История Ногайской Орды

Хотя хронисты и молчат об участии Эдиге в последующих сражениях войск Тохтамыша и Тимура с детьми Уруса (сам Урус умер в 1376 г.), ясно, что Тохтамыш проникся доверием и симпатией к новому подданному. Тот получил высокий пост «одного из главных эмиров левого крыла», «одного из главарей над начальниками левого фланга и министров, а также советника, способного в делах управления» (Ибн Арабшах 1887, с. 54; Прошлое 1935, с. 86). Очевидно, хан доверил ак-мангыту должность беклербека — главы сословия знати (эмиров) и верховного военачальника. Новые полномочия Эдиге позднее подтвердились и беспрекословным выполнением его приказа о переселении в глубь степей племенами левого крыла (Ибн Арабшах 1887, с. 59, 60; подробнее об этом см. ниже). Следует согласиться с Г.А. Федоровым-Давыдовым, считавшим этого вельможу в тот период фактическим главой всей кок-ордынской аристократии (Федоров-Давыдов 1973, с. 149).

В конце 1380-х годов наблюдается рост влияния в правом крыле — при золотоордынском сарайском дворе мангытских талба — смутьянов (в переводе М.Г. Сафаргалиева) или безумцев (в переводе Д. Девиза). Они сумели оттеснить от престола баринских и кунгратских беков во главе с Али-беком и якобы настроили хана Тохтамыша против Тимура (Йазди 1972, с. 386; Sami 1937, р. 78). Таким образом, мангытская знать активно проявила себя еще и в ханстве правого крыла Улуса Джучи, что, очевидно, объясняется в первую очередь происхождением Тохтамыша из восточных степей, откуда вышли и сами мангыты.

Рядом с Эдиге подле Тохтамышева трона находился его брат Иса[45]. Вполне резонно предположение М.Г. Сафаргалиева, что эти братья-мангыты и есть те «мангытские смутьяны», что перехватили влияние у баринско-кунгратской группировки (Сафаргалиев 1960, с. 145). Во всяком случае, Иса оставался с Тохтамышем в самые драматичные времена противостояния хана с грозным мавераннахрским завоевателем на протяжении 1387–1395 гг. (см.: Йазди 1972, с. 376, 402, 403, 455, 560, 569). А вот Эдиге решил в очередной раз сменить патрона. В 1389 г.[46] он объявился в Мавераннахре уже как противник Тохтамыша. Причины такого шага не совсем ясны. Поскольку мангыты заняли господствующее положение в ханской ставке, у них пока не было оснований быть недовольными ханом. Абу-л-Гази объясняет измену замыслом Эдиге возвести на трон внука Уруса, Тимур-Кутлуга (Aboul-Ghazi 1871, р. 162). Однако последний был всего лишь одним из множества Джучидов и не выделялся среди сонма прочих династов; едва ли интриги вокруг его фигуры могли подвигнуть беклербека на отъезд за пределы Улуса. Другое дело, что Тимур-Кутлуг, оказывается, тоже сбежал тогда к Тимуру, и именно там, в Мавераннахре, и родилась у Эдиге идея посадить молодого оглана[47] на джучидский престол.

Таким образом, Абу-л-Гази скорее всего умозрительно связал позднейшее воцарение Тимур-Кутлуга (1399 г.) с их совместным пребыванием в Мавераннахре. Ибн Арабшах объясняет размолвку охлаждением хана к своему бывшему любимцу, отчего тот стал опасаться за свою жизнь и счел за лучшее, не дожидаясь казни, уехать в Среднюю Азию £Ибн Арабшах 1887, с. 54; то же см.: Прошлое 1935, с. 86 (Дженнаби); Усманов М. 1972, с. 78 (Кадыр Али-бек)]. Сам Тохтамыш в письме к королю и великому князю Ягайле называл причину этого события заговором, который плели за его спиной «некоторые огланы и беки». Они-то, дескать, и снарядили Эдиге к Тимуру, «чтобы призвать его тайным образом» (Радлов 1888, с. 6). То, что хан представлял себя жертвой интриги, понятно, ведь это было оправданием разгрома Золотой Орды Тимуром в 1391 г. Но роль Эдиге в той ситуации объяснима, вероятно, только каким-то личным конфликтом между ним и Тохтамышем. В противном случае непонятно, почему его брат Иса оставался во дворце и никто из мангытов не последовал за Эдиге на юг.

Мангытский «смутьян» сопровождал своего нового покровителя в походе 1391 г. По одним сведениям, он был лишь проводником армии, по другим — активным участником военных действий против ордынцев (Ибн Арабшах 1887, с. 55–59; Йазди 1972, с. 436). Во время войны у него созрела очередная политическая комбинация. Когда Тимур возвращался из похода, Эдиге тайком послал гонца к своим родичам и соседям, равно как и ко всем племенам левого крыла, с приказанием, чтобы они, «оставив свою страну и покинув родину, отошли в такие места, добираться до которых тяжело и опасно, и при этом не задерживались бы на стоянках по два дня. В противном случае Тимур сможет догнать и разгромить их». Эли подчинились и откочевали в степную глушь. Дождавшись этого, Эдиге под благовидным предлогом уехал из ставки гурагана[48] в Дешт (Ибн Арабшах 1887, с. 59). Вместе с ним скрылся в степях и Тимур-Кутлуг, сказавшись одержимым идеей собирания наследственного удела, захваченного некогда Тохтамышем. Он сговорился с Эдиге и тоже решил не возвращаться к Тимуру, а поселиться подальше от него (Aboul-Ghazi 1871, р. 163, 164; краткие упоминания об этих событиях см. также: Йазди 1972, с. 462; Sami 1937, р. 14).

Думаю, не нужно однозначно воспринимать оставление мангытским беком Тимура как измену. В таком случае владыка Мавераннахра наверняка отобрал бы у сыновей Эдиге иранский город и округ Керман, врученный тому в качестве наместничества «с правом передачи наместничества по наследству». Напротив, Тадж ад-Дин ас-Салмани рассказывает, что сыновья Эдиге еще в 1408 г. (т. е. уже после смерти Тимура в 1405 г.) управляли Керманом и даже убили интриговавшего против них внука Тимура, мирзу Абу Бекра б. Миран-шаха. Имен этих наместников Салмани не называет (Салмани 1997, с. 90, 91, 98). Может быть, Эдиге не бежал из Мавераннахра, а привел, подобно Тимур-Кутлугу, какую-то уважительную причину и пообещал вернуться.

Авторы XV–XVI вв. застают эль мангытов, племя Эдиге, как и прочих будущих ногаев, между Яиком и Эмбой. Очевидно, это междуречье и оказалось теми самыми местами, «добираться до которых тяжело и опасно». Предосторожности Эдиге понятны: он опасался карательного похода за обман государя, но верно рассчитал, что Тимур не станет посылать рать на северо-запад, по маршруту похода 1391 г., где джучидские владения были уже разорены им и все мыслимые трофеи захвачены. Повторная экспедиция в опустошенный край казалась невероятной. Так и произошло. Гураган довольно спокойно перенес неожиданное исчезновение соратника, к тому же он был занят подготовкой к завоеванию Ирака. Эдиге, обретавшийся при дворе, наверняка был в курсе дальнейших воинственных планов Тимура и знал, что восточный Дешт в них более не фигурировал. Очутившись среди соплеменников, вне досягаемости армий Мавераннахра, Эдиге смог укрепиться в западноказахстанских степях и положить начало долговечному владению — Мангытскому юрту[49].

Скорее всего его послание было направлено в место компактного проживания мангытов — в северокавказские степи, которым предстояло стать одним из следующих объектов нападения среднеазиатского завоевателя, и Эдиге тоже мог знать об этом. Мангыты откочевали вовремя: в ходе нашествия в октябре 1395 г. ставка Тимура расположилась в низовьях Кубани, а зимовал гураган севернее Терека, на равнинах, прилегающих к Куме (Криштопа 1979, с. 138, 139), т. е. как раз в землях, только что оставленных мангытами. Повинуясь совету своего хитроумного предводителя, его соплеменникам пришлось переправиться через Волгу и уйти на восток (на западе и севере кочевали улусы Тохтамыша и его воинственных сыновей).

В таком случае становятся понятными обвинения отца Идегея, Кутлу-Кыя, адресованные хану Тохтамышу в татарском дастане «Идегей»: «Мой народ убавил ты, Дважды переходить Идиль (Волгу. — В.Т.) Мой народ заставил ты… В бестравные солончаки, В бурые глинистые пески Мой народ отправил ты» (Идегей 1990, с. 14). Действительно, если вспомнить обрисованные нами выше миграции восточных кипчаков, то их элям пришлось форсировать Волгу два раза — при переходе из Средней Азии через Казахстан в Крымский вилайет и оттуда через Северный Кавказ в Западный Казахстан. При этом Тохтамыш в самом деле заслуживал упреков, поскольку был и активным участником династических смут среди Джучидов, из-за которых происходили передвижения народа в степях, и инициатором войны с Тимуром. Второе переселение, из Крыма через Кавказ на Яик, отразилось в фольклоре каракалпаков, выделившихся из Ногайской Орды в конце XVI — начале XVII в. В 1945 г. Т.А. Жданко записала родословие каракалпакских родов бессары и бексиык, где говорится, будто предки их кочевали еще в Крыму, затем перешли Волгу, Яик, а еще позже обосновались в Туркестане (Жданко 1950, с. 128). Истоки некоторых каракалпакских племен, по их преданиям, прослеживаются и на Северном Кавказе, откуда их предки ушли-де на Яик (Толстова, Утемисов 1963а, с. 46–50; Толстова, Утемисов 19636, с. 59–65).

В степях Западного Казахстана эли, подчинявшиеся Эдиге и Тимур-Кутлугу, остались в стороне от второго страшного нашествия чагатаев на Золотую Орду 1395–1396 гг. С 1391 г. и до тех пор о них ничего не было слышно. Около 1396 г.[50] Тимур направил мангытскому предводителю примирительное письмо, но тот отверг возможность возобновления сотрудничества (Клавихо 1990, с. 144).

