его сыновьями, Абу-л-Хайр по уже утвердившейся к тому времени традиции должен был назначить другого мангытского вельможу на вакантный пост верховного полководца. Если Аббас являлся младшим братом Ваккаса, то его кандидатура наилучшим образом подходила для этого, поскольку по обычным кочевым нормам дядя при наследовании статуса обладал преимуществом перед племянниками (в данном случае перед детьми Ваккаса). Кадыр Али-бек же пишет, что после Ваккаса «был Хорезми-бек» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155). Скорее всего во главе мангытского эля встал именно Хорезми. Его брата Мусу ожидало другое поприще.

В эпическом фольклоре народов Дешт-и Кипчака фигура Мусы полностью заслонила и вытеснила образы его дяди Аббаса и брата Хорезми. Башкирская легенда называет преемником «Мурадыма» (Нур ад-Дина) «Mycy-хана»; астраханские татары рассказывали, что «у Оказа (Ваккаса. — В.Т.) преемником власти над ногаями сделался сын Муса-бий» (Башкирское 1987, с. 187; Небольсин 1852, с. 54). Именно Муса стал диктовать политику мангытов в восточных степях. Судя по его темпераменту и изобретательности, именно ему обязаны мангыты отделением от Абу-л-Хайра, очередной и окончательной концентрацией в районе Сарайчука («замка Сарай», по Матвею Меховскому). Занятый тяжелой борьбой с Тимуридами и «узбек-казаками» на юге, хан не стал расправляться с наследниками Ваккаса. Хотя повод для этого они создали быстро.

Сразу после рассказа о событиях 860/1455 г. Абу-л-Гази переходит к описанию конфликта между Мусой и Куджашем. Хронист не раскрывает его причин и даже не поясняет, кто такой Куджаш. Однако из сказанного выше ясно, что Куджаш — это тот самый сын Гази-бия, который убил Ваккаса, и схватка с ним Мусы объяснялась местью за отца. Муса потерпел полное поражение в битве. В поисках подмоги и союзников взор его обратился к некоему Шибаниду Буреке (или Берке), сыну Ядгара. Визит Мусы вызвал у того прилив радости, поскольку внимание высокородного мангытского аристократа открывало перспективу обретения ханского ранга. Сформировавшийся порядок диктовал обязательное условие: при хане должен быть беклербек из мангытов. То есть при ком из бесчисленных Джучидов мангытский лидер соглашался стать беклербеком, тот Джучид при поддержке мангытов и становился ханом. «Очень рад, очень рад твоему приходу, — ликовал Буреке. — Пусть отец мой будет ханом, а ты при дворе его будешь великим бием». Заинтересованный в поддержке его многолюдным улусом, Муса согласился. Ядгара «посадили на белый войлок и подняли ханом» (Абу-л-Гази 1906, с. 167; Aboul-Ghazi 1871, р. 189).

Так неожиданно для себя ничем не выдающийся принц крови получил монаршее достоинство. Мусе, естественно, тут же было даровано звание беклербека (бия), и он занял точно такое же положение, что и покойный Ваккас при дворе; в памяти кочевников осталась поговорка, приведенная Абу-л-Гази: «(Каковы) Абу-л-Хайр-хан с Ваккас-бием, (таковы и) Ядгар-хан с Муса-бием» (Aboul-Ghazi 1871, р. 189)[84]. В совместном походе Буреке и Мусы Куджаш был разгромлен и убит, его семья и улус попали в руки победителей (Aboul-Ghazi 1871, р. 168).

Мунис датирует воцарение Ядгара «стараниями Буреке-султана и Муса-бия» 862/1457–58 годом (Мунис 1969, с. 436; Firdaws 1999, р. 26). Следовательно, данный автор солидарен с Абу-л-Гази в том, что провозглашение Ядгара ханом произошло еще при жизни Абу-л-Хайра (он умер в 1468 г.). Молла Шади называет Ядгара преемником Абу-л-Хайра (Шади 1969, с. 56), в то время как по всем другим источникам последнему сразу наследовал его сын Шейх-Хайдар. Очевидно, Ядгар скончался вскоре после Абу-л-Хайра. Во всяком случае, в числе противников Шейх-Хайдара фигурирует только Буреке, а его отец не назван ни разу[85]. Но Мусе он уже и не был нужен. В договоре Мусы с Ядгаром проявилась политическая линия, которая начала было просматриваться в неудачном союзе Ваккаса с ханом Мустафой: хан-Чингисид был необходим мангытам только для того, чтобы освятить их растущую гегемонию в Деште, а самодержавный Абу-л-Хайр явно не подходил для роли марионетки. Кроме того, получив однажды от покорного Чингисида пост беклербека (бия), мангытский мирза становился его обладателем пожизненно, вне зависимости от того, жив ли государь, даровавший эту инвеституру. (Правда, при этом пока сохранялось обязательное условие: беклербек все равно должен был «числиться» при каком-нибудь монархе.)

Личность и власть Абу-л-Хайра в течение сорока лет скрепляли узбекскую державу. Шейх-Хайдару б. Абу-л-Хайру не захотел подчиняться никто. Во имя свержения династии объединились лидеры с разных концов Дешт-и Кипчака: Ибак (т. е. Ибрагим) б. Махмудек из Тюменского юрта; давний антагонист Абу-л-Хайра, один из основателей Казахского ханства, Джанибек б. Барак; Буреке; мангыты Аббас-бий и Муса-бий со своим неразлучным братом Ямгурчи (Березин 1849, с. 61; Бинаи 1969, с. 99; Шади 1969, с. 56, 57). Шейх-Хайдар смог привлечь на помощь лишь хана Большой Орды Ахмеда б. Кучук-Мухаммеда[86], но это не помогло ему, и вскоре он был убит Ибаком (Таварих 1967, с. 27, 268). Дешт-и Кипчак остался без государя. Однако беклербек (бий) мог находиться только при хане, и следовало ожидать от Мусы (а именно он теперь выдвигается на первый план, окончательно оттеснив Аббаса) партнерства еще с каким-нибудь правителем-Чингисидом.

По скудной информации можно полагать, что сначала таким правителем стал Джанибек б. Барак. Вместе со своим родственником (троюродным братом?) Гиреем он долгое время находился в жесткой оппозиции к Абу-л-Хайру и около 1459 г. вместе со своими улусами откочевал в Моголистан, за пределы досягаемости ханских войск. После смерти своего могущественного противника Джанибек и Гирей вернулись на север и в составе коалиции, о которой говорилось выше, свергли и убили Шейх-Хайдара. Высокое происхождение обоих султанов, сильное войско под их командованием, репутация заклятых врагов Абу-л-Хайра сплотили вокруг них тех, кто не желал, чтобы прежняя династия продолжала распоряжаться в Деште. В конце 1460-х — начале 1470-х годов Гирей стал главным ханом. Джанибек считался ханом-соправителем Гирея, но, видимо, не имел большой власти. По традиционной схеме младший соправитель получал в управление правое, т. е. западное, крыло (Трепавлов 1991б, с. 275; Трепавлов 1993а, с. 95, 96).

На западе бывшего Узбекского, а теперь Казахского ханства располагались кочевья мангытов с центром в Сарайчуке. Сарайчук стал одной из резиденций Джанибека (История 1979, с. 270)[87]. В этом факте можно видеть формальную подчиненность Мангытского юрта новому хану. Певец-жырау Асан-Кайгы, живший, по преданию, при Джанибеке, в одной из своих песен ратовал за тесный союз казахов — подданных Джанибека и Гирея — с мангытами. В той же песне содержится упрек Джанибеку за откочевку и увод народа из долин Эмбы и Уила (История 1979, с. 235, 236), т. е. с мангытских территорий. Значит, первоначально этот хан расселил там свои собственные улусы. Откочевка казахов произошла, вероятно, после смерти Гирея в 1470-х годах (точная дата неизвестна), когда его младший соправитель отправился на восток ханства, чтобы занять главный престол. В другой песне Асан-Кайгы адресовал «Азиз-Джанибеку» гневные строки: «Страну на две части разделил, Народ свой ты разорил, Врагам дал повод смеяться, Мой Ногайстан заставил обессилеть, Богатырей моих ты истребил, Себе же позволил жизнью наслаждаться» (Сикалиев 1994, с. 49). Не совсем ясны упреки по поводу разорения народа и истребления богатырей: возможно, здесь смешались образы ханов Джанибека б. Барака и того легендарного Азиз-Джанибека, что когда-то привел предков ногаев из Мавераннахра на Волгу.

Во всяком случае, близкие в прошлом отношения предков казахов и ногаев отразились в фольклоре каракалпаков, которые сохранили в сказаниях упоминания о Жаныбеке как общем хане казахов, ногайцев и каракалпаков (История 1974, с. 93, 94). Разделение же страны на две части (по Асан-Кайгы) может служить свидетельством введения казахскими ханами двухкрыльной структуры на всей территории бывшего царства Абу-л-Хайра.

Умер Джанибек не ранее 878/1473–74 г. (Султанов 1982, с. 112). Не желая усиления очередной династии, которая могла бы угрожать автономии Мангытского юрта, его предводители не выказали покорности следующей паре казахских ханов — Бурундуку б. Гирею и Касиму б. Джанибеку. Камал ад-Дин Бинаи в «Шейбани-наме» обозначает Мусу того периода как «властителя Кипчакской степи» (хаким-и Дешт-и Кипчак) (Бинаи 1969, с. 103), а Хондемир — как «главнейшего из эмиров» Дешта (бозоргтарин-и умара) (Хондемир 1954, с. 274).

Хотя Западный Казахстан номинально перешел под начало сына Джанибека, Касима, Муса и его сподвижники продолжали перебирать кандидатуры и присматриваться к царевичам.