В последние годы XIV в. на территории Улуса Джучи сформировались по крайней мере четыре автономных владения: в Сарае сидел ставленник Тимура Куйручак; в низовьях Волги, в Хаджи-Тархане, закрепился Тимур-Кутлуг; разгромленный Тохтамыш засел в Крыму; наконец, за Яиком обосновался Эдиге со своими мангытами (Сафаргалиев 1960, с. 174–176).

Мангыты за пределами Мангытского юрта

Намеченный нами путь движения мангытов по Дешт-и Кипчаку не следует представлять в виде поголовного и единодушного предприятия. Части эля могли откалываться от основного массива и селиться самостоятельно или присоединяться к другим владениям. Выше приводились некоторые фольклорные отголоски о миграциях будущих ногаев на северную окраину степей — в Среднее Поволжье, Прикамье, Башкирию. Можно добавить, что, по местным сказаниям, одно из мест расселения рода Эдиге находилось на берегах реки Вятки. В тех местах рассказывают о сыне Эдиге, Габделькотдусе[51], и о Сююмбике — дочери Юсуфа, праправнука Эдиге (Ахметзянов М. 1995, с. 51). Несомненной представляется перекочевка кипчакских элей в земли башкир, хотя установление там мангыто-ногайской гегемонии произошло через столетие— в последней четверти XV в. (Трепавлов 1996, с. 3; Трепавлов 1997в, с. 12, 16, 17). Заметим при этом, что и до массового притока мигрантов из Заволжья отдельные подразделения племени, очевидно, кочевали по Волге. По Мунису, мангыт Сонкор-мирза, проживавший как раз на Волге, в конце ХIII в. помогал хану Тохте в разгроме беклербека Ногая (Bregel 1982, р. 368).

Какая-то часть мангытов, и, видимо, значительная, оставалась в восточном Деште. Есть основания для догадки, что в XIV в. они обитали в междуречье верхнего Тургая и Ишима (История 1993, с. 133). Наверное, это была закрепившаяся в Центральном Казахстане группа переселенцев с юга, из «Бухарии».

Передвижение многочисленных и воинственных кочевников в глубь кипчакских степей должно было вызвать изменения не только в карте расселения тамошних элей, но и в статусе пришельцев в политической структуре левого крыла Джучиева улуса. Некоторые следы поиска такого статуса содержатся в информации Натанзи о карьере Балтычака, отца Эдиге. Беклербек левого крыла Казанчи-бахадур перешел на сторону Тохтамыша, а его пост хан Тимур-Мелик б. Урус доверил Балтычаку (Натанзи 1957, с. 95). Ранг Казанчи-бахадура охарактеризован как «главная опора войска Урус-хана» (Натанзи 1957, с. 422). Такой же опорой стал и Балтычак. Представляется, что его могущество и влияние на новых кочевьях было бы невозможно, не окажись у него солидной поддержки соплеменников, с которой должен был считаться и на которую желал опереться Тимур-Мелик-хан[52]. Преобладание мангытов при дворе левого крыла началось, судя по всему, именно с Балтычака и не раньше, потому что его предшественник на беклербекстве Казанчи-бахадур не принадлежал к мангытам. Йазди описывает одновременное усиление мангытов во владениях Тохтамыша и при этом отделяет от них Казанчи: «Мангытские смутьяны, приближенные к Тохтамыш-хану, а также Казанчи, который убил своего отца, добились расположения его (хана)» (Йазди 1972, с. 386). Скорее всего Эдиге и сам был родом из этой восточной, казахстанской группировки своего племени[53].

Мангыты были раздроблены не только территориально, но и политически. В 1375–76 г. их представитель Кебек входил в дружественное посольство хана Уруса к Тимуру, в то время как другой мангыт, Эдиге, был противником Уруса и скрывался у того же Тимура (Иазди 1972, с. 335; Натанзи 1957, с. 423; Sami 1937, р. 75). Мангыты входили в войско Мухаммеда Шейбани, воевавшего в Южном Казахстане и Мавераннахре в конце XV — начале XVI в. (Бабур 1993, с. 85; Бинаи 1969, с. 111–113).

Магистральной линией исторического развития и миграций предков ногаев в XIV в. являются, конечно, их передвижения по Дешт-и Кипчаку. Но есть отдельные следы и другого, сибирского направления движения. Киргизские предания рассказывают о прародителях народа, Ногое и Шигае, которые изначально обитали на Енисее, затем приняли ислам и вместе с найманами ушли в Среднюю Азию, где в Чуйской долине основали Ногойскую и Шигайскую орды (Кыдырбаева 1980, с. 169). В киргизском эпосе «Манас» Ногойский улус кочует в долинах Таласа и Чу (Валиханов 1961 в, с. 369). Легендарный Ногой не имеет ничего общего ни с беклербеком Ногаем, сыном Татара, ни с Кара-Ногаем, так как родословная этого персонажа содержит имена отнюдь не Джучидов: Ногай, сын Когейкана, сына Тюбейкана, сына Бууракана, сына Бабыркана (Кыдырбаева 1980, с. 170) (впрочем, два последних имени сопоставимы с именами столь же сказочных предводителей ногаев периода их переселения из Крыма на Кавказ — Бора-хана и Батыр-хана (Нарожный 1988, с. 130). В киргизских фольклорных сюжетах, очевидно, отразился период появления предков мангытов в Деште (XIII в.) — может быть, какой-то части монголов-мангутов, еще не подвергшихся кипчакизации.

Все эти данные пока не могут быть подтверждены с помощью надежных источников. А вот присутствие мангытов-ногаев в Западной Сибири оказалось весьма заметным. «Хасса айн» называет в качестве коренных жителей Прииртышья народы «хотан, ногай и кара-кипчак» (Катанов 1903, с. 136, 143, 150). У сибирских татар сохранились тугумы (кланово-патронимические объединения) с наименованиями «ногай» и «мангыт» (Валеев, Томилов 1996, с. 25, 30; Томилов 1995, с. 31, 32, 34). Кипчако-ногайские элементы весьма заметны в лексике тоболо-иртышских подразделений сибирско-татарского народа, а для некоторых из них (как и для части тюменских и тарских татар) этноним «нугай» служит самоназванием. Причем если носители этнического имени «ногай/нугай» могут быть причислены к потомкам позднесредневековых переселенцев, то обладатели этнонима «мангыт» представляют собой реликт гораздо более древних пришельцев. Архаические, домусульманские черты их культуры (см.: Селезнев 1994, с. 78–80) позволяют предположить их появление в Западной Сибири в раннем средневековье — возможно, до XIII в. К реликтам тех времен, может быть, относятся топонимы Мангут в Омской и Читинской областях (см.: Мурзаев 1996, с. 184).

В первой половине 1390-х годов, после дальних миграций, мангыты во главе с Эдиге закрепились в степях Западного Казахстана, в бассейнах Яика и Эмбы[54]. Исторические обстоятельства сложились так, что именно там они смогли утвердиться настолько, что образовали собственное кочевое владение, Юрт. В условиях распада Золотой Орды главным гарантом существования нового Юрта был вождь мангытского эля Эдиге.

Глава 2.

Эпоха Эдиге

Начало истории Юрта

Историческая память ногаев фиксирует начало истории Мангытского юрта (Ногайской Орды) от Эдиге. В Родословцах XVII в., составленных в Москве со слов ногайских информаторов, «Магнит Едигеи князь» трактуется как «начало Орде нагаиской» (Родословная 1851, с. 130; PC, on. 1, д. 84, л. 52). Бий Юсуф в середине XVI в. вспоминал эпоху Эдиге как «началные дни» (Посольские 1995, с. 306).

Средневековые историки тоже отсчитывали историю самостоятельного политического существования ногаев от эпохи Эдиге. Абу-л-Гази видел в образовании Мангытского юрта переход власти от дома Бату к мангытам (Кононов 1958, с. 44), а младшие современники Абу-л-Гази, составители родословной князей Юсуповых 1654 г., отразили те события следующим образом: «Взял Эдиги бек взятьем Джанбека царя юрт и учинился на ево месте государем» (Юс., on. 1, д. 1, л. 1), т. е. почти через триста лет после рассматриваемых событий усиление Эдиге и его Юрта также выглядело как отнятие власти у дома Бату, у хана Джанибека. Думаю, что в последней фигуре могли смешаться отголоски воспоминаний о золотоордынских ханах Джанибеке б. Узбеке (правил в 1342–1357 гг.)[55] и упоминавшемся выше Азиз-Джанибеке (1365–1366). И.Л. Щеглов слышал народное повествование, сообщавшее, будто Эдиге собрал под свою власть «заяицкие орды», которые были охвачены смутой после ханов Озиза и Омурата (Щеглов 1910, с. 66).

Откочевка племен, левого крыла по приказу Эдиге в конце XIV в. настолько укоренилась в историографической традиции, что приблизительная дата этого события (1391 г.) стала чуть ли не официальной. Осенью 1991 г. в Ногайском районе Дагестана торжественно отмечался «юбилей» Ногайской Орды (см., например: Акиев 1991). Мнение о том, будто Эдиге основал Ногайскую Орду, очень распространено и популярно среди современных ногайцев (см. об этом также: Кореняко 1996, с. 31). Немало исследователей придерживаются такой же точки зрения, считая, что после разрыва с Тимуром глава мангытов обособился от Золотой Орды и образовал самостоятельное владение (см., например: Гумилев 1989, с. 673; Кужелева 1960, с. 392; Сафаргалиев 1938, с. 35; Sokol 1981, р. 36)[56]. Другие авторы подходят осторожнее. Так, М.Г. Сафаргалиев, со временем разобравшись в вопросе, уже не утверждал, будто Эдиге в 1390-х годах основал Ногайскую Орду, а считал, что он лишь объявил себя князем Мангытского юрта, на базе которого позднее организовалась Ногайская Орда (Сафаргалиев 1960, с. 158; см. также: Федоров-Давыдов 1973, с. 165).