Сразу после убийства Шейх-Хайдара мангытская верхушка планировала расправиться со всей семьей грозного Абу-л-Хайра и преследовала его потомков, в том числе и внука — Мухаммеда Шейбани (Березин 1849, с. 56, 61–62; Бинаи 1969, с. 100; Таварих 1967, с. 267, 268). Тот вынужден был метаться по Дешту, то и дело собирая вокруг себя отряды из таких же изгоев-«казаков». Первое время он жаждал отомстить участникам коалиции, отнявшим трон у его семьи. Уже через восемь дней после гибели его дяди, Шейх-Хайдара, Шейбани при внезапном набеге убил брата и сына сибирского правителя Ибака, затем ему удалось расквитаться с Буреке б. Ядгаром, весь улус которого после этого переселился к мангытам (Бинаи 1969, с. 102; Шади 1969, с. 62, 63). При этом главными его врагами все-таки оставались казахские ханы: к ним перешел ханский ранг. В начале 1470-х годов Шейбани при помощи Тимуридов отвоевал у них несколько крепостей на Сырдарье. А так как руководство Мангытского юрта начало подумывать о новом государе, наметилось сближение с царевичем-«казаком».

Сближение это облегчалось и тем, что еще при жизни Абу-л-Хайра юный Мухаммед Шейбани влюбился в дочь Мусы. Сведения об этой романтической детали приводятся только в стихотворном сочинении Шади «Фатх-наме» (Акимушкин 1969, с. 49). Шейбани обменивался с возлюбленной нежными письмами, а позднее осмелился даже совершать набеги на Мангытский юрт, чтобы вынудить Мусу выдать за него дочь[88].

Однажды в Сыгнак, где обретался Шейбани, прибыл посол с приглашением в ставку Мусы (Бинаи 1969, с. 103; Шади 1969, с. 71). Скорее всего это произошло после смерти Джанибека, т. е. около 1473 г. «Посланец просил от лица своего властелина, чтобы государь направился в Дешт, и обещал, что Муса встанет на его сторону, вручит ему ханство и будет преданно и искренне служить ему» (Хондемир 1954, с. 274)[89]. Мухаммед отправился на север. Муса с почетом принял его и разместил в своих кочевьях (Махмуд ибн Вали 1969, с. 366). Наверное, уже началась подготовка к коронации, из степи съезжались мирзы для участия в церемонии. Но тут поступило известие о том, что с юго-востока приближается большое казахское войско.

Верховный хан Бурундук б. Гирей, разъяренный сепаратистскими интригами мангытов и перспективой провозглашения ими хана из ненавистной семьи Абу-л-Хайра, поднял пятидесятитысячную армию против Мусы. Произошло крупное сражение, в котором принял участие и Шейбани с тремястами собственных дружинников, приведенных из Сыгнака. Во время схватки пал от вражеской стрелы сын Ваккаса, Хорезми, формальный глава Мангытского юрта. В конце концов, не добившись перевеса, Бурундук отступил (Березин 1849, с. 58, 65; Бинаи 1969, с. 103, 104; Таварих 1967, с. 270, 271; Хондемир 1954, с. 274).

Оплакав Хорезми и отпраздновав победу, Муса должен был бы приступить к церемонии возведения Шейбани на престол. Но тут вмешались мангытские аристократы, съехавшиеся на курултай. На совещании Мусе было заявлено: «С древнейших времен до настоящего времени каждый хан, которого провозглашали эмиры мангытов, предоставлял эмирам мангытов волю в государстве. Если теперь (Мухам-мед-Шейбани) — хан тоже поступит согласно нашему древнему обычаю, то прекрасно (т. е. мы его провозгласим ханом), а если нет, (тоже) хорошо (т. е. обойдемся без него)» (Бинаи 1969, с. 104). Надо полагать, воцарение честолюбивого и отважного «казака» пугало мангытов, Привыкших к автономии. А.А. Семенов тоже видел причину этих колебаний во «властолюбивом и самостоятельном характере Мухаммеда Шейбани» (Семенов А. 1954, с. 44). Ожидание затягивалось. Тем временем пришли вести о нападении Бурундука на владения Шейбани на Сырдарье. Так и не дождавшись определенного решения (но, видимо, не встретив и прямого отказа Мусы), он спешно отбыл в Сыгнак для борьбы с казахами (Березин 1849, с. 58, 65; Бинаи 1969, с. 104, 105; Таварих 1967, с. 271; Хондемир 1954, с. 274). «Фатх-наме», единственная из всех источников, содержит знаменательную оговорку: Мухаммед Шейбани ушел к себе, «одержав победу над мангытами» (Шади 1969, с. 73). Может быть, перед отъездом между ним и приглашавшей его стороной произошла какая-то стычка, но верить в его «победу» трудно, учитывая мизерность его отряда по сравнению с огромным ополчением Мангытского юрта.

Мангытский юрт при Мусе

После гибели Хорезми во главе собственно мангытских кочевий встал его и Мусы дядя, Аббас, в свое время получивший беклербекский ранг, очевидно, от Абу-л-Хайра. Но общепризнанным лидером мангытов и разноплеменного населения Юрта оставался Муса — беклербек по инвеституре от Ядгар-хана. В сотрудничестве с братом Ямгурчи он сумел расширить сферу своей гегемонии на значительную часть восточного Дешта, от Арала до Волги (Ибрагимов 1959, с. 194; Ибрагимов 1960в, с. 6). Однако сам Юрт мангытов по-прежнему занимал ограниченное пространство между Эмбой и Волгой[90], которая являлась его западной границей (по русским летописям, «Ногаи» в 1480-х годах располагались за Волгой — Вологодско-Пермская 1959, с. 274; Холмогорская 1977, с. 124). «Казанский летописец» относит активное заселение мангытами междуречья Яика и Волги ко времени княжения Ивана III, т. е. к 1460–1500-м годам: «При нем (Иване III. — В.Т.) от тех же мангит [Большая Орда] до конца запусте… И вселишася в Болшои Орде Наг(а)и Мангиты, из-за Яика пришедше, иже до ныне в тех улусех качюют…» (История 1903, с. 14).

Освоение ими левобережья Волги в тот период имеет подтверждение в ногайском эпосе «Мамай». В перечне мест рождения двенадцати сыновей Мусы фигурируют главным образом пункты этого региона: «местность Джидек, где разветвляется Эдиль (т. е. Волга. — В.Т.): один рукав впадает в море, а другой в Таш-Бурун»; протока Таш-Бурун; местность Тепки «в верхних частях, прилегавших к Эдилю»; «местность Сиблин, орошаемая рекою Эдиль» (Ананьев 1909а, с. 13).

Расположение основных мангытских кочевий обрисовано в двух грамотах, привезенных в Москву в конце 1492 г.: «Апаса князь на Урухе горе, а Мысу мырзу на Оре месте, а Ямгурчеи мырза на Емь, а Яге на Белеозере, а пять мырз на Карагале Илеке»; «Муса зимовал на Еме реце, Опас князь зимовали под Чегадаи» (Посольская 1984, с. 46). Таким образом, властители Мангытского юрта кочевали в Западном Казахстане — по рекам Ори, Эмбе, Илеку, иногда отходя в глубь степей к тимуридским рубежам, «под Чегадаи»[91].

Город Сарайчук на нижнем Яике уже давно превратился в естественный центр Мангытского юрта — за неимением других городов. На резиденцию Мусы в Сарайчуке указывает татаро-ногайское шеджере, найденное и опубликованное М.И. Ахметзяновым: «Муса-хан проживал в Малом Сарае» (Ахметзянов М. 1991а, с. 84). Вместе с тем этот город продолжал считаться достоянием казахских ханов, но их притязания на низовья Яика могли быть теперь реализованы только военным путем: ведь еще при Джанибеке казахские подданные откочевали из этих мест (см. выше). Впоследствии владетели казахов втянулись в войны с Шейбани и ослабили внимание к западной окраине.

В 1489 г. Муса писал Ивану III, что их предки ссылались друг с другом, «а после того, при нас… юрт наш далече отшол», и поэтому ссылок с Москвой не было. «Нынеча, недруга своего одолев, отца своего юрт в свои руки есмя взяли», и отношения возобновляются (Посольская 1984, с. 18, 19). Та же тема звучит в грамоте сибирского хана Ибака 1494 г.: наш предок-де «Шыбал царь» был друг и брат твоим предкам, но «от тех мест межы нас Туатамыров да Номоганов юрт ся учинил, а мы ся учинили далече, а с тобою меж нас добрые съсылки не бывало» (Посольская 1984, с. 48).

Судя по обоим посланиям, между Московским великим княжеством и Мангытским юртом располагались юрты неких Туатамыра и Номогана, препятствовавшие ссылкам двух владений. Номоганский, или Номоганов, юрт дважды упоминается в письме крымского хана Менгли-Гирея казанскому хану Мухаммед-Амину 1491 г.: «С Намаганским юртом султан Баязыт султан меж их вступився, с (так. — В.Т.) суседстве жили бы есте, молвил… Сидяхмет, Шиг Ахмат и Азика в головах и сколко ясь Номоганова юрта пришод, домы наши потоптали» (ПДК, т. 1, с. 108). Из последнего предложения следует, что таинственный юрт — это то, что в историографии называется Большой Ордой. Видимо, обиходное ее обозначение в позднеордынской среде было связано как раз с именем Номогана, а Номоган в данном случае — это второе имя или прозвище хана Тимура б. Тимур-Кутлуга, а также его деда Тимур-Мелика (Нумукан, Нугма, Томган, Тумукан и т. п. — см.: МИКХ, с. 40; СМИЗО, т. 2, с. 106). Ведь в поздней Золотой Орде на сарайском престоле сидели потомки Тимур-Мелика: Тимур-Кутлуг, Тимур, Кучук-Мухаммед, Ахмед и дети Ахмеда, в том числе названные Менгли-Гиреем Саид-Махмуд и Шейх-Ахмед. Разгром Большой Орды в 1481 г. и ослабление ее позволили мангытам занять ее заволжские владения и вплотную приблизиться к Казанскому ханству, через которое стали осуществляться сношения с Москвой[92].

К тому времени Муса уже стал полностью самостоятельным правителем, хотя и номинально низшим по сравнению с окрестными ханами. Мирзы обращались к своему предводителю бий хазрат — «княжое величество» в средневековом русском переводе (НКС, 1626 г., д. 1, л. 60, 61). Вероятно, тот же оттенок звучал в обращении крымского хана Менгли-Гирея к Мусе в 1492 г.: «…величеству твоему счясливому» (ПДК, т. 1, с. 154). Но крымцы никогда не расценивали мангытских (ногайских) лидеров как равных себе государей. Ранг бия формально отводил последним место у подножия трона, а не рядом с ним. Бахчисарайская канцелярия многократно подчеркивала, что бий есть не более чем слуга (карачи) крымского хана, причем это распространялось и на тех биев, с которыми у Крыма складывались дружественные отношения (см., например: НКС, д. 9, л. 95 об.). В 1491 г. Менгли-Гирей советовал Ивану III держать своих постоянных представителей при Мусе и Ямгурчи, так как «они нам обема пригожи в слугах» (ПДК, т. 1, с. 121). Муса и Ямгурчи не возражали против такой трактовки, отмечая в посланиях свое более низкое положение: «Менли Гирееву величеству Муса мурза, в землю челом ударив, и поклон… От холопа царю челобитье и поклон»; «Ты пожаловал, наше холопство себе принял» (ПДК, т. 1, с. 207–208).

При начале официальных отношений с Россией в 1489 г. Муса ссылался на прежние «дружбу и братство» (т. е. равноправие) между предками его и Ивана III (Посольская 1984, с. 18). Но на подобной норме отношений не настаивал, хотя московский князь был равен ему в статусе, и в следующем году просил Ивана «учинить» его, Мусу, своим сыном или братом, на свое усмотрение («как пожалуешь») (Посольская 1984, с. 28). А.П. Григорьев заметил, что обычно бии признавали старшинство московских правителей, поэтому в своих письмах в Россию ставили их титулы и имена, как правило, на первое место. Этот порядок изменился с марта 1497 г., когда в Москву пришла грамота, начинавшаяся словами «от Мусы от князя к Ивану князю поклон»; объяснялось это, дескать, тем, что Муса в то время возглавил мангытов (Григорьев А. 1988, с. 66). На самом же деле, как мы убедились выше, Муса стал «хакимом Дешт-и Кипчака» задолго до 1490-х годов. Но положение и авторитет его действительно неуклонно возрастали.

Так же постепенно увеличивался престиж управляемых им владений. Если в документах третьей четверти XV в. «Ногаи» предстают как некое абстрактное пространство за Волгой, то в начале XVI в. Орда ногаев становится в один ряд с прочими тюркскими владениями. В тот период на Руси была создана «статья» (перечень) «Татарским землям имена», в которой «Ногаи» названы наравне с Большой Ордой, Казанским и Астраханским ханствами и Сибирским юртом («Шибаны») (Казакова 1979, с. 253).

Тем не менее номинальный ранг подвластных Мусе территорий был неизмеримо ниже даже самых слабых и ничтожных владений, во главе которых стояли Чингисиды. Летописи рассказывают, что в 1481 г. на Большую Орду двинулись Ибак, Муса и Ямгурчи, «а с ними силы пятьнадесять тысящ казаков» (Архангелогородский 1782, с. 158; Летописец 1819, с. 188; Львовская 1910, с. 346). Значит, жители Мангытского юрта (а именно из них состояла в основном та рать) расценивались как «казаки», т. е. изгои, оторвавшиеся от родных улусов, как объединение, не вписывавшееся в традиционную схему организации государственной власти.

Период «хакимства» Мусы в Деште отмечен установлением полной политической самостоятельности Мангытского юрта. Он начал превращаться в фактически полноправного и равноправного партнера международных отношений. Как раз в это время на страницах хроник появляются понятия «ногаи» (как народ) и «Ногаи» (как территория). Вот почему ряд исследователей склонны относить окончательное оформление Ногайской Орды к XV в. Разногласия касаются выбора решающей вехи — события, после которого можно говорить о существовании ногайской державы. Так, В.М. Жирмунский считал, что она сложилась уже в начале XV в. «как самостоятельный союз племен и государственное образование», одновременно с такими же союзами узбеков и казахов (Жирмунский 1974, с. 413). Очевидным аргументом в данном случае служит аналогия ногаев с узбеками и казахами (хотя последние образовали свое ханство на самом деле не ранее середины XV в.).

Важным этапом в обретении ногаями политической самостоятельности историки признают разрыв отношений сыновей Ваккаса или, как еще полагают, самого Ваккаса с Абу-л-Хайром. Отмечая, что к концу XIV в. Ногайская Орда выделилась из Золотой, Е.П. Алексеева и М.Г. Сафаргалиев датировали ее окончательное складывание серединой XV в. Приблизительную датировку Матвеем Меховским той мангытской миграции (1447 г.) они принимали за время объявления Ваккаса «князем Ногайской Орды» (Алексеева 1971, с. 201; Очерки 1967, с. 148; Сафаргалиев 1960, с. 227, 229). Однако текст «Трактата о двух Сарматиях» не дает оснований предполагать вокняжение кого-либо в Мангытском юрте, тем более что речь там ведется о разрыве с Абу-л-Хайром все-таки не Ваккаса, а его детей. Более взвешенно к оценке роли Ваккаса подходил П.П. Иванов, видевший в нем пока лишь «главу сильного племени мангытов, вокруг которого уже в этот период сформировался так называемый ногайский улус» (Иванов 1935, с. 25).

И все же первоначальная вассальная зависимость мангытских лидеров от узбекского хана не позволяет считать их независимыми государями в первой половине XV в. Поэтому Д. Девиз определяет самостоятельное существование Ногайской Орды временем после смерти Абу-л-Хайра (1468 г.) или же разгрома его ойратами-«калмаками» (1457 г.). К началу борьбы Мухаммеда Шейбани за возрождение Узбекского ханства (конец XV в.) Ногайская Орда предстает уже в виде отдельной, хотя и рыхлой конфедерации, с вождествами и племенными группами, свободно сносившимися с соседями (DeWeese 1994, р. 347).

Подобного же мнения придерживается В.Л. Егоров. Он совершенно прав, отмечая, что Ногайская Орда представляла собой один из осколков распавшейся Золотой Орды. Этот распад длился всю первую половину XV столетия; отсюда следует, что «независимая Ногайская Орда могла оформиться на протяжении второй половины XV в., но никак не раньше». Поворотный пункт в создании «независимого союза кочевых племен во главе с мангытами» этот автор видит в разгроме и убийстве Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра; консолидация союза происходила в течение 1470-х годов и заняла около десяти лет со времени смерти Абу-л-Хайра (Егоров 1993, с. 30, 33). Для доказательства своих подсчетов В.Л. Егоров привлекает первое упоминание ногаев в русских источниках под 1481 г. и существование «царя Ивака Ногайского» как первое достоверное свидетельство о якобы «самостоятельном ногайском государстве» (Егоров 1993, с. 33). Однако как раз номинальная подчиненность ногаев сибирскому хану Ибаку служит показателем их несамостоятельности в тот период и поэтому не может служить доводом в пользу окончательного государственного оформления Ногайской Орды.

Наконец, следует отметить суждение В.А. Кореняко о начале существования «единой и независимой Ногайской Орды» после 1481 г. — после убийства хана Большой Орды Ахмеда (Кореняко 1996, с. 32).

В 1480-х — начале 1490-х годов ногаи продолжали подчиняться Ибаку, затем его брату Мамуку (см. ниже). То есть формально они входили в число подданных сибирских Шибанидов, и ни они сами, ни жители соседних стран пока не расценивали их как действительно самостоятельное образование. Чтобы уяснить, когда же появилась Ногайская Орда и на каком этапе она заменила собой прежний, полузависимый Мангытский юрт, нам нужно обратиться к истории мангытов конца XV в. Но сперва отметим, что с эпохи Мусы речь уже надо вести не просто о мангытах, а о всей совокупности населения Юрта, т. е. о ногаях.

В восточных источниках владения Мусы обозначались обычно как «омак мангытов», «эль и улус мангытов». Но под мангытами теперь понимались уже не только те кипчаки, что населяли в XIII в. кочевые пожалования монголов-мангутов, а потом оказались на Яике. Мы видели, что в годы коллапса Золотой Орды после нашествий Тимура Эдиге воспользовался кризисом ханской власти и сумел собрать у себя за Волгой огромные массы ордынского населения. Кипчакоязычные подданные сарайских монархов переселялись в земли, освобожденные от податей, и попадали в Мангытский юрт, так как первыми в том регионе утвердились мангытские переселенцы, а у власти там стояли мангытские лидеры — Эдиге и Нур ад-Дин.

Стабильная и безопасная жизнь в заволжских степях, надо полагать, привлекала кочевников с запада и позже, в конце XIV и первых десятилетиях XV в. Постепенно в кочевьях, подвластных мангытским биям Гази и Ваккасу, собрались семьи и целые общины из множества элей. Эти разноплеменные кочевники вместе боролись против Барака и детей Тохтамыша, ходили на Тимуридов с Абу-л-Хайром, воевали против Шейх-Хайдара и Бурундука. Крупные войны и стихийные бедствия почти не задевали Мангытский юрт. К концу XV в. в степях между Волгой и Эмбой обитало уже третье или четвертое поколение его жителей. Общие историческая судьба и политические интересы породили осознание принадлежности к единой социально-политической структуре.

Показателем такой принадлежности стал политоним (позднее — этноним) «ногай». Им стали называть всех подчинявшихся мангытскому бию кочевников, безотносительно к их племенному происхождению[93]: и мангытов, и найманов, и кереев, и десятки прочих элей.