Я солидарен с мнением (см., например: Абилеев А., Абилеев Е. 1991, с. 9; Егоров 1993, с. 32), что первоначально яицко-эмбинский ареал обитания восточных кипчаков, в том числе мангытов, являлся составной частью Золотой Орды, автономным образованием внутри Улуса Джучи, а сам Эдиге был вовсе не основателем суверенной степной ногайской державы, а лишь родоначальником мангытского правящего дома. В самом деле, незаметно каких-либо признаков независимости мангытских кочевий в окружении джучидских улусов, но определенная автономия просматривается. Я. Пеленский, по-видимому, резонно предположил, что упоминаемая под 1399 г. в Никоновской летописи и Хронографе 1512 г. «Заяицкая Орда» могла обозначать Мангытский юрт — «политическую организацию ак-мангытов», — который действительно находился за Яиком и обрел большую самостоятельность как раз в то время (Pelensky 1974, р. 160).

П.П. Иванов правильно отметил, что хотя в информации Ибн Араб-шаха приказ Эдиге об откочевке адресован ко всем племенам левого крыла, все-таки в первую очередь он должен был быть обращен к его родному элю, к мангытам (Иванов 1935, с. 25). Надо полагать, не только мангыты стремились отойти подальше от Нижнего Поволжья, Северного Причерноморья и Северного Кавказа, охваченных смутами. Поэтому можно предположить изначальное проживание в Мангытском юрте и других элей.

Но именно мангыты оказались костяком нового образования — как в силу авторитета своего бека, так и по причине многочисленности. О последней говорят многие документы. К примеру, «Казанский летописец» (середина 1560-х годов) сообщает, будто из тридцати (по другим спискам, семидесяти) сыновей Эдиге только у одного младшего сына находилась под началом десятитысячная армия. «Того же ради, — заключает анонимный автор, — прозвашася мангиты силныя, тем и покорятися царю (т. е. хану. — В.Т.) не восхотеша и на Орду Болшую дерзнуша» (История 1903, с. 15, 203)[57]. Абсолютно аналогичная причина усиления Эдиге приводится в османской хронике, фрагменты которой перевел А.Ф. Негри: «Возвысился над ханами по причине многочисленности народа своего и поколения Идику, один из… могущественнейших членов поколения мангут» (Негри 1844, с. 383). Клавихо оценивал силы орды «Едигуя» в двести тысяч всадников (Клавихо 1990, с. 144). Вдали от грозного Тимура племена левого крыла под властью Эдиге смогли оправиться от последствий внутренних усобиц и вражеских нашествий и вскоре стали мощной опорой своему предводителю. О поддержке его племенами Ибн Арабшах пишет: Эдиге «возвел в столице хана, созвал к нему начальников левого крыла и предводителей его (крыла. — В.Т.) племен. Они повиновались и явились к нему, поскольку превосходили силой остальных и не опасались дурного от джагатаев» (т. е. от Тимура) (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

Тем не менее в народной памяти твердо отложилось, что Эдиге первым провозгласил себя бием именно над ногаями (Небольсин 1852, с. 54). О конституировании Юрта уже в эпоху Эдиге говорит такая принципиальная деталь. Несмотря на наличие традиционных джучидских крыльев, подвластное Эдиге население тоже разделилось на два крыла, подчеркивая этим свое автономное существование. К такому выводу подводят слова из грамоты ногайского мирзы Динбая б. Исмаила, доставленной в Москву в августе 1578 г.: «А прадеда нашего Едигея князя карачеи (т. е. подданные. — В.Т.), а словут онсол (т. е. правое и левое крыло. — В.Т.), и многово улуса люди» (НКС, д. 8, л. 240). Сила и организованность нового Юрта были таковы, что он стал прибежищем для мангытов, рассеянных по всему Дешт-и Кипчаку.

Наиболее ярким показателем этого является присутствие там упомянутого выше Исы. Бывший беклербек хана Тохтамыша тоже переселился за Волгу и фактически подчинился своему младшему брату, Эдиге, сохраняя свой высочайший ранг при хане Пуладе (1409–1411), ставленнике Эдиге. В 1409–10 г. Пулад, Эдиге и Иса направили совместное посольство к Шахруху б. Тимуру в Герат. В повествовании Абд ар-Раззака Самарканди об этом посольстве оба, Эдиге и Иса, названы «владыками Дешт-и Кипчака и страны узбеков» (Самарканди 1969, с. 139). Шахрух направил ответную миссию, а через год в столицу Хорасана прибыл уже сам Эдиге. Преемник Тимура отнесся к гостю с севера весьма благосклонно; к тому же тот заявил, что является «рабом и слугой государя (Шахруха. — В.Т.), готовым исполнить все, что ему заблагорассудится повелеть» (Самарканди 1969, с. 152, 157). Еще раньше, в 1398 и 1400 гг., предводитель мангытов присылал примирительные предложения к самому Тимуру (Гийас ад-Дин 1958, с. 69; Йазди 1972, с. 623, 935; Sami 1937, р. 171)[58]. Думаю, активизация отношений с Мавераннахром была вызвана стремлением обезопасить от будущих вторжений с юга не только Улус Джучи, но и непосредственно новый Мангытский юрт, границы которого постепенно приближались к владениям Тимура и Тимуридов.

Основная территория кочевания мангытов, т. е. собственно их Юрт, находилась к востоку от Яика. Расхожим летописным русским эпитетом «Едигея князя» был «заяицкий» (История 1903, с. 14, 212; Сказание 1959, с. 29; см. также: Лызлов 1787, с. 63). М.Г. Сафаргалиев произвел следующий предварительный расчет: в 1411 г. Эдиге, поссорившись с ханом Тимуром б. Тимур-Кутлугом, уехал сперва в Хорезм, а затем в свой улус, располагавшийся в десяти днях пути от Хорезма; англичанин Э. Дженкинсон отмечал, что от Хорезма до ногайской столицы Сарайчука расстояние в десять дней; стало быть, улус Эдиге находился в районе Яика, у города Сарайчука (Сафаргалиев 1960, с. 187). Привязка кочевой экономики к рекам позволяет наметить пределы Мангытского юрта в тот период междуречьем Яика и Эмбы. Резиденцией главы Юрта, естественно, должен был стать Сарайчук — единственный крупный ордынский город в тех местах (возможно, он даже не был разрушен Тимуром). Каракалпакский вариант дастана «Эдиге» передает слова Едигеева сына Нур ад-Дина: «Пропал у меня каурый жеребец… Он из-за Волги и Яика, С черных песков Нура, Из местности народа ногайского» (Беляев 1917, с. 28). Таким образом, предки ногаев считали своей «местностью» степи за Яиком.

Эдиге во главе левого крыла

Эдиге стал практиковать возведение марионеточных ханов и постоянно находился у них в должности беклербека. В нашу задачу не входит освещение его деятельности в этой должности, тем более что она подробно отражена во многих исследованиях. Нас интересует его влияние на дальнейшую судьбу будущих ногаев. Каракалпакский дастан рассказывает, что после ухода Тимура из разгромленной Золотой Орды восвояси Эдиге решил воспользоваться ослаблением разбитого Тохтамыша и продиктовал ему условия раздела сфер влияния: «Отказавшись от незаселенных земель по одной стороне Волги, ты отдай их в мое распоряжение; а кроме того, ты не требуй подати с лиц, ко мне приходящих, а равно и с нищих, вдов и сирот». Хан согласился и подписал договор, который забрал себе Эдиге. Узнав, что на левобережье Волги не нужно платить налогов, измученный войнами народ потянулся во владения беклербека, и вскоре число подданных Тохтамыша уменьшилось вшестеро (Беляев 1917, с. 37)[59]. Со всех сторон сходились туда ордынцы, и, если верить Ибн Арабшаху, юрт Эдиге наполнился «вереницами множеств людей» (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

По-видимому, хан даровал Эдиге тархан (налоговый иммунитет) и фактически вывел из-под своей юрисдикции. Это произошло, очевидно, в 1396 или 1397 г. Именно тогда Эдиге сумел добиться для себя чрезвычайных льгот, а его власть распространилась на все восточные территории Улуса Джучи (отчего и возникла необходимость налаживания связей с Мавераннахром)[60]. Он был заинтересован в увеличении числа подданных и заселении подвластной ему территории. Этим стремлением скорее всего и объяснялся его знаменитый запрет на продажу детей в рабство на чужбину, что сразу было замечено на работорговых рынках Сирии и Египта (Макризи 1884, с. 474)[61]. Какой-то отголосок экономических мероприятий Эдиге в степях можно, наверное, видеть в татарском варианте эпоса о нем: «У Барака, что был знаменит, Я забрал таможенный мыт», — говорит главный персонаж сыну (Идегей 1990, с. 207). Барак б. Куйручак имел улус в восточном Дешт-и Кипчаке и очень усилился в 1420-х годах, а до тех пор смирно кочевал где-то за Яиком и, судя по цитированному дастану, вынужден был пожертвовать своей хозяйственной автономией в пользу могущественного беклербека.

Через четыре года, повествует каракалпакский дастан, мангытская армия под предлогом наказания ханских подданных, похитивших лошадей, форсировала Волгу, напала на Тохтамыша и свергла его. Сын Эдиге, Нурадил (Нур ад-Дин), убил его (Беляев 1917, с. 38, 39)[62]. Это яркое событие позднее заслонило в памяти народа мирный договор о тарханстве, и ногаи XVII в. считали, будто Эдиге добыл себе Поволжье мечом: «Предки наши, праотец Идигии князь, с Токтамышем князем о Волге воину вели. И Волгу праотец наш Идигии князь у Тахтамыша князя взял войною» (ИКС, 1626, д. 2, л. 159[63] — грамота 1626 г. мирзы Кара Кель-Мухаммеда б. Ураз-Мухаммеда). Русские и восточные хроники не содержат упоминаний о данном соглашении, а Ибн Арабшах представляет отношения двух правителей как череду вооруженных конфликтов (Ибн Арабшах 1887, с. 61, 62). Но существование подобного разделения власти и территории косвенно подтверждается еще и территориальными претензиями ногайских мирз к России после завоевания ею Астраханского ханства. В 1562 г. бий Ногайской Орды Исмаил перечислял местности и острова на Волге и ее рукаве Бузане, которые некогда «досталися прародителям моим, великому князю (т. е. беклербеку Эдиге.—В.Т.) и Нурадыну мирзе» (НКС, д. 6, л. 56 об.–57, 81–81 об.).