Во главе многих (если не всех) элей стояли свои бии, имелась собственная «природная» знать. Держать ее в единстве можно было, лишь обладая чрезвычайным умом и тактом. Судя по всему, такие данные были присущи Мусе б. Ваккасу. Умение договариваться с лидерами элей было особенно необходимо в обстановке жестокой борьбы за «узбекское наследство» в Дешт-и Кипчаке. Вся власть Мусы держалась на успешной внешней политике и на его ранге главного военачальника — беклербека (бия), — который он когда-то получил от марионеточного хана Ядгара. Вероятно, в тот период мангытские бии Аббас и Муса управляли ногаями посредством совещаний с племенной знатью и ближайшими родичами. Конгломерат своевольных вождей требовал единодушия по важнейшим вопросам, ведь любое разногласие грозило вылиться в переход части соратников Мусы в лагерь противников-казахов или к Мухаммеду Шейбани. И все же авторитет мангытских правителей был достаточно высок, чтобы сторонники-немангыты признавали их превосходство над собой. В этих условиях к 1480-м годам сформировался относительно устойчивый контингент мангытского и ассоциированных с ним элей, который «дозрел» до надплеменного определения «ногай».

Подданство сибирским Шибанидам

После неудачи с коронацией Шейбани перед Мусой, его родичами и сподвижниками встала задача дальнейших поисков удобного государя-Джучида. В течение двух последующих десятилетий источники определенно связывают с ногаями тюменца Ибака. Мы уже неоднократно упоминали о нем, особенно в связи с борьбой против наследников Абу-л-Хайра в конце 1460-х — начале 1470-х годов. Б.А. Ахмедов предположил, что уже в то время мангыты признали над собой верховную власть Ибака (Ахмедов 1965, с. 61), а Н.Н. Мингулов полагает, будто с усилением казахских ханов Гирея и Джанибека Ибак был вынужден примкнуть к ногаям и только благодаря их помощи сохранил власть в Западной Сибири (История 1979, с. 186, 187).

Похоже, что следующим после Шейбани и более удачливым кандидатом на кок-ордынский трон действительно стал хан Тюмени. Впрочем, последняя и до того времени входила в сферу ногайского влияния (Frank 1994, р. 22), поэтому Ибак вполне мог оказаться одной из мангытских креатур. В русских источниках он зовется «царем ногайским» (Летописный 19636, с. 315; Патриаршая 1901, с. 20, 23; Посольская 1984, с. 25). Данный титул обозначал, конечно, не этническую или племенную принадлежность хана, а основной состав его войска и подданных. На самом деле Ибак мог распоряжаться по своему усмотрению лишь немногочисленным населением и небогатыми ресурсами собственного Сибирского юрта. Ногаи же входили 8 его ханство номинально, хотя и диктовали ему политическую стратегию. Сотрудничество правителей было скреплено женитьбой Ибака на дочери Ваккаса: в летописях Муса и Ямгурчи фигурируют как его «шурья».

Оценки степени взаимозависимости сибирского хана и мангытских предводителей в историографии неодинаковы — от полной подчиненности последних первому (см., например: Bennigsen, Lemercier-Quelquejay 1976, р. 205) до равноправного союза (см., например: Соловьев 1989а, с. 87)[94]. В практике Мусы уже были к тому времени удачная акция по возведению на престол Ядгара и неудачная — Шейбани. Отношения с Ибаком явно стоят в том же ряду. Поэтому кажется наиболее приемлемой точка зрения, высказанная А.Г. Нестеровым: ногаи «признавали лишь номинальное верховенство шибанидского хана», обладая фактической самостоятельностью (Нестеров 1988, с. 14).

После совместного разгрома Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра союз Ибака с мангытами расстроился и был возобновлен около 1473 г., после неудачной попытки провозгласить ханом Шейбани. Первое общее мероприятие нового хана и его мангытских соратников было направлено против их общего врага Ахмеда б. Кучук-Мухаммеда, хана Большой Орды. Как известно, осень и зиму 1480 г. Ахмед провел в бесплодном стоянии на берегу Угры, притока Оки, напротив московской армии Ивана III, не решаясь напасть на русских и тщетно поджидая союзное польское войско. В конце года изможденная и изголодавшаяся ордынская рать была отведена ханом восвояси и распущена по улусам. В этом ослабленном состоянии его и настигли пришельцы из-за Волги.

В январе 1481 г. сибирско-ногайское войско разгромило ставку Ахмеда, а самого хана убил Ямгурчи б. Ваккас (Иоасафовская 1957, с. 122; История 1903, с. 39; Московский 1949, с. 328; Патриаршая 1901, с. 20, 23; Симеоновская 1913, с. 268; Софийская 1853, с. 232; Софийская 1994, с. 268)[95]. Эта победа позволила ногаям окончательно закрепить за собой левобережье нижней Волги, на которое претендовала Большая Орда. Я.С. Лурье подверг сомнению дату нападения 6 января 1481 г. на основании того, что летописная версия рассказа о «стоянии на Угре» насыщена фантастическими подробностями явно устного происхождения (Лурье 1994, с. 186). Однако такой независимый от русских хронистов источник, как Литовская метрика, сохранил письмо крымского хана Менгли-Гирея польско-литовскому королю Казимиру IV, где те же события датированы тоже январем 1481 г., хотя и другим днем: «Генвара месеца у двадцат первы пришод цар шибаньски а Ибак солтан его, а Макму князь, а Обат мурза, а Муса, а Евгурчи пришод, Ахматову орду подоптали, Ахмата пара умертвили, вси люди его и улусы побрали, побравши, прочь пошли» (Сборник 1866, с. 29; Pułaski 1881, р. 209).

Фрагмент этот, кроме того, отражает иерархию отношений между мангытами и ханской администрацией. Сделав поправку на явные искажения при переводе с тюрки, выясняем, что на вершине властной пирамиды стоял Ибак (арабская транслитерация: аиб. к — ср.: «а Ибак солтан»), названный в крымской грамоте султаном, а в русских летописях— царем, т. е. ханом. «Макму» — это, разумеется, брат Ибака, Мамук, занимавший, оказывается, при хане пост беклербека («князя»), Мангытские предводители — глава Мангытского юрта Аббас, фактический лидер ногаев Муса и его брат Ямгурчи — при этом раскладе представлены как просто мирзы. Кажется, Ибаку удалось сохранить некоторую дистанцию между собой и всесильным Мусой, поскольку на высшей военной должности он держал не мангытского сановника, а собственного брата[96].

Нежелание хана вручить беклербекство в своем Юрте мангытам содержало несомненный конфликтный потенциал и могло побудить их в очередной раз сменить ставленника. В октябре 1490 г. в Москву прибыл посол от дотоле неведомого «Абелек Еменека царя», который в тексте грамоты рекомендовал себя как «Абделфатт царь». Его сопровождали послы Мусы и Ямгурчи. Новый хан писал, в частности, что «великого князя дети (т. е. потомки Эдиге. — В.Т.) Апас князь, Муса, Ямгурчеи мырза и их дети и братиа царем мя себе держат». И самодовольно добавлял: «С мангыты из старины братья и товарищи есмя» (Посольская 1984, с. 33). Московское правительство приняло к сведению эту информацию и на переговорах с послами официально титуловало хана «царем ногайским» (Посольская 1984, с. 36) (напомним, что ранее так обозначался Ибак). Следовательно, ногайские бии Аббас и Муса все-таки сменили хана, хотя Ибак продолжал царствовать в Сибири: в привезенном вместе с посланием «царя» письме Мусы говорится о казанском князе Алгази, что бежал к ногаям и ныне «с Ыбреимом царем к Тюмени поехал… у Ибреима царя в Тюмени живет» (ПДК, т. 1, с. 168).

Идентификация «Абелек Еменека» проста и сложна одновременно. Здесь странным образом соединились имена двух сыновей того самого Ядгара, который в конце 1450-х годов был провозглашен Мусою ханом и даровал тому титул беклербека (бия). По Мунису, Абулек-хан и Аминек-хан правили последовательно после отца — первый в течение шестнадцати лет (из-за его мягкости среди узбеков начались смуты), второй — неизвестно сколько во времена окончательной откочевки Мухаммеда Шейбани в Мавераннахр (т. е. на рубеже XV–XVI вв.), куда ушло и большинство подданных Аминека (Мунис 1969, с. 436, 437). Жили эти ханы, видимо, где-то к северо-востоку от Хорезма, поскольку преемник Аминека Ильбарс б. Буреке в 1510-х или 1520-х годах овладел этой областью и поселился там[97]. Ядгар ушел из жизни почти сразу вслед за Абу-л-Хайром, умершим в 1468 г. Следовательно, шестнадцать лет ханствования Абулека приходятся приблизительно на 1469–1484 гг. В таком случае в 1490 г. на узбекском Шибанидском престоле в Казахстане должен был сидеть уже его брат и преемник Аминек. Скоре всего он и отправил разбираемую грамоту. Конечно, этот хан был чисто декоративной фигурой, поскольку одна часть Дешт-и Кипчака контролировалась Мусой, другая — казахами. Места для ханства отпрысков Ядгара уже не находилось. Но, как мы убедились из предыдущих событий, сильный государь и не был нужен мангытским «делателям королей».

Такой принципиальный шаг, как смена хана, мог произойти лишь по воле могущественного Мусы, и Аминек определенно являлся его выдвиженцем. Судя по некоторым отголоскам в русско-ногайской дипломатической переписке, между «хакимом Дешт-и Кипчака», с одной стороны, и его дядей Аббасом и братом Ямгурчи — с другой, в этот период возникли разногласия. Аминек в грамоте объявляет, будто его «держат царем себе» все трое из перечисленных персонажей. Но летом 1492 г. в Москву поступило донесение о кочевании Мусы на Эмбе отдельно от Аббаса и Ямгурчи, «а Опас… да Ямгурчеи с Мусою не в миру» (Посольская 1984, с. 46). Думаю, причиной ссоры была как раз фигура «ногайского царя», поскольку дальше в грамоте сказано: «Опас да Ямгурчеи послали в Тюмень по Ивака царя, а зовут его к себе». При этом сами «ногаи кочюют под Тюмень противу Ивака. А Ивак… идет к ним по их речем, что по него посылали» (Посольская 1984, с. 46–47). Эти события вспоминал в 1497 г. и сам Муса: «На братью свою прогневавшися, в Туркмен ездил есмь, и здешние братья почали докучати, да и привели (т. е. упросили вернуться)» (Посольская 1984, с. 50). Об Аминеке с тех пор нет упоминаний[98].