Таким образом, в первые же годы самостоятельного правления Эдиге над мангытами границы их Юрта продвинулись к западу, вплотную к Волге. «А отца (т. е. предка. — В.Т.) моего юрт был по трем рекам: по Волге да по Яику, да по Емь (Эмбе. — В.Т.) реке», — писал Исмаил в 1560 г. (НКС, д. 5, л. 167–167 об.). Видимо, уже в то время наметилось и географическое разделение мангытских крыльев онсол: правое, западное крыло поступило под начало Нур ад-Дина б. Эдиге, левое располагалось в восточных кочевьях и находилось под формальным главенством самого беклербека. Позднее, когда Ногайская Орда полностью оформилась, как раз имя Нур ад-Дина стало нарицательным для обозначения правителя и военачальника ее правого крыла (Трепавлов 19936, с. 49).

Распределение компетенции между отцом и сыном также зафиксировано в ногайско-русской переписке: «А Волга и Яик — обое то отца (предка. — В.Т.) моево юрт, потому что отец мои князь велики (Эдиге. — В.Т.) на Яике, а другой отец же мне, Нурадин мирза, — на Волге» (НКС, д. 5, л. 129). Интересно, что в отличие от обычно условных межгосударственных рубежей в кочевом мире ногаи помнили детальное расположение удела Нур ад-Дина в лабиринте проток и островов нижней Волги. В грамотах Исмаила 1562 г. неоднократно упоминаются «которые были места досталися прародителям моим, великому князю (Эдиге. — В.Т.) и Нурадыну мирзе: шестьдесят шесть шеломеней до по Бозану реке Караших до Кулеткайыр словет, да Синее море. Те места бывали прародителей моих юрты» (НКС, д. 5, л. 56 об.–57). Через два года новый бий, Дин-Ахмед б. Исмаил, просил Ивана IV передать ногаям «Бузан обе стороны, потому что юрт Нурадын мирзин» (НКС, д. 7, л. 41 об.–42). Похоже, какое-то соглашение хана с беклербеком со скрупулезным разграничением границ влияния по одному из волжских рукавов действительно имело место.

Эдиге во главе ордынской знати

Обширность подвластных кочевий и многолюдность Юрта обеспечили Эдиге высокое положение среди аристократии Джучиева улуса. Усиление мангытов в государстве и при дворе к тому времени уже давно заставило потесниться династическую знать и допустить в свои ряды верхушку мангытского эля. Одним из признаков этого стали брачные союзы семей Чингисидов с кипчакскими выходцами из-за Волги. Эдиге взял в жены дочь (или сестру) Тохтамыша — Джанике, от-которой родился Нур ад-Дин (Валиханов 19046, с. 269; Кадыр Али-бек 1854, с. 158)[64], и сам позднее выдал свою дочь за будущего хана Тимура б. Тимур-Кутлуга, «чтобы этим родством уменьшить недоброжелательные сплетни» (Натанзи 1957, с. 99).

В различных документах можно встретить разные обозначения официальной должности Эдиге: эмир, бек, темник (последнее см.: Самойлович 1918, с. 1112). Принято считать, что он состоял в ранге беклербека (варианты: бек, бий, улуг бек, улу бий), которым наделил его Тимур-Кутлуг, воцарившийся в 1391 г. Об этом говорит Кадыр Али-бек, отмечая, что Тимур-Кутлуг правил в Хаджи-Тархане вместе с Эдиге: «…один был ханом, другой беком» (Кадыр Али-бек 1854, с. 159). Натанзи также пишет, будто после разгрома Тохтамыша Тимуром «султанское достоинство получил Тимур-Кутлуг, а эмирское Идигу» (Натанзи 1957, с. 98). Должность беклербека сохранялась за мангытским сановником и при преемниках Тимур-Кутлуга. Во времена хана Шадибека б. Кутлуга (1400–1407) он титуловался амир ал-умара (это арабский эквивалент беклербека) (Самарканди 1969, с. 179). Правда, в эпосе сказано, что беклербекство было получено им гораздо раньше — из рук то ли Тохтамыша, то ли Тамерлана (Валиханов 1968, с. 492; Идегей 1990, с. 109; Мажитов, Султанова 1994, с. 314). Первая версия весьма вероятна, если вспомнить покладистость Тохтамыша при отарханивании заволжской территории; вторая сомнительна, поскольку Тимур не имел полномочий распределять посты внутри Золотой Орды, да и историки тимуридского круга ни словом не обмолвились о подобном назначении.

Впрочем, арабский историк Шамc ад-Дин ас-Сахави заметил, что Эдиге как глава левого крыла занимал второе место после руководителя правого фланга Текины (что, кстати, находилось в полном соответствии с традиционным кочевым раскладом компетенции правителей— см.: Трепавлов 1993а, с. 87–91), «но (на самом деле) известность и управление принадлежали Идики» (Сахави 1884, с. 553). Именно в левом, т. е. восточном, крыле, менее пострадавшем от вторжений Тимура, сохранялось больше ресурсов и сосредоточилось больше народа. Руководящие полномочия Эдиге на восточных землях выявились задолго до того времени. Мы видели, что уже из походной ставки Тимура в 1391 г. он послал свой приказ об откочевке ко всем элям левого крыла (что к тому же служит аргументом в пользу обретения им беклербекства еще до соправительства с Тимур-Кутлугом). Именно на них он опирался, когда прибирал к рукам управление Золотой Ордой. По Ибн Арабшаху, посадив на престол Тимур-Кутлуга, Эдиге созвал к нему беков левого крыла и предводителей тамошних племен, и те послушно явились (Ибн Арабшах 1887, с. 61).

Восточные авторы единодушны в оценке объема полномочий Эдиге. Он «самостоятельно распоряжался и управлял» в Джучиевом улусе, «занимая должность наместника» (хюкумат) (Salmani 1956, р. 83), являлся «истинным властелином страны Дешта, Сарая и Крыма» (Kurat 1940, р. 18), «владыкой Дешт-и Кипчака и страны узбеков[65]» (Самарканди 1969, с. 139). В источниках подчеркивается, что «дела подданных вершились в соответствии с приказаниями Идику. По своему усмотрению он вручал царствование и лишал его, и никто не смел противиться ему и переступать проведенной им черты» (Ибн Арабшах 1887, с. 62); «один из князей Эдига… обычно назначал и разжаловал царей» (Długosz 1876, р. 527); «Едигей князь… преболши всех князей ординских, иже все царство един держаше и по своей воли царя поставляше» (Книга 1913, с. 450; Патриаршая 1897, с. 206; Симеоновская 1913, с. 156). Иоанн Шильтбергер, наслушавшись рассказов о нем, даже посчитал, что тот занимает особую должность «делателя королей» и в соответствии со своими полномочиями «назначает и низвергает королей, которые во всем от него зависят» (Шильтбергер 1984, с. 34). Неудивительно, что некоторые средневековые хронисты принимали этого беклербека за полновластного государя. На это обратил внимание еще М.Г. Сафаргалиев, заметив, что арабские историки называли его царем (малик) (Сафаргалиев 1960, с. 227; см., например: Айни 1884, с. 531, 532).

Добавим, что в этом с ними были солидарны некоторые османские, армянские и литовские авторы: «Идику-хан», «царь по имени Идик», «Едиг царь» (Девлет-и алиййе 1881, с. 10; Тер-Мкртичян 1985, с. 82; Хроника 1975, с. 76, 80). Концентрированное изложение пределов власти нашего героя содержится у Сахави: «…великий эмир… Идики, распоряжавшийся управлением Сарая и Дешта; султаны при нем носили только имя, но не имели никакого значения. Вот почему некоторые летописцы полагали, что он назывался "государем Дешта"» (Сахави 1884, с. 553).

Русские летописи обычно передают титул верховного эмира как «великий князь» (см., например: История 1903, с. 14, 212; Патриаршая 1897, с. 173; Приселков 1950, с. 468; Софийская 1994, с. 140; Хронограф 1911, с. 425), что явно служит буквальным переводом словосочетания улуг бек (улу бий). В таком случае Эдиге находился на равной иерархической позиции с московскими и литовскими государями того времени. «Великий князь» ордынский по средневековым понятиям должен был пребывать в отношениях «братства», т. е. статусного равноправия, с великими князьями московским и литовским. Действительно, потомки Эдиге и в конце XV, и в середине XVI в. напоминали российским адресатам о том, что «прадед наш Едигеи князь» с правителями Москвы пребывал «в дружбе и братстве» (Посольская 1984, с. 28; Посольские 1995, с. 306).

На самом же деле отношения эти были, очевидно, сложнее. Авторитет и могущество Эдиге за годы его беклербекства достигли такой степени, что он стал считаться патриархом ордынской кочевой знати. Относиться к христианским данникам как к ровне уже казалось ему недостойным и неприличным. В 1537 г. ногайские мирзы вспоминали в послании Ивану IV: «Отец (т. е. предок. — В.Т.) наш Идиги князь с твоим отцем, с великим князем Иваном, — один был как отец наш, а другой был как сын» (Посольские 1995, с. 203). Конечно, в данную фразу вкралась явная путаница (Иван III взошел на престол через сорок два года после гибели Эдиге), но норма отношений воссоздана верно. В начале XV в. Эдиге Василия I «любяше… и в сына его имаше себе»; «Едигей же иногда зовый отцем великому князю Василью Дмитриевичу» (Татищев 1965, с. 211, 212). Видимо, такой же подход предлагался беклербеком и литовскому Витовту на переговорах во время баталии на Ворскле 1399 г., когда ордынский вельможа уговаривал господаря признать себя сыном Эдиге и выплачивать ежегодную дань (Патриаршая 1897, с. 173), причем Эдиге обосновывал свое предложение разницей в возрасте («яз есмь стар перед тобою, а ты млад передо мною»). Может быть, преклонные годы улуг бека сказывались также и на характере его контактов с соседними государями. Во всяком случае, в русских источниках попадается его эпитет «Едегеи Старый» (История 1903, с. 14, 212). Можно предположить, что как раз этим объясняется его обращение к великому князю московскому без всякого титула, «по-семейному» («от Едегея поклон ко Василью» — СГГД, ч. 2, с. 16), что было характерно только для ханских посланий, как верно указал А.П. Григорьев (Григорьев А. 1988, с. 66)[66].

Совсем другое отношение у Эдиге было к Тимуру и его потомкам, Абу Бекру б. Мираншаху и Шахруху. Мы уже видели выше, что он рекомендовался перед последним как его «раб и слуга», а позднее выдал дочь за сына Шахруха, Мухаммед-Джуки (Самарканди 1969, с. 157; Сафаргалиев 1960, с. 187).

Эдиге самостоятельно сносился с иностранными государями, но это служило скорее показателем его всевластия в Золотой Орде, чем аргументом в пользу автономии Мангытского юрта того времени. Ведь, несмотря на тарханные льготы и фактическую независимость от бессильных ханов, район обитания мангытов формально продолжал входить в Улус Джучи и причислялся к его левому крылу (Кок-Орде).

Беклербек не смог удержать власть. После ссоры с одним из своих ставленников, проживания в Хорезме и скитаний по восточным степям он в 1419 г. в районе Сарайчука подвергся нападению войска хана Кадыр-Берди б. Тохтамыша и погиб[67]. Но его прошлое могущество имело решающее значение для формирования особого статуса мангытов в татарских ханствах XV–XVI вв.

Память об Эдиге долго сохранялась у кочевников Дешт-и Кипчака. Гора Идигетау в хребте Улутау (Центральный Казахстан), где, по преданию, похоронен знаменитый правитель, была увенчана обо (каменной насыпью), там совершались моления и жертвоприношения в его честь (Валиханов 1961д, с. 121; Жирмунский 1974, с. 374; Маргулан 1940, с. 97; Потанин 1897, с. 314). Сначала он почитался как образец мудрости и благочестия, его изречения цитировались наравне с классическими стихами (см.: Утемиш-Хаджи 1992, с. 99). Затем этот образ оказался по-настоящему сакрализован, и Эдиге превратился в святого героя древности для казахов, а каракалпаки чтили его еще и как покровителя лошадей (Валиханов 1904а, с. 224; Валиханов 1968, с. 491, 492; Камалов 1993, с. 132). Сами же ногаи характеризовали родоначальника своих биев следующим образом: «Сего света держава на великих местех, счастливой осподарь, умной как Бюрека[68], ум ся о него родил, вере надежа, людем подпора, Богом возлюблен, а от людей почтен, над судьями судья, а великие люди слову его были ради, иных осподарей вернее был и салтанов — Едигеи князь» (грамота Мусы-бия Ивану III — Посольская 1984, с. 39).

Эдиге и Нур ад-Дин

Занимая должность беклербека, Эдиге управлял всеми государственными делами Золотой Орды. Непосредственно Мангытский юрт он, судя по всему, доверил сыновьям, из которых ближайшим его соратником в разных источниках выступает Нур ад-Дин. В некоторых версиях дастана «Эдиге» говорится, что Нур ад-Дин («Нурадил») возглавил Юрт после смерти отца (Ананьев 1900, с. 16; Валиханов 19046, с. 229; Диваев 1896, с. 32)[69]. То же утверждение встречается и в научной литературе, причем иногда даже называются, без всяких ссылок на источники, даты правления Нур ад-Дина: 1426–1440 гг. (История 1993, с. 182; Кочекаев 1988, с. 19; Очерки 1953, с. 465; Очерки 1967, с. 143; Сафаргалиев 1960, с. 228). Но сыновья Эдиге, которых средневековые авторы после его гибели в 1419 г. помещали во главе Юрта, — это Мансур и Гази (см. следующую главу). Значит, правление Нур ад-Дина с большей вероятностью следует отнести ко времени, когда был жив его отец. Именно на склоне лет Эдиге между ними разразился конфликт.

Об этом конфликте сохранились противоречивые и лаконичные сведения. В татарском варианте эпоса об Эдиге повествуется, будто когда Эдиге возвел на трон хана Шадибека (1400 г.), произошла его ссора с Нур ад-Дином. Беклербек разгневался и изгнал мирзу. Тот, превратившись в изгоя-«казака»[70], был вынужден скитаться по степям от Сыгнака до Хаджи-Тархана (Идегей 1990, с. 200, 201). Противоположная трактовка данной коллизии приводится в компиляции Л. Лянгле: Эдиге сместил хана Пулада (1410 г.) и возвел Тимура — вопреки совету сыновей, в том числе Нур ад-Дина, воцариться самому или же доверить престол Нур ад-Дину. Встретив отказ, последний начал войну с отцом. Чтобы не доводить дело до кровавой развязки, беклербек удалился в Хорезм. Тронутый такой терпимостью, Нур ад-Дин настоял на его возвращении (Langles 1802, р. 386, 387). Очевидно, какая-то историческая основа под этими известиями имеется. Русская летопись тоже связывает отъезд Эдиге из Орды с воцарением Тимура (Патриаршая 1897, с. 215).

Во всяком случае, ногайский фольклор сохранил память о периоде самостоятельного правления Нур ад-Дина, точнее, его соправительства с ханом Кадыр-Берди б. Тохтамышем (царствовал в 1412–1419 гг.). Ногайские сказания гласят, что после длительной вооруженной борьбы Кадыр-Берди и Нур ад-Дин помирились и заключили соглашение, о котором уже упоминалось выше: мирза признал в сыне Тохтамыша «единственного хана Золотой Орды и навсегда отказался от своей независимости, стал верным полководцем своего хана» (Семенов Н. 1895, с. 454).

Однако ногаи запомнили его сотрудничество и с другим монархом, Тимур-Кутлугом (1391–1399). Этот правитель доводился мирзе двоюродным братом по матери; именно в царствование Тимур-Кутлуга его дядя Эдиге и стал общеджучидским беклербеком. В апреле 1538 г. Ивану IV была доставлена грамота ногайского мирзы Хаджи-Мухаммеда б. Мусы: «А вспросишь своих старых старцев, Нурадын мирзины пошлины не ведают ли с Астархани, и ныне б ту пошлину мне дали» (Посольские 1995, с. 208).

В последующем ногаи уже не консультировались насчет финансовых полномочий Нур ад-Дина у русской стороны, а сами рассказывали о них, причем с каждым десятилетием все подробнее.

Август 1560 г., Урус б. Исмаил — Ивану IV: «В Асторохани есть пошлина взимок — караснап словет. Праотцу нашему Нурадын мирзе пожаловал Темир Кутлуев царев сын, в жалованье давывал, и яз о том бью челом» (НКС, д. 5, л. 198–198 об.). Здесь речь идет, видимо, о хане Тимуре б. Тимур-Кутлуге[71] (1410–1412), но позже в подобных документах снова фигурирует Тимур-Кутлуг.

Сентябрь 1577 г., Урус — Ивану IV: «А дет наш Нурадын мирза у Темир Котуя (так. — В.Т.) царя имывал по сороку… тысяч алтын. А жаловал для того, что тем юртам многие от нас прибытки бывали» (ИКС, д. 8, л. 51).

Весна 1587 г., Саид-Ахмед б. Мухаммед — царю Федору Ивановичу: «А при Темирь Котлуе царе бывало Нурадын мирзе жалованье сорок тысяч алтын» (НКС, 1587 г., д. 2, л. 26–27).

Таким образом, выстраивается следующая цепь событий. Эдиге вытребовал у Тохтамыша освобождение от налогов территории к востоку от Волги, где располагались также и владения мангытов. Земли между Яиком и Волгой были переданы в управление Нур ад-Дину. В пользу этого мирзы в годы ханствования Тимур-Кутлуга собиралась подать «караснап» на сумму сорок тысяч алтын. Нур ад-Дин сохранял свой ранг при последующих ханах даже после отъезда отца в Хорезм в 1410 г. Эпос «Эдиге» дагестанских ногайцев добавляет, что после замирения с Нур ад-Дином хан Кадыр-Берди передал ему «в полную собственность степь, орошаемую Тереком и Судаком, и объявил первым полководцем своего ханства» (т. е. беклербеком, главным военачальником) (Семенов Н. 1895, с. 454). Но ни в одном документе Нур ад-Дин не назван беком или князем, он всегда «мирза». Видимо, при наличии хотя и отъехавшего, но живого беклербека Эдиге никто не признал этой инвеституры от Кадыр-Берди. О правлении мирзы в Поволжье и на Северо-Восточном Кавказе сохранилось краткое упоминание в цитированном выше послании Саид-Ахмеда 1587 г.: «Да которые были под ево властью, со всех людей указано было (ханом. — В.Т.) со всякие избы по алтыну, а с ногайских продажных лошадей с лошади по алтыну, с коровы по три денги, с овцы по денге. То было ему (Нур ад-Дину. — В.Т.) жалованье» (НКС, 1587 г., д. 2, л. 27).

Кавказские владения недолго пребывали под сюзеренитетом Нур ад-Дина. Предание, записанное А.О. Рудановским, отмечает, что в годы его правления среди его подданных «начались разные беспокойства и смуты», кавказские ногаи «прогнали своих князей и мурз… не хотевших оставить покровительства Нурадила, и бежали все простолюдины во владение шамхала Тарковского» (Рудановский 1863, № 48, с. 301).

По данным Кадыр Али-бека, Нур ад-Дин умер еще при жизни отца от болезни живота (Усманов М. 1972, с. 83). Эпос приводит более подобающую богатырю причину смерти — от потери крови, когда у мирзы открылись старые раны при возвращении из очередного похода (Семенов Н. 1895, с. 454)[72]. Местом кончины названо «пространство между северным и средним рукавами Терека». Тело-де было захоронено на берегу Волги, а сердце — «на месте, где герой испустил дух. На этом месте был насыпан высокий холм, который и поныне (во второй половине XIX в. — В.Т.) носит название "Могила Нурадила"» (Семенов Н. 1885). Наконец, Абд ал-Гаффар Кырыми сообщает, будто Нур ад-Дин скончался в Туре (т. е. в Юго-Западной Сибири?) и оттуда привезен в Сарайчук для погребения (DeWeese 1994, р. 194). Мы не находим оснований не доверять Кадыр Али-беку и считаем, что Нур ад-Дин умер еще до того, как Эдиге погиб в бою на Яике в 1419 г. Мнение Б. Ишболдина о смерти мирзы в 1422 г. (Ischboldin 1973,  р. 159) не подтверждается ни одним из известных мне источников.