В начале 1490-х годов в дипломатической переписке четко просматривается высокий статус Аббаса. Он всегда называется князем (бием), в то время как его племянники Муса и Ямгурчи — мирзами; при перечислениях его имя всегда ставится на первом месте. Следовательно, он продолжал официально оставаться главой Мангытского юрта, и его ранг бия имел именно «племенной» оттенок, в отличие от Мусы, который в свое время стал бием в качестве ханского беклербека. Кстати, может быть, этим и объяснялись настойчивые поиски Мусой царевичей: должность Мусы имела смысл только при правящем хане. Аббас ни разу не упоминается после 1491 г. Скорее всего около этого времени он умер, и исследователи недаром ограничивали период его «княжения» этим годом (Сафаргалиев 1938, с. 82). Аббас ушел из жизни в восьмидесятилетием возрасте бездетным (Небольсин 1852, с. 54; Усманов М. 1972, с. 83).

Возможно, именно кончиной мангытского патриарха было вызвано возвращение Мусы от туркмен[99], а «докучали» ему на предмет возвращения только братья, уже без дяди Аббаса. Явившись в родной Юрт, Муса застал отправлявшиеся в поход на Казань ногайские войска, снаряженные в его отсутствие Ямгурчи и ханом Ибаком, который вновь превратился в «ногайского царя». Инициаторами кампании выступили казанские князья, бежавшие «в Ногаи». Не желая ссориться с Иваном III, который осуществлял протекторат над поволжским ханством, Муса «царю [Ибаку] бил челом» и повернул войско назад (Посольская 1984, с. 50). Теперь его воле перечить никто не смел: после смерти дяди Муса стал старейшиной как старший сын Ваккаса, совместив наконец бийство над Юртом с бийством при хане (Ибак признал его своим «князем»-беклербеком — см.: Посольская 1984, с. 49). В письмах Муса начинает называть себя князем[100]. Система же отношений с тюменским государем оставалась прежней — ногаи признавали его номинальный сюзеренитет и предоставляли в его распоряжение свою бесчисленную конницу.

В начале 1493 г. Муса и Ямгурчи задумали повторить триумф 1481 г. и повели сибирско-ногайское войско с Ибаком и Мамуком к Астрахани с целью двух братьев-сибиряков «цари учинити» на Волге. Объектом нападения на этот раз оказались сыновья зарезанного двенадцать лет назад Ахмеда, ханы-соправители Большой Орды, Шейх-Ахмед и Саид-Махмуд. Однако по неясной причине (возможно, из-за того, что с запада не прибыло союзное ногаям крымское войско), не дойдя до цели, ногаи развернулись и «назад к Тюмени покочевали» (ПДК, т. 1, с. 168, 206). Неудача не смутила Ибака. В следующем году он напомнил Ивану III, имея в виду убийство Ахмеда в 1481 г., о занятии им, Ибаком, трона Бату и указал, в частности, что «великого князя детей (потомков Эдиге. — В.Т.) на княженье учинив, на отцов юрт к Волзе пришед, стою» (Посольская 1984, с. 48–49). На самом же деле «на отцове юрте стоять» ему не пришлось. Муса и Ямгурчи предпочли менять большеордынских ханов без его помощи (Григорьев А. 1985, с. 178), а Ибак вернулся в Тюмень, где в 1495 г. был свергнут и убит местной знатью, Тайбугидами.

Престол «ногайского царя» освободился, и на него тут же был возведен Мамук. Поскольку после выступления Тайбугидов он лишился Тюменского юрта, требовалось найти для него ханство. Ямгурчи настоял на взятии Казани. «Многая сила нагаиская» в 1496 г. вошла в город; московский ставленник Мухаммед-Амин бежал в Россию (Марджани 1989, с. 167; Патриаршая 1901, с. 242, 243; Разрядная 1966, с. 26; Разрядная 1978, с. 50). Мамук в течение года занимал казанский трон, но рассорился с местной аристократией и вынужден был уехать за Волгу. Муса с самого начала принял всю эту затею очень холодно. Он симпатизировал Мухаммед-Амину и даже послал вслед за Мамуком в 1496 г. своего сына с двухтысячным войском (Посольская 1984, с. 50), но остановить авантюру не смог. После краха ханствования Мамук исчезает со страниц хроник: ногаи разочаровались в «царе»-неудачнике[101]. Похоже, Муса к тому времени уже склонился к идее об избавлении от фигуры вышестоящего государя в принципе. Полновластие в Мангытском юрте давало ему возможность управлять и без декоративного, подставного сюзерена. Авторитет старого «хакима Дешт-и Кипчака» и могущество созданного им Юрта позволяли обойтись собственными силами и действовать без маскировки под беклербекство при хане-Джучиде. Но жизнь бия подходила к концу.

В источниках не сохранилось указаний на время смерти Мусы. Историки определяют его как 1502 г. (Сафаргалиев 1938, с. 82; Ischboldin 1973, р. 162)[102]. Действительно, в Крымских делах он перестает фигурировать как живой приблизительно с начала 1502 г. Вместо него во главе ногаев оказывается Ямгурчи, который в переписке с Россией дотоле всегда был «мирзой» и лишь начиная с собственной его грамоты, привезенной в Москву в сентябре 1502 г., рекомендуется как князь (Посольская 1984, с. 52). Судя по давнему сотрудничеству его с Мусой, Ямгурчи был ненамного младше брата и в начале XVI в. пребывал уже в преклонном возрасте. В 7015/1506–07 г. послания российских великих князей адресовались уже бию Хасану б. Ваккасу, а о биях Мусе и Ямгурчи говорилось в прошедшем времени (Посольская 1984, с. 55, 56).

Мангыты в Большой Орде

Если в отношениях с Сибирским юртом ногаи, очевидно, ограничивались отношениями формального подданства, то связи их с другими послеордынскими ханствами были более гибкими и активными. Традиция беклербекства Эдиге по-разному трансформировалась в Казанском, Астраханском, Крымском юртах и в Большой Орде. В этих государствах (возможно, за исключением Казани) присутствовали аристократические мангытские роды, которые в разной степени влияли на политику местных Чингисидов и на управление их владениями. Кажется, наибольшим влиянием соплеменники Эдиге пользовались в Большой Орде, или Тахт эли («Престольной державе»), — домениальной части правого крыла Улуса Джучи.

Выше мы оставили мангытского беклербека Науруза б. Эдиге при ордынском хане Кучук-Мухаммеде. Последний умер в 1459 г., Науруз же погиб, как уже отмечалось, за девятнадцать лет до того. Неизвестно, какие мангытские аристократы пребывали при сарайском дворе в последние годы жизни Кучук-Мухаммеда, однако то, что данный эль играл значительную роль в Большой Орде, несомненно[103]. Мангыты жили там со времен Эдиге и пытались обосноваться по возможности в ставке каждого хана, которому доставался трон, — мы убедились в этом, когда рассматривали карьеры сыновей Эдиге[104]. Вновь его потомство появляется на ордынской политической арене в лице Тимура б. Мансура б. Эдиге[105].

Обстоятельства начала его карьеры неизвестны. Есть лишь глухие намеки на какой-то конфликт в Дешт-и Кипчаке. Внук Тимура, Дивей, в 1564 г. вспоминал, что «Темир князь был на своем юрте в Нагаех. А как… над дедом моим ссталась незгода, и он… поехал служить к астороханскому царю» (КК, д. 11, л. 230 об.). Источники, в данном случае шейбанидские хроники, действительно застают его в конце 1460-х годов в Астрахани. Туда, к тамошнему хану Касиму б. Махмуду б. Кучук-Мухаммеду, бежал после смерти своего деда Абу-л-Хайра пятнадцатилетний Мухаммед Шейбани. Можно предположить, что в конфликте между двумя сыновьями Кучук-Мухаммеда, Ахмедом и Махмудом (см.: Сафаргалиев 1960, с. 265), Тимур принял сторону Махмуда и последовал за ним в Хаджи-Тархан (и, значит, стоял у истоков истории Астраханского ханства). В новом нижневолжском Юрте Тимур занял уже обычную для Едигеевича должность беклербека (эмира эмиров, по Бинаи) и являлся «одним из наиболее великих и уважаемых» (по Махмуду б. Эмир-Вали).

Вот к этому-то главному сановнику Астраханского государства и направились Шейбани с братом и их наставник-аталык Карачин-бахадур после того, как коалиция дештских монархов и мангытских биев расправилась с Шейх-Хайдаром б. Абу-л-Хайром. Карачин-бахадур опекал царевичей по приказу покойного Абу-л-Хайра. Убив Шейх-Хайдара, Ибак и Аббас бросились в погоню за его племянниками. К погоне присоединился недавний союзник Шейх-Хайдара Ахмед б. Кучук-Мухаммед. Объединенные рати союзников осадили Хаджи-Тархан. Тимур, которому хан Касим поручил обоих хан-заде (царевичей), посоветовал им убраться из города подобру-поздорову, пока не поздно (Березин 1849, с. 61, 62; Бинаи 1969, с. 100; Махмуд б. Вали 1969, с. 362; Таварих 1967, с. 267, 268).

Через некоторое время Тимур решил сменить Юрт и, покинув Астрахань, обосновался при Ахмеде. Очевидно, правы были К.В. Базилевич и В.Е. Сыроечковский, приписывая ему особую роль в Большой Орде, исключительное положение и ранг «великого князя» (Базилевич 1952, с. 182; Сыроечковский 1940, с. 32, 37). Ю.Г. Алексеев видит в Тимуре ближайшего друга и советника хана, основываясь, очевидно, на упоминании его Вологодско-Пермской летописью как «царева радца» (Алексеев Ю. 1989, с. 136; Вологодско-Пермская 1959, с. 265). В октябре 1478 г. крымский бек ширинского эля Аминек сообщил османскому султану, что Ахмед намерен возвеличить Тимура и в этом случае тот сделается опасным для Крыма, так как к нему, Тимуру, присоединятся крымские подданные (Le khanate 1978, р. 70, 71,73).