Статус мангытского эля

После смерти Эдиге его сыновья смогли удержать влияние мангытов в Улусе Джучи и монополизировать пост беклербека в татарских ханствах. Основная причина их удачной карьеры, как кажется, — это инерция их великого предшественника. Но авторитет мангытских лидеров был настолько непререкаемым среди других племен, что дело здесь, видимо, не только в конкретной политической ситуации и политическом наследии Эдиге. Среди сотни племен Дешт-и Кипчака именно мангыты сумели добиться приоритетного положения. Остановимся на особенностях их статуса.

В источниках нет единообразия относительно принадлежности мангытов к тому или иному крылу. Мангутские соратники Чингисхана занимали восточную (левую) сторону его кочевий, а в боях сражались на левом фланге войска; после образования империи они составили «тысячи» левого же крыла (Рашид-ад-Дин 19526, с. 272, 273; Erten-ü 1937, р. 136). В Улусе Джучи, как мы выяснили выше, мангыты сначала кочевали в Юго-Восточном Казахстане, т. е. в левом крыле государства, Кок-Орде. Сам Эдиге был «одним из главных эмиров левого крыла у хана Тохтамыша» (Ибн Арабшах 1887, с. 54). И именно к племенам левого крыла был направлен его призыв откочевать подальше от Тимура. Вместе с тем в Бухарском и Касимовском ханствах XVII в. мангытская знать занимала места справа от трона (Бартольд 1964в, с. 391, 395; Кадыр Али-бек 1854, с. 168), что может объясняться трансформацией джучидской государственности в позднем средневековье: уже в Узбекском ханстве XV в. мангыты состояли в правом крыле бывшей Кок-Орды (Ахмедов 1985, с. 39).

Левое крыло традиционно считалось более почетным. Но само по себе вхождение в него не могло давать каких-либо привилегий. Никакими преимуществами перед другими элями не пользовались поначалу и мангыты. Боплан писал о крымских ногаях: «Это племя менее благородно, чем крымские татары» (Боплан 1896, с. 329). Недостаточность их генеалогического «благородства» фиксировалась и на другом краю Дешт-и Кипчака — так, в киргизском эпосе «Манас» говорится: «Став соседями с мангулами, род ногайский стал презренным» (Кыдырбаева 1980, с. 176). Саид-Мухаммед Риза, отмечая происхождение Эдиге из «плохого поколения» (кабиле), называет другую причину негативного отношения к мангытам: «Из-за насильственных действий племени манкут имя Идику было причислено к числу подстрекателей смут и источников бедствий» (Риза 1832, с. 67–68).

Однако среди казахов потомки Эдиге слыли «белой костью» (ак суяк), т. е. аристократией. Знатность рода в то время определялась близостью к Чингисидской династии. Поскольку Едигеев клан не имел к ней никакого отношения, то и объяснение должно было быть другим. В последнем примере словосочетание ак суяк объяснялось буквально: предок Эдиге Баба-Туклес был рожден женщиной, которая забеременела, оттого что попробовала порошок, приготовленный из волшебного черепа (Валиханов 1904а, с. 232; Валиханов 19046, с. 272–273).

Происхождение рода от святого проповедника Ходжа-Ахмеда Ба-ба-Туклеса послужило обоснованием власти мангыто-ногайских биев (так называли беков и беклербеков в восточном Дешт-и Кипчаке). Традиция приписывает формулировку этой легитимности Нур ад-Дину. Когда он убил Тохтамыша и стал править его подданными, те принялись судачить: покойный хан доводился-де потомком Чингисхану, а Нур ад-Дин «не из этого племени». Новый властитель отозвался так: «Я от рождения верил и почитал единого Бога; сам Бог мне всюду покровительствовал; читал я много священных наших книг. А что я не из рода Чингиз-хана, то это меня ничуть не унижает, ибо я из племени славного турецкого богатыря Хочахмат Бабатукла». Народ, выслушав эту речь, успокоился (Ананьев 1900, с. 12)[73]. Баба-Туклес считался потомком халифа Абу Бекра, и в мусульманском обществе Золотой Орды XV в. такое обоснование правления, судя по всему, показалось достаточным. В Ногайской Орде данная концепция стала официальной, и мирзы считали свои родословные от эпохи Мухаммеда и первых халифов. «Роспись мурзам ногайским, сколко в Малом Ногае мурз», составленная в августе 1638 г., гласит: «А роду нашему по нынешнои по [7] 146-й (т. е. 1637/38 г. — В.Т.) год ровно тысеча сорок семь лет» (НГ, д. 32, л. 16). Стало быть, начало рода отсчитывалось с 591 г.

Едва ли следует безоговорочно доверять эпосу и приписывать разработку идеологической концепции воинственному интригану Нур ад-Дину, как это делал М.Г. Сафаргалиев (Сафаргалиев 1960, с. 228, 229)[74]. Гораздо более правомерно отнести это ко времени и даже персоне Эдиге, который столкнулся с необходимостью узаконивания своей власти в державе Джучидов, своего господства над Джучидами. Не принадлежа к династической аристократии, беклербек вынужден был искать доводы в пользу своих преимуществ перед ней, а доказывать происхождение от халифа тысячелетней давности легче, чем претендовать на родство с Чингисханом[75]. Однако объявить себя потомком первого халифа было недостаточно для всеобщего признания. Требовалось, во-первых, сделать фигуру Абу Бекра значимой для массы населения Золотой Орды; во-вторых, превратить генеалогическую легенду в орудие сплочения народа вокруг беклербека. Этим целям способствовала активная мусульманизация кипчакского населения, которую Эдиге развернул на подвластных землях[76].

Другим важным средством освящения гегемонии мангытского вождя стала эпизация его облика. Уже в первые десятилетия после смерти Эдиге его личность и биография стали обрастать легендарными подробностями (это заметно уже у Ибн Арабшаха — Жирмунский 1974, с. 377, 378). Эпический ореол основателя мангыто-ногайской бийской династии бросал отсвет и на его потомков. Начал формироваться знаменитый эпический цикл о сорока богатырях. По справедливому мнению Д. Девиза, он воплощал в себе «взгляд на единство, сплоченность и легитимность Ногайской Орды» (DeWeese 1994, р. 518–519).

Мы уже указывали, что мангыты пробились к золотоордынскому трону, оттеснив кунгратов во главе с беклербеком Али. Ибн Арабшах, очевидно слышавший о доминировании кунгратов при дворе, уже после этого переворота причислил Эдиге к ним (Ибн Арабшах 1887, с. 54). Оба племени оказались тесно связаны друг с другом в истории Джучидского государства. А. Вамбери писал о мангытах: «Наряду с кунгратами, они были самые знаменитые родом и храбрейшие между всеми тюркскими племенами, почему Шейбан Мухаммед-хан при своем появлении держал часть их у себя на жалованьи» (Вамбери 1873, с. 116).

Своеобразное партнерство мангытов и кунгратов отразилось в каракалпакском фольклоре. Знаменитый сказитель Бердах в сочинении «Шежире» приводит следующую легенду. Юрт каракалпаков распался из-за усобиц. Для его спасения они решили пригласить Шынгыза (Чингисхана). Представители сорока племенных общин-элей разыскали его и собрались привезти в Каракалпакский юрт на арбе. При строительстве арбы «Хонграт нашел одну оглоблю, Мангыт нашел одну оглоблю. Все остальные деревянные части было поручено найти другим» элям (Жданко 1950, с. 80). Данный сюжет изложен в контексте рассказа информатора о том, что каракалпакский народ делится на два объединения-арыся (букв. «оглобли»).

Образ оглобли как скрепляющей конструкции государства-улуса давно знаком евразийским кочевникам. Известен разговор Чингисхана с его антагонистом Джамухой, когда того, разгромленного, привели к хану. Чингис предложил: «Давай помогать друг другу. Хочу тебя сделать второй оглоблей…» (Сокровенное 1990, с. 169; History 1990, р. 107). Джамухе предлагалось сотрудничество и, может быть, соправительство, и оглобля служила наиболее ярким символом неразрывной совместной деятельности. Такими же «оглоблями», в представлении каракалпаков, являлись в прошлом мангыты и кунграты Дешт-и Кипчака. И недаром хронист Кунгратской династии Хивы Мунис причислил к кунгратам некоторых несомненно мангытских предводителей, чтобы обосновать историческое величие рода своих государей (Bregel 1982).

Сестра Эдиге вышла замуж за хана левого крыла Тимур-Мелика б. У руса, а хан Тимур-Кутлуг б. Тимур-Мелик, следовательно, доводился племянником беклербеку. Эта родственная связь сохранялась в памяти ногайских мирз до середины XVI в., когда сыновья Юсуфа б. Мусы, Юнус и Али, писали в Москву: «А изначала в братстве есмя с государи своими, с Темир Кутлуевыми царевыми детми» (ИКС, д. 4, л. 44–44 об.). Данное утверждение высказано ими для обоснования их неприятия другой линии Джучидов — «Азигиреевых царевых детей», т. е. крымских ханов-Гиреев (ИКС, д. 4, л. 44). Казалось бы, преданность астраханской династии, потомкам Тимур-Кутлуга, логично выводится из прежнего соправительства Тимур-Кутлуга и Эдиге. Но мангытская знать испытывала подобные чувства не только к «Темир Кутлуевым царевым детям». В октябре 1490 г. марионеточный хан-Шибанид Аминек написал Ивану III: «Великого князя дети (т. е. потомки улуг бека Эдиге. — В.Т.) Апас князь, Муса, Ямгурчеи мырза и их дети и братиа царем мя себе держат. С мангыты из старины братья и товарищи есмя. Ямгурчеевы дети — мои дети стоят» (Посольская 1984, с. 33).

Тесный и постоянный контакт с монархами позволил мангытской аристократии узурпировать право выбора кандидатур на ханствование. Концентрированное выражение этой прерогативы содержится в решении мангытского курултая (съезда знати) по поводу возможного возведения на престол Мухаммеда Шейбани в 1470-х годах: «С древних времен до настоящего времени каждый хан, которого провозглашали эмиры мангытов, предоставлял эмирам мангытов волю в государстве» (Бинаи 1969, с. 104).

Глава 3.

Ногаи в ханствах Шибанидов

Сыновья Эдиге в распадающейся Орде

Русские и восточные источники исчисляют количество сыновей Эдиге десятками. Соловецкий список «Казанского летописца» упоминает «семьдесят сынов от тридцати жен»; список Румянцевского музея того же сочинения — «тридцать сынов от девяти жен» (История 1903, с. 15, 213; см. также: Лызлов 1787, с. 63). Ибн Арабшах пишет, будто у знаменитого беклербека «имелось около двадцати сыновей, и все они являлись могущественными государями» (Ибн Арабшах 1887, с. 63). Сам Эдиге в одноименном караногайском дастане говорит о восемнадцати «мирзах-сыновьях моих» (Ногайдынъ 1991, с. 46). Официальные московские родословцы XVII в. знают из них только «Мурадин мурзу да Мансыря князя» (см., например: РГБ, ф. 256, д. 349, л. 278; Родословная 1851, с. 130), т. е. Нур ад-Дина и Мансура. Кадыр Али-бек кроме этих двоих («Нур ад-Дин-мирзы» и «Мансур-бека») называет Касим-мирзу, Саид-Али-мирзу, Киквата, Гази и Науруза (Усманов М. 1972, с. 83). Абд ар-Раззак Самарканди при изложении подробностей отъезда Эдиге в Хорезм после ссоры с ханом Тимуром в 1411 г. упоминает Султан-Махмуда, который находился при отце, и наместника Хорезма Мубарек-Шаха (Самарканди 1969, с. 180–182). В обнаруженной М.И. Ахметзяновым татарской рукописи Абдуллы Ушмави «Югары Ушмы авылы тарихи» сказано, будто на реке Нукрат некогда разразился бой между русскими войсками и Эдиге с его сыном Котышем (Ахметзянов М. 1993, с. 153). Последнее имя — явно татаризированный вариант какого-то тюркского или мусульманского имени (Кутлуг? Кутб ад-Дин?).

В предыдущих главах приводились лаконичные данные и о некоторых других Едигеевичах. В любом случае имен всех их по разным источникам набирается не больше десятка. Степень взаимного старшинства их неизвестна, но если довериться русским родословцам и Кадыр Али-беку, то получается, что первенцем был Нур ад-Дин. Это в целом подтверждается запечатленным в эпосе тесным сотрудничеством его с отцом.

Хотя славу и власть в Джучиевом улусе «делателю королей» принесла опора на мангытов и многоплеменный сонм прочих кипчаков, все же передать свои достижения он намеревался, надо полагать, прежде всего сыновьям. Создавалась почва для выделения потомства Эдиге из общей массы мангытского эля. Признаки этого проявились уже при жизни первых поколений Едигеевичей. При описании сражения Мухаммеда Шейбани с моголами в 1503 г. Мухаммед-Салих в перечне элей и полководцев называет «Эд(и)гу уругу мангыт», т. е. мангытов рода Эдиге, во главе с Хаджи-Гази (Салих 1908, с. 137). Сходное понятие есть в грамоте мирзы Ханбая б. Исмаила Ивану IV (1579 г.), где он обещает доносить на своих сородичей: «А которые Елдегеевы дети (в оригинале, вероятно, «Идигу улы». — В.Т.) учнут тебе на Яше какое лихо делати, и яз, сведав про то, тебе ведомо учиню» (ИКС, д. 9, л. 9.7). Однако осознание единства по происхождению не препятствовало появлению градации различных ветвей огромного клана. В Мангытском юрте у власти утвердилось потомство Нур ад-Дина, в Большой Орде и позднее в Крыму закрепилась линия Мансура (вот чем объясняется учет только этих сыновей Эдиге в русских родословцах). Внуки и правнуки прочих сыновей прибивались к этим двум ветвям рода, и их принадлежность к общему корпусу «Эдигу уругу мангытов» не забывалась. В 1578 г. бий Ногайской Орды (т. е. Нурадинович) Урус просил у царя Ивана Васильевича: «Идигееве ж княжово роду Наурузов княжой сын (т. е. потомок. — В.Т.) Арыслан мырза, и его б еси пожаловал» (ИКС, д. 8, л. 239)[77].

Вообще представление о родстве и старшинстве у средневековых кипчаков — в том числе у ногаев и у главенствовавших среди них мангытов — было абсолютно традиционным для этой части кочевого мира. Титул (в нашем случае — бекство, бийство) переходил, как правило, от умершего носителя его к следующему брату. Третий и более младшие братья уже не имели положения и прав двух первых (Сыроечковский 1940, с. 34, 35). Помимо общетюркского кардаш у ногаев практиковалось обращение младшего брата к старшему ага, агашим, агав и т. п., старшего к младшему — ини (что тоже имеет древнетюркские корни). Дядя по отцу также именовался ага. Дети братьев находились друг с другом в отношениях ага-ини. Родственники до третьего колена включительно и иногда дальше считались близкими — «братьями, разделившими котел» или «отпрысками, разделившими котел» (казан улескен кардашлар, казан улесип шыкканлар). Вот почему все множество ногайских мирз долгое время, до конца XVI в., считалось братьями, дядями и племянниками. Тесное родство распространялось до седьмого поколения, а браки между дальними родичами дозволялись начиная с восьмого, когда, как считалось, прямое родство по отцу уже потеряно (подробнее об этом см.: Гаджиева 1979, с. 17; Керейтов 1982, с. 195).

Ясно, что при такой системе родства дети и внуки Эдиге, куда бы ни забрасывала их судьба в эпоху распада Золотой Орды, ощущали себя единой семьей безотносительно к личным симпатиям или неприязни. В разных ханствах сформировались группы мангытской знати, мощные и влиятельные, окружавшие джучидские престолы по примеру своего великого предка. «Родовым гнездом», отечеством для всех них оставался Мангытский юрт. Но это не дает оснований считать, будто он состоял из нескольких «правящих племен», каждое из которых якобы было представлено в одном из ханств (Shamiloglu 1986, р. 67, 215). Все-таки племя (эль) было одно, и род (уруг) один. Но его члены, осиротевшие в 1419 г., действительно оказались вынуждены заботиться о Юрте и лавировать между джучидскими султанами и огланами.

О событиях, случившихся после смерти Эдиге, известно очень немного. Сохранились малодостоверные, глухие сведения о том, что его сыновья Гази, Науруз и Мансур нашли убежище на Руси, Нур ад-Дин и Кей-Кавад — в «Туране» (Howorth 1965b, р. 1022).

Ахсикенти сообщает об участии Кей-Кавада вместе с ханом Фуладом (т. е. Пуладом) б. Тимур-Меликом и Ямгурчи в борьбе против Тохтамыша и Манаса; причем Фулад будто бы был возведен на трон мангытами Кей-Кавадом и Ямгурчи (Ахсикенти 1960, с. 406, 416). На самом же деле Пулад не являлся даже близким родственником Тимур-Мелика б. Уруса и родословная его такова: Пулад б. Минг-Тимур б. Будакул б. Джучи-буга б. Бахадур б. Шибан б. Джучи (Aboul-Ghazi 1871, р. 183). Мангытский же мирза Ямгурчи б. Ваккас активно действовал во второй половине XV — начале XVI в., т. е. через столетие после Тохтамыша. Манас — не историческая фигура, а эпический герой, но какие-то отголоски участия Кей-Кавада в борьбе сторонников Эдиге с Тохтамышевичами здесь могли отразиться. По Ахсикенти, он утонул в Сырдарье (Ахсикенти 1960, с. 43а)[78], т. е. все-таки на территории «Турана».

Вероятно, где-то в восточном Дешт-и Кипчаке были и улусные кочевья Кей-Кавада, поскольку в XVI в. к востоку от Яика, в Центральном Казахстане, находилось левое крыло Ногайской Орды, военачальник которого носил титул кековат — явно в память о сыне Эдиге (Трепавлов 1991а).

Об этом лице при перечислении потомства Эдиге упоминает и Кадыр Али-бек (Усманов 1972, с. 83). Казахский дастан рассказывает, что «Кейкюват» был «мальчиком от Тохтамышевой стряпки», уцелевшим после разгрома Тохтамыша Эдиге; выросши, «Кейкюват» убил «Нурилая» (Нур ад-Дина), за что сам был умерщвлен Эдиге (Потанин 1897, с. 313). Больше ни в одном из известных мне источников, кроме путаного сочинения Ахсикенти, не говорится об участии этого мирзы в политических событиях XV в. Наверное, он действительно погиб в каких-то степных баталиях, не оставив заметного следа.

Традиция влияния Эдиге была столь сильна, что после его гибели ранг беклербека остался в его семье[79]. Кадыр Али-бек описывает обстоятельства перехода должности таким образом.

Перед сражением с ханом Кадыр-Берди б. Тохтамышем Эдиге заключил на Илеке, притоке Яика, соглашение с огланом Хаджи-Мухаммедом, чей улус находился в Юго-Западной Сибири: «Если Бог поможет осуществить мое дело, то я тебя сделаю ханом». После того как мангытская армия была разгромлена на Яике, а ее предводитель погиб, сын Эдиге, Мансур, сдержал отцовское обещание и способствовал воцарению Хаджи-Мухаммеда, а тот возвел его в достоинство беклербека. «Бий Идику умер. После него его сын Мансур стал бием. Хаджи-Мухаммед-оглана бий Мансур провозгласил ханом. Один ханом, другой бием сделались… Место Идику занял Мансур» (Кадыр Али-бек 1854, с. 155–156). Произошло это не позднее 1421 г. (Сафаргалиев 1960, с. 203). Так власть в восточном Деште была вновь устроена по схеме, сформировавшейся при Эдиге: при зависимом хане-Джучиде состоял мангытский бий.

Реконструкция тех событий весьма осложнена тем, что отображены они в сочинениях, во-первых, поздних, во-вторых, использовавших легендарные сведения. Например, в казахском сказании-джире «Идиге», записанном Ч. Валихановым, советник Кадыр-Берди-хана Кен-Джанбай организовал переговоры между своим государем и Мансуром б. Эдиге; был заключен договор, по которому Мансур становился беклербеком при Кадыр-Берди (Валиханов 1904а, с. 272). А ногайская версия того дастана гласит, что точно такой же пакт этот хан заключил с другим сыном Эдиге — Нур ад-Дином (см. выше). По Абд ал-Гаффару Кырыми, среди приближенных Мансура в самом деле находился мудрый старец-советник Джан-Тимур (Кырыми 1924, с. 85), сопоставимый с Кен-Джанбаем. Но Кадыр-Берди ко времени бийства Мансура уже не было в живых. Кырыми рассказывает, будто после смерти отца Мансур скрылся в «Русском юрте». Затем вернулся на Волгу, где стал бием при хане Гияс ад-Дине б. Шадибеке. Через два года тот умер, и Мансур возвел на трон Кучук-Мухаммеда б. Тимура б. Тимур-Кутлуга. Однако вскоре охладел к своему малолетнему протеже и решил поддержать восточного хана Барака б. Куйручака б. Уруса, вопреки отговорам Джан-Тимура (Кырыми 1924, с. 84, 85).

Этот союз получил неожиданную иллюстрацию в виде башкирского предания, в котором действует «Барак-султан Мансур», живущий в Саранчуке, мангытской «столице» (Башкирские 1960, с. 80). Скорее всего Мансур при Бараке стал беклербеком (бием), так как они вместе ходили воевать с очередным претендентом на престол правого крыла — Улуг-Мухаммедом. Из письма последнего турецкому султану от 14 марта 1428 г. известно, что в 1426 г. войско из восточных степей было разбито, «и мы обратили в бегство Барака и Мансура» (Султанов 1975, с. 54, 282; Kurat 1940, р. 8, 9, 14). Вскоре после этого разгрома между соратниками произошел разрыв. Кадыр Али-бек пишет об убийстве Мансура Бараком (Кадыр Али-бек 1854, с. 156) (видимо, в 1426 или 1427 г.[80]). Предание астраханских татар ногайского происхождения представляет конфликт таким образом: «В то время, когда в Ховарезме властвовал Барак-хан, Мансур-мурза сделал набег на Хиву, где и умер насильственной смертью, будучи ослеплен по повелению Барака» (Небольсин 1852, с. 54). Возможно, здесь отложились слухи о какой-то распре между разбитыми ханом и беклербеком.

Находившиеся при Бараке сыновья Эдиге, Гази и Науруз, тут же бежали на запад к Кучук-Мухаммеду. Вскоре (около 1428 г.[81]) они вернулись с его войском, разгромили и убили Барака, в чем получили помощь бывших под данных Мансура (Кырыми 1924, с. 89, 90; Langles 1802, р. 395). О гибели Барака в войне с «Казы-Новрузом» упоминает и Кадыр Али-бек (Усманов М. 1972, с. 75).

Как видим, мангытская аристократическая традиция не пресеклась: «Эдигу уругу мангыты» постоянно находили правителей, желающих видеть их подле себя в качестве беклербеков. Сразу после описанных событий Гази стал бием Кучук-Мухаммеда, а Науруз — бием царствовавшего одновременно Улуг-Мухаммеда (Shamiloglu 1986, р. 195). Деятельность двух последних продолжалась около десяти лет, пока не начались разногласия — настолько глубокие, что Науруз решил перейти в орду Кучук-Мухаммеда (Гази к тому времени уже не было в живых). Тот сразу же сделал мангытского вельможу своим беклербеком, в каковой должности и застал его в 1438 г. Иосафат Барбаро. Вместе они напали на ставку Улуг-Мухаммеда и свергли его (Барбаро 1971, с. 140–142, 150, 151).

О пребывании Науруза в Поволжье его соплеменники помнили долго. В ногайских грамотах, присланных в Москву в 1562 и 1563 гг., среди местностей на Волге упоминаются «Новрузовское княжое место, Сараи словут», «Новрузов Сараи на берегу Бузана», сама протока Бузан, некогда принадлежавшая Наурузу «от верховья до устья», и др. (ИКС, д. 6, л. 81, 213 об., 214). Дата смерти его неизвестна. Есть лишь небольшой повод для предположения. Русская летопись отметила, что осенью 1440 г. «хан Махмет Большия Орды убил большего своего князя Мансупа, и много татар тогда избиено бысть в Орде» (Патриаршая 1904, с. 30–31). Мансуп — это, конечно, Мансур. Но поскольку он был убит Бараком за тринадцать-четырнадцать лет до этого, то можно полагать, что до летописца дошли вести о казни брата Мансура, «большего князя» (улуг бека) Науруза, вступившего в конфликт с Кучук-Мухаммедом.

Теперь обратимся к территории непосредственно Мангытского юрта между Волгой и Эмбой. Едва ли можно согласиться с мнением М.Г. Сафаргалиева, что «после смерти Барака потомки Едигея окончательно закрепили за собой восточную окраину Золотой Орды» (Сафаргалиев 1938, с. 37). В начале XV в. яицкие степи находились под управлением золотоордынского хана-Шибанида, Пулада, мангытской креатуры. В 1411 г. он был изгнан из Сарая и убит сыном Тохтамыша, Джелал ад-Дином. «После смерти Фулада, — пишет Абу-л-Гази, — два его сына, Ибрахим и Араб-шах, разделив владения отца, жили совместно, кочевали и располагали ставки летом в верховьях Лика, зимой в устье Сыра» (Aboul-Ghazi 1871, р. 183–184). Значит, Шибаниды ежегодно пересекали земли мангытов и, может быть, летовали в них. Хан «Фулад» призывал мангытских мирз к себе на Лик (не в Сарайчук ли?) (Ахсикенти 1960, с. 426). Следовательно, область Мангытского юрта все еще считалась составной частью ханства левого крыла, и Джучиды беспрепятственно включали ее в сферу своих сезонных передвижений. Сарайчук позднее рассматривался и как владение хана Кучук-Мухаммеда. В 1428 г. он и Гази б. Эдиге в награду за помощь в борьбе против Барака даровали пост даруги (наместника) Сарайчука некоему Айиасу (Кырыми 1924, с. 90, 94; Shamiloglu 1986, р. 195).

Получается, что западные владения Кок-Орды обладали уже как бы двойным сюзеренитетом — Чингисидским и мангытским. Почти все прочие улусы заволжского Дешта имели во главе потомков Чингисхана: Джумадук б. Суфи кочевал между реками Сарысу и Эмбой; Махмуд-Ходжа б. Каганбек (может быть, это упоминавшийся выше ставленник Мансура Хаджи-Мухаммед) — между Тоболом и Ишимом; Мустафа б. Муса — по левому берегу Атбасара, правого притока Ишима; Девлет-Шейх б. Ибрагим — по левому берегу Иртыша до впадения в него Тобола. Все перечисленные лица принадлежали к дому Шибана б. Джучи. Кроме того, на северо-восточной окраине государства находилось владение эля баркут во главе с беками Адабом и Кебеком (данные Махмуда б. Эмир-Вали и Масуда Кухистани — см.: Ахмедов 1965, с. 42–44).

Население Мангытского юрта к концу первой четверти XV в. осталось почти не затронутым смутами и стычками между ханами. Единственное крупное потрясение, отраженное в источниках, — это неудачная попытка хана Барака переселить в глубь степей улусы его сподвижника, а затем противника Мансура б. Эдиге (Кырыми 1924, с. 87, 88). Уже говорилось, что одним из участников низвержения Барака был Гази б. Эдиге. Кадыр Али-бек слышал о нем как о главе мангытов после Эдиге и Мансура (Усманов М. 1972, с. 83).

Кухистани и Кипчакхан раскрывают некоторые обстоятельства его автономного правления. Гази, «по примеру своего отца, стал предводителем народа и племени и привел под десницу своего господства аймак и племена». Видимо, он проявил себя как достаточно самовластный правитель, что вызвало недовольство кочевой аристократии, уже отвыкшей от жесткой единоличной власти. Бий «удлинил руки притеснения», «протянул руку угнетения и насилия, ступил из круга справедливости и сошел с широкой дороги милосердия» (Кухистани 1969, с. 141; Кипчакхан 1969, с. 390). Думаю, в то время, т. е. в последние месяцы жизни, Гази состоял беклербеком у хана Джумадука, улус которого был ближайшим к Мангытскому юрту.

Долгое время мирза был неразлучен со своим братом Наурузом, и во многих источниках даже применяется совместное написание их имен «Гази-Науруз», т. е. поздние авторы принимали их за одного человека. Но Науруз закрепился при дворе Кучук-Мухаммеда, с которым Гази сначала тоже имел тесный контакт. Поэтому в 1428 г. Гази пришлось искать другого покровителя или скорее объект для покровительства. Во всяком случае, именно к Джумадуку апеллировали сановники, возмущенные самовластием Гази. Бий был убит мятежниками. По версии Кухистани, убийцы утвердились в ханской ставке «в ряду великих эмиров и слуг высокопоставленного хана» — надо полагать, заменив при дворе Гази. Джумадук боялся своих новых, агрессивных советников и не оказывал им должных знаков внимания. Обиженные беки оставили его и присоединились к царевичу-оглану Абу-л-Хайру б. Девлет-Шейху (Кухистани 1969, с. 141).

Кипчакхан излагает эту историю по-другому. Гази погиб в результате сговора кочевой знати с Абу-л-Хайром. Разгневанный убийством своего беклербека, Джумадук выступил в поход против Абу-л-Хайра, который тоже считался его подданным, но в сражении с ним погиб. Абу-л-Хайр как «хан-победитель прибыл в основной юрт» (Кипчак-хан 1969, с. 390)[82].

Таким образом, во второй половине 1420-х годов Мангытский юрт стал превращаться в значительную, хотя пока и не самостоятельную силу. Так же как и в западных улусах, заволжские мангытские бии сумели сохранить за своей семьей ранг беклербека. После кончины Эдиге почти все известные нам его сыновья занимали эту должность при различных сюзеренах: Мансур — при Хаджи-Мухаммеде или же, по другой версии, Гияс ад-Дине, Кучук