Из этой информации можно было бы заключить, что Тимур объявился при дворе Ахмеда только в 1477 или 1478 г., однако есть сведения о его высоком статусе там задолго до письма Аминека. Наиболее наглядно эта значительность проявилась в отношениях беклербека с христианскими монархами. В 1470 г. польско-литовский король Казимир IV направил в Орду посольство с планом удара по Руси с двух сторон. Королевский посол, служилый татарин, «многие дары принесе к нему (хану Ахмеду. — В.Т.), тако же и ко князем его, к Темирю и к прочим, от короля» (Летописный 1963а, с. 121; Летописный 19636, с. 291). Не случайно Тимур назван первым среди князей и единственным из них по имени. Именно он и стал убеждать хана согласиться с планом Казимира[106], «но Бог не позволил» осуществиться этой затее (Татищев 1966, с. 30). Тем не менее внимание могущественного католического монарха к беклербеку льстило мангытам и Держалось у них в памяти. Через тридцать лет, уже после смерти Тимура, новый ордынский беклербек, его сын Таваккул б. Тимур, напоминал великому князю литовскому Александру Казимировичу: «Ваш отец король с нашим отцом Тимиром в приязни бывали, и послы своими особно зсылывали ся» (Pułaski 1881, р. 243).

Поддерживал Тимур связи и с Москвой. Мы уже отмечали, что ордынский беклербек (улуг бек) и московские государи занимали приблизительно равное иерархическое положение. Резонно было бы ожидать появления категории «братства» в переписке между Иваном III и Тимуром. И в самом деле, летом 1490 г. Муса-бий напомнил в грамоте к Ивану: «…дядя мои Темир князь с тобою друг и брат был» (НГ, д. 2, л. 1). Бек крымских мангытов Баки б. Хасан б. Тимур в 1538 г. сообщал Ивану IV, будто «с покойником со отцем (предком. — В.Т.) нашим с Темирем князем твои отец князь велики, любовь их меж себя и дружба опришно была… Еще старые у тобя Карачи князи осталися, и ты их въспроси…» (Посольские 1995, с. 209). Но расспросы русских «старых карачей» могли и не подтвердить слов Баки-бека. Дело в том, что есть данные еще и об отношениях по схеме «отец-сын». В 1493 г. Джанкувват б. Дин-Суфи заявил в послании Ивану III, что «Темерь князь тебе был отець, а ты ему был сын, а мы тебе были братья» (ПДК, т. 1, с. 180).

Может быть, между московским государем и ордынским беклербеком было заключено какое-то соглашение, после которого унизительный для Москвы показатель вассалитета был заменен формулой равноправия? На подобный пакт указывает фраза из письма сына Тимура, мирзы Хасана, Василию III от 1516 г.: «Отца нашего Темиря князя твои отец Иван князь отцем себе называл, и роту и правду межи себя учинили, и другом и братом учинился… И отец наш с твоим отцем сколко дружбы и братства чинивали и другу другом были, а недругу недругом» (ПДК, т. 1, с. 312, 313). Кроме того, сохранилась информация о доле дани-«выхода», которая причиталась с Руси беклербеку. В.Е. Сыроечковский привел сведения о том, что Тимур требовал от Москвы денежную сумму, равную выплате самому хану (Сыроечковский 1940, с. 37). В XVI в. ногаи утверждали, будто русские «Темирю князю сорок тысяч алтын денег давывали» (Посольские 1995, с. 156), причем, по уверению упомянутого выше Дивея, дань с Руси шла Тимуру еще в то время, когда тот обретался в Астрахани (КК, д. 11, л. 230 об.). Не вызывают особого доверия известия об «опришной дружбе» Тимура и Ивана III. Как мы видели, в 1471 г. беклербек настраивал хана на вторжение в российские земли, а через десять лет находился при Ахмеде во время «стояния на Угре» (РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278, 278 об.; Родословная 1851, с. 130).

Принимая во внимание события 1471 г., мы вправе предположить, что и в 1480 г. Тимур выступал сторонником или даже инициатором похода на Русь. Бесславный конец этого предприятия, как и неудача союза Орды с поляками, общеизвестны. Что происходило с Тимур-бием после отхода с Угры? Польский хронист М. Стрыйковский утверждает, что хан отступил от русской границы по совету своего беклербека; более того, Тимур же позднее и прикончил-де Ахмеда. М.Г. Сафаргалиев справедливо усомнился в истинности этого повествования, поскольку оно разительно отличается от версии гибели хана в прочих источниках (Сафаргалиев 1960, с. 93)[107]. Как бы то ни было, Тимуру удалось уйти невредимым от сибирско-ногайского набега 1481 г. Прихватив с собой детей Ахмеда, он направился к хану Менгли-Гирею в Крым. Его не остановила принадлежность того к враждебному лагерю (крымцы приняли сторону Москвы против Орды и Польши). Крымский хан решился принять еще недавно могущественного беклербека и окружил его почетом. Уже в том же, 1481 г. Менгли-Гирей извещал Казимира IV, что «князь Тимир з Ахмата царевыми детми и з слугами к нам прибегли… Я пак Ахматовым детям, которые к нам пришли, и Темиру коней и портищ (одежды. — В.Т.) много дали есмо; а ещо много есмо им одолжили ся» (Pułaski 1881, р. 209). Таким образом, ордынские беженцы нашли на Таврическом полуострове приют и достаток. Из Крыма Тимур писал в Польшу: «А мене самого как царя видь, река так: он есть гость (т. е. приехал в Крым. — В.Т.), а им служил, а з прирожения царов слуга есть… великий чоловек есть» (Сборник 1866, с. 36).

Но «Ахматовых детей» — хан-заде Муртазу и Саид-Махмуда — вовсе не прельщала участь почетных приживалов в Бахчисарае. Через некоторое время (вероятно, через два-три года) Саид-Махмуд вместе с Тимуром вернулся в Большую Орду. Там Тимур занял свой прежний высокий пост. Муртазу успел захватить в заложники Менгли-Гирей, разгадавший замыслы «гостей». В отместку беглецам отряд хана направился на север и последний «останок Орды розгонял». Собрав по степи большеордынское ополчение, новый хан, Саид-Махмуд, с главным беком решили идти выручать Муртазу. Первой задачей было узнать, стоят ли в Крыму турецкие войска. Когда выяснилось, что нет, кавалерия Большой Орды двинулась на Менгли-Гирея. Муртаза был освобожден, а сам хан тайком бежал от своей армии и срочно вызвал на подмогу османов. Не дожидаясь, пока подойдут воины султана, ордынцы спешно удалились восвояси (Воскресенская 1859, с. 216; Летописный 19636, с. 318; Патриаршая 1901, с. 217; ПДК, т. 1, с. 53).

Тимуру, надо сказать, было куда возвращаться из Крыма. На территории Большой Орды у него имелись собственные юрт и улус (т. е. кочевое население юрта). Именно на «Князев Темирев улус» Менгли-Гирей снова обрушился в 1485 г. Улус состоял из эля мангытов Большой Орды и кочевал на западе государства — в приднепровских степях (см.: ПДК, т. 1, с. 119). Как было показано в главе 1, кочевание по Днепру являлось традиционным для них с конца XIV в. Там же находилась и ставка беклербека. Проживавший в этой ставке поэт-сказитель Шал-Кийиз Тиленши-улы отобразил те годы в одном из сочинений: «Был Темир нашим бием[108]. Подобен морю был наш народ» (Сикалиев 1994, с. 48). При своем общем подданстве ордынскому хану мангыты считались народом Тимура — так же, как некогда Мангытский юрт на Яике был закреплен за общеджучидским беклербеком Эдиге. В июле 1564 г. глава крымских мангытов Дивей заявил русскому послу в Крыму Афанасию Нагому, что согласен для пользы московского царя воевать с поляками, но за это потребовал себе поминки такие же, что посылались «к деду моему к Темирю князю, как… был дед мои на своем юрте в Нагаех». Нагой отвечал, что «жалованье великое» в старину шло Тимуру, «потому что был на своем юрте сам государь, а ты ныне служишь… у крымского царя». Но Дивей все твердил: «Дед мои Темир князь был на своем юрте в Нагаех» (КК, д. 11, л. 230, 230 об.)[109].

В конце жизни Тимур, видимо, вновь стал склоняться к союзу с Крымом: Менгли-Гирей взял в жены его дочь, овдовевшую казанскую ханшу Нур-Султан. Может быть, к очередной переориентации беклербека толкало разочарование в ничтожных наследниках Ахмеда— беспрерывно грызшихся между собой Муртазе, Саид-Махмуде и Шейх-Ахмеде. К.В. Базилевич даже предположил, что Тимур опять переехал в Крым (Базилевич 1952, с. 182): ведь он отныне становился тестем крымского государя и мог рассчитывать на спокойную, безбедную старость подле любимой дочери и зятя. Скончался Тимур между 1484 г. (его набег на Крым) и мартом 1486 г., когда Джанкувват б. Дин-Суфи сообщил московскому послу: «Как держал князь (т. е. как расценивал Иван III. — В.Т.) дядю нашего Темиря, а мы нынеча на том же юрте» (ПДК, т. 1, с. 74).

Следовательно, юрт мангытов в Большой Орде и должность беклербека при хане Саид-Махмуде перешли к этому племяннику Тимура. Джанкувват сразу решил выяснить взаимоотношения с Иваном III и предложил ему счесться возрастом: кто окажется старше, тот будет старшим братом (ПДК, т. 1, с. 74). Брат Джанкуввата, Хаджике (Хаджи-Ахмед), занимал тот же пост при большеордынском хане Шейх-Ахмеде, соправителе и брате Саид-Махмуда. Впрочем, с 1490 г. о Джанкуввате уже нет упоминаний, и на первое место в Орде выдвигается Хаджике[110]. В сентябре 1490 г. ордынское посольство от лица обоих государей и «мангыта Азики князя в головах, от всех карачеев и от добрых людей» заключило мир с Менгли-Гиреем. Когда крымский хан, поверив в искренность намерений ордынцев, распустил татар-ополченцев «на пашни и на жито», ордынско-мангытская армия вторглась на полуостров и разграбила улусы барынского эля, одного из наиболее знатных там. После этого нападавшие отошли восвояси, зазимовав в устье Днепра (ПДК, т. 1, с. 108). Иван III, соблюдая партнерские отношения с Менгли-Гиреем, отверг предложение Хаджике о «братстве» с соправителями Большой Орды — на основании их вражды с Крымом (ПДК, т. 1, с. 160, 161).

В 1494 г. в Орде началась династическая распря. Шейх-Ахмед женился на дочери бия Мусы. Возмущенная знать свергла с престола новоявленного зятя ненавистного ногайского предводителя. На его место был посажен другой сын Ахмеда, Муртаза. Беклербеком продолжал оставаться Хаджике, и он, вероятно, был причастен к этому перевороту[111]. Детали этой интриги не совсем ясны. Через некоторое время Муртазу отрешили от власти и вернули на трон Шейх-Ахмеда. Муртаза предпочел уехать подальше от скандальных братьев Ахматовичей — на Терек. За ним последовал Хаджике (Малиновский 1863, с. 220; ПДК, т. 1, с. 21 1, 212, 358)[112]. Оба они безуспешно пытались добиться от Ивана III дозволения поселиться на Руси (ПДК, т. 1, с. 385).

Место Хаджике в Большой Орде занял Таваккул б. Тимур. В Скарбовой книге Великого княжества Литовского под 1502 г. он значится как «великий князь Тювикель» (Довнар-Запольский 1898, с. 19, 20). В разлагающемся государстве он старался объединить враждующих царевичей и их подданных, чтобы противостоять могучим соседям, прежде всего южным (Менгли-Гирея Таваккул считал врагом, хоть и женился когда-то на его сестре). В марте 1500 г. беклербек направил посла в Литву, предлагая великому князю Александру установить те же дружественные отношения, что были между их отцами, Казимиром и Тимуром, в 1470-х годах (Pułaski 1881, р. 243). Из грамоты Александра Казимировича в Ногайскую Орду известно, что виленский государь благосклонно отнесся к этой идее и объявил хана Шейх-Ахмеда и его главного бека своими «приятелями» (Pułaski 1881, р. 255).

Но какого-то реального коалиционного партнерства Большая Орда предложить уже не могла. В ходе смут и войн истощились ее табуны, расстроилась аграрная система. В Орде начался голод. Обо всем этом было известно в Бахчисарае: агентура Менгли-Гирея обосновалась в ставке Таваккула (ПДК, т. 1, с. 354). Попытки примирения Шейх-Ахмеда с Саид-Махмудом не привели к существенным изменениям. Орда на глазах превращалась в легкую добычу для крымцев, которых к тому же раздражали периодические кочевки ее улусов вдоль северных границ ханства. Осознав, что союз с Литвой, тратившей все силы на жестокие войны с Иваном III, не даст никакой выгоды, Шейх-Ахмед и Таваккул в конце 1501 или в начале 1502 г. вознамерились склонить к антикрымскому союзу Москву (при этом обещая «от литовского отстати»), Великий князь не пожелал ради этого сомнительного приобретения рвать устоявшиеся связи с Менгли-Гиреем и сообщил тому об ордынском посольстве (ПДК, т. 1, с. 384).

Предав Александра Казимировича и не добившись успеха в России, правители Большой Орды оказались в полной изоляции. Среди них вновь начались раздоры. Не желая связывать свои судьбы с ханами-неудачниками, их подданные начали откочевывать прочь. Наконец, рассорились и хан с беклербеком (ПДК, т. 1, с. 417, 419). Государство полностью деградировало. Поход Менгли-Гирея и разрушение им Сарая в июне 1502 г. поставили точку в истории Большой Орды. Мангытские беклербеки Хаджике и Таваккул, метавшиеся по степям, в итоге обосновались в Крыму. Те мангыты, что сохранили верность свергнутому хану Шейх-Ахмеду, вместе с ним выехали во владения Александра Казимировича и были расселены по литовским городам (АЗР, т. 2, с. 49).

Ногаи и Большая Орда

Разделение мангытов и ассоциированных с ними кипчакских элей между Юртами не ускользнуло от внимания исследователей. Э. Кинан усматривал в этом разделении образование двух «систем» — заволжской во главе с Аббасом и крымской во главе с Хаджике (Lekhanate 1978, р. 74). А.И.-М. Сикалиев убежден, что в Большой Орде обосновались западные ногайцы (те, что некогда обитали в улусе Ногая в XIII в,), а за Волгой жили восточные ногайцы; последние якобы пытались в XV в. «включить в состав своего государства» земли западных соплеменников (Сикалиев 1980, с. 3; Сикалиев 1994, с. 33). А.П. Григорьев тоже приписывает ногайским лидерам стремление «оттеснить своих сородичей от руководства Престольным владением (Большой Ордой. — В.Т.) и занять их место» (Григорьев А. 1985, с. 178).

Противостояние Ногайской и Большой Орды в самом деле хорошо заметно по источникам. Однако нет оснований видеть в их борьбе поползновения заволжских мангытов на захват правобережных владений Ахматовичей. Правителей Большой Орды стремились свергнуть (и то не всех, в чем мы сейчас убедимся), но вовсе не превратить их в своих марионеток. Полное молчание хранят летописи и грамоты относительно каких-то агрессивных замыслов по отношению друг к другу у потомков Нур ад-Дина и Мансура. Хотя можно догадываться, что вражда государей (например, Абу-л-Хайра с Ахмедом и Махмудом, сыновьями Кучук-Мухаммеда) отражалась на отношениях между их беклербеками — двоюродными братьями Ваккасом и Тимуром. Современник и, может быть, сподвижник Тимура, Шал-Кийиз Тиленши-улы, писал в уже цитированном сочинении: «Когда смотрю на Десятиудельную ногайскую родину, Вижу ненавистного Окас-мирзу, Ненавистники-злодеи, Собравшись, что-то замышляют, И вижу я, как этот несчастный мир Опрокинулся в омут» (цит. по: Сикалиев 1994, с. 51).

Ваккаса, как можно понять, действительно не любили на западе, в том числе и большеордынские мангыты. Именно к времени Ваккаса относятся первые свидетельства о конфликтах между сарайскими ханами и Мангытским юртом. Напомним, что приблизительно серединой XV в. «Казанский летописец» датирует вытеснение Большой Орды из Волго-Яицкого междуречья «мангатами силными» (История 1903, с. 14). Разрыв их с Сараем пришелся на время княжения Василия II (1425–1462) и ханствования в Золотой Орде «Улуахмета» — Улуг-Мухаммеда (1425–1438), которому они «покорятися… не восхо-теша» (История 1903, с. 14; Сказание 1959, с. 29). Наложение дат правлений двух государей на беклербекство Ваккаса при Абу-л-Хайре (1428 — конец 1440-х) дает период конца 1420-х — конца 1430-х годов. Видимо, тогда и начался многолетний конфликт. Примерно в начале 1430-х годов Ваккас вместе со своим узбекским патроном разгромил ханов-соправителей, Ахмеда и Махмуда, заставил их бежать из захваченной узбеками и мангытами ставки Икри-Туг, «бросив (всякое) притязание на верховную власть и государство» (Кухистани 1969, с. 153–155). Правда, ни тот ни другой таких «притязаний» не оставили и ханствовали еще продолжительное время — Ахмед в Сарае, Махмуд в Астрахани.

После смерти Абу-л-Хайра мангыты Аббаса и Мусы вновь оказались противниками Ахмеда, поддержавшего Шейх-Хайдара б. Абу-л-Хайра (об этом мы рассказали выше). Краткосрочное присоединение ордынского хана к мангытам в погоне за Мухаммедом Шейбани не привело к образованию сколько-нибудь прочного союза их. Напряжение нарастало и в итоге вылилось в знаменитый сибирско-ногайский поход 1481 г. и разгром орды Ахмеда. С наследниками Ахмеда отношения ногаев складывались тоже непросто.

Начальные годы ханствования Ахматовичей не освещены в известных мне источниках. Первое свидетельство об их вражде с ногаями содержится в наказе русскому послу в Крым Ш. Умачеву (июнь I486 г.). По московским данным, большеордынские ханы Муртаза и Саид-Махмуд вместе с беклербеком Тимуром собирались в поход на Менгли-Гирея; гонец должен был выяснить у крымского властителя, не посылал ли тот за помощью «в Нагаи», и если нет, то послал бы, поскольку «как ему недрузи те (ордынские. — В.Т.) цари, так им (ногаям. — В.Т.) недрузи же» (ПДК, т. 1, с. 53). Через четыре года, в августе 1490 г., Муса в своем послании Ивану III употребил загадочную для того фразу: «Кто тебе ратен будет, я рать пошлю, а хто мне ратен будет, и ты ко мне рать пришли». Великий князь направил дьяка к послу Мусы, чтобы уточнить, против кого могут понадобиться бию русские рати. Посол охотно объяснил: «недруги» в данном случае — это «Ахъматовы царевы дети Муртоза и Седехмат и их братья» — и прямо заявил, что Муса хотел бы просить войско у Ивана именно против них. Разобравшись, Иван Васильевич одобрил идею «быти заодин на Ахматовых детей на царевых», своих старых противников (Посольская 1984, с. 28–30).

Экспансия ногаев в направлении Волги, интриги их в Москве и Бахчисарае сделали Мусу «злейшим врагом Ахматовых детей» (по выражению К.В. Базилевича, с которым я согласен, — Базилевич 1952, с. 218). Взаимное неприятие не единожды выливалось в вооруженные конфликты, причем каждый раз ногайская сторона оказывалась нападающей.

Муса мастерски использовал распри в Большой Орде и соперничество между татарскими Юртами. Изгнанный братьями Муртаза б. Ахмед обратился к нему за подмогой. Заручившись поддержкой Менгли-Гирея и одобрением Ивана III, ногаи осенью 1491 г. перешли Волгу. Армия большеордынских соправителей Саид-Махмуда и Шейх-Ахмеда в то время находилась на пути в Крым. И лишь случайный перехват посла Мусы в Бахчисарай заставил их повернуть конницу обратно, на выручку родных улусов. Узнав о возвращении войска в Орду, Муса и Ямгурчи ушли на восток (ПДК, т. 1, с. 113, 114, 118, 119, 123; Посольская 1984, с. 47).

Через два года предводители Мангытского юрта замыслили повторить поход. Помня триумфальную победу над Ахмедом 1481 г., на этот раз они вновь, как и тогда, повели с собой сибирские отряды во главе с Ибаком и Мамуком. О намерении воевать были извещены ханы в Крыму и Казани, а также московский великий князь. Менгли-Гирей проявил дипломатическую активность, убеждая Ивана III поддерживать дружественные связи с Мусой и Ямгурчи, так как «они нам обема пригожи в слугах» (ПДК, т. 1, с. 121). Хан обещал заволжским мирзам военную помощь, его гонцы просили их выступить «наперед зимы… спешно», а крымцы, мол, присоединятся к ногаям, «в коем месте учините срок» (ПДК, т. 1, с. 154).

Однако у Мусы ничего не получилось. На «Ордынской стороне» Волги он не обнаружил крымской армии и был вынужден отойти вос-вяси. Очевидно, в последний момент Менгли-Гирей раздумал пособлять «хакиму Дешт-и Кипчака». Ведь на этот раз ногаи шли не просто пограбить Ахматовичей и погонять их по степи, но на их место «Ивака да Мамука цари учинити»! (ПДК, т. 1, с. 168). Перспектива появления в Большой Орде вместо слабых соправителей сибирских Шибанидов, опиравшихся на могучую ногайскую конницу, не устраивала крымского хана. Муса же не пожелал выяснять отношения с Бахчисараем и в письме туда дипломатично объяснил неудачу кампании объективными обстоятельствами («Бог нам пособново пути не створил») (ПДК, т. 1, с. 208).

А.П. Григорьев полагает, что летом следующего, 1494 г. Муса и Ямгурчи «согнали Муртазу с престола» Большой Орды и заодно Хаджике с беклербекства, а на их место посадили соответственно Шейх-Ахмеда с Таваккулом (Григорьев А. 1985, с. 178). Известно, что Шейх-Ахмед незадолго до этого (в 1493 г.) женился на дочери Мусы, и за это местные «князи его… с Орды сбили… а послали… по Муртозу по царя» (ПДК, т. 1, с. 180). То есть Шейх-Ахмед действительно завязал дружественные отношения с Мусой. Но в известных мне источниках нет сведений о ногайском набеге в 1494 г., а без военного вмешательства «сгон» хана и беклербека был бы для ногаев невозможен. Думаю, что если переворот и имел место, то без явного ногайского вмешательства, тем более что в конце 1490-х годов посол Шейх-Ахмеда жаловался османскому наместнику в Кафе на «многие с нами брани… от Нагаи» и советовался насчет откочевки подальше от беспокойных соседей — к Днепру (ПДК, т. 1, с. 321). Поэтому трудно видеть в Шейх-Ахмеде ногайскую креатуру.

А вот накануне падения Большой Орды в самом деле началось активное сотрудничество этого хана с Мусой, причем в письме к литовскому князю Александру 1500 г. он ясно говорит о прежней вражде с ногаями и лишь недавней перемене своего отношения к ним: «Из наперед сего з нагайским неприятелем были есмо, а ныне с ними в приятелство зашли есмо; кому мы приятели, и они с нами у месте тому приятели, а кому неприятели, и они с нами у месте неприятели» (Pułaski 1881, р. 243). В ответе Александра Казимировича содержится просьба склонить ногаев также и к «приязни» с Литвой — прежде всего на предмет заключения антимосковского союза: «Абы они с одное стороны потягнули на недруга нашого Московского, а ты бы, брат наш… з другое стороны на него пошол» (АЗР, т. 1, с. 213). Одновременно из Вильно отправился в Ногайскую Орду гонец с великокняжеской грамотой. В грамоте утверждалось, что, несмотря на брак Александра с дочерью Ивана III, отношения с русским государем у Литвы враждебные и конфликтные; это усугубляется набегами союзного Москве Менгли-Гирея. «Князем ногайским и всим мурзам» предлагалось присоединиться к коалиции против Москвы, к единому фронту Александра Казимировича, Шейх-Ахмеда, венгерского и чешского короля Владислава и польского Яна Альбрехта (Pułaski 1881, р. 255, 256).

События между тем развивались так, что времени на долгие переговоры о коалиции не хватало. Летом 1501 г. Менгли-Гирей внезапно осадил Шейх-Ахмеда в новой крепостце, построенной ордынцами в устье Тихой Сосны, притока Дона. Но едва услышав, что на помощь осажденным мчится вызванная ими на подмогу ногайская конница во главе с сыном Мусы, Шейх-Мухаммедом, он отошел в Крым (ПДК, т. 1, с. 368, 369). Пережив внезапное нападение, Шейх-Ахмед счел за благо вместе с беклербеком Таваккулом перебраться поближе к союзникам — в Хаджи-Тархан, где царствовал его двоюродный брат Абд ал-Керим б. Махмуд. И хотя ему была обещана десятитысячная астраханская рать (ПДК, т. 1, с. 451, 452), от окончательного разгрома Большую Орду это не спасло. В роковой для нее момент ногайский предводитель Ямгурчи получил от Ивана III жесткое предупреждение не вмешиваться в ордынско-крымский конфликт (ПДК, т. 1, с. 456, 457, 503). Утрата расположения Москвы вовсе не входила в планы лидеров Мангытского юрта. Шейх-Ахмед и помирившийся было с ним соправитель Саид-Махмуд оказались один на один с Менгли-Гиреем.

После сожжения крымцами Сарая ордынцы уже не видели пользы в опоре на ногаев. Разочарованный и обиженный Шейх-Ахмед с семью младшими братьями сперва безуспешно пытался заручиться поддержкой османского султана, а затем отъехал в Киев, во владения Александра Казимировича, с которым начал было такую обнадеживающую переписку. Таваккул, бросив своего безвластного государя, отбыл в Крым (ПДК, т. 1, с. 471, 516; Соловьев 1989а, с. 79, 80).

После смерти Мусы ногайская знать не составляла монолитной группировки. В частности, некоторые мирзы склонялись к дальнейшей поддержке Шейх-Ахмеда, но натолкнулись на твердое противодействие Ямгурчи и оставили эту затею (ПДК, т. 1, с. 477, 478, 482). Тем не менее часть ордынцев перебралась в Ногайскую Орду. В 1505 г. в Вильно прибыло посольство из восьмидесяти человек от вдовы Саид-Махмуда и татарских мирз, обосновавшихся «в Нагаех». Ханша и мирзы пытались отыскать следы затерявшихся в Литве Ахматовичей, чтобы вместе с ними возобновить борьбу за свой разгромленный Менгли-Гиреем Юрт (Pułaski 1881, р. 91, 92, 279, 280).

Мангыты в Крыму

Контакты большеордынских мангытов с Гиреями отмечены с 1480-х годов, когда беклербек Тимур б. Мансур после разгрома ногаями Ахмеда нашел приют у Менгли-Гирея (в 1481–1483 гг.), а дочь Тимура, Нур-Султан, стала женой хана (в 1486 или 1487 г. — см.: Бережков 1897, с. 2, 3). Выше приводилась гипотеза К.В. Базилевича о том, что Тимур в конце жизни вновь явился в Бахчисарай, где и умер около 1486 г. (Базилевич 1952, с. 182). Несколько лет пребывал в Крымском юрте племянник Тимура, Джанкувват. Лучше прослеживается по источникам крымский этап в биографиях беклербеков Хаджике и Таваккула.

После падения Большой Орды первый просился на службу и к Ивану III, и к Менгли-Гирею, но всюду встретил жесткий отказ. Деваться растерянному интригану, явившемуся в Крым, было уже некуда, и он заверял местных сановников, будто «не на княженье сюда приехал, хочю к Мяке (Мекке. — В.Т.) идти». Скрепя сердце хан в мае 1504 г. позволил Хаджике «наряжаться» в хаджж в течение двух месяцев, а позже вдруг узнал, что царевич Ахмед-Гирей б. Менгли-Гирей без ведома отца приютил ордынского беклербека у себя (ПДК, т. I, с. 515, 520). Менгли-Гирей махнул на это рукой, и Хаджике остался в Крыму. Позднее он сумел вызвать доверие к себе и даже удостоился звания улуг бека, что было подтверждено и следующим ханом, Мухаммед-Гиреем б. Менгли-Гиреем (Сыроечковский 1940, с. 36).

При менее унизительных обстоятельствах и гораздо более успешно началась в Юрте карьера Таваккула. В начале 1503 г., после нескольких месяцев «казачества», он прибыл ко двору Менгли-Гирея[113]. Из дипломатической переписки выясняется, что на этот раз инициатором приезда был сам хан. Возможно, сказалось влияние мудрой и искушенной в политике Нур-Султан, сестры Таваккула. Во всяком случае, этот свой шаг Менгли-Гирей объяснял Василию III почтенной репутацией «доброй царевой матери (т. е. матери ханов. — В.Т.) да доброго отца (ее и Таваккула. — В.Т.) Темиря» (ПДК, т. 1, с. 518). Таваккул, «свою правду учинив, нас государем называючи», удостоился в Бахчисарае совсем другого приема, нежели позднее Хаджике. Он был утвержден «князем… себе (т. е. хану. — В.Т.)… братом и другом», в его распоряжение были отданы «отца его место и базар и волости» (ПДК, т. 1, с. 518). Судя по этим пожалованиям, Таваккул удостоился ранга беклербека. Согласимся с точкой зрения В.Е. Сыроечковского, который считал этого вельможу крымским «великим князем», входившим в тогдашнюю правящую триаду Юрта (хан, калга, бек) (Сыроечковский 1940, с. 36). Таваккул активно занимался внешней политикой, поддерживал отношения с Россией и Литвой. В Вильно его хорошо знали и просили, чтобы хан именно его поставил во главе своего очередного посольства (ПДК, т. 2, с. 20; Pułaski 1881, р. 266, 267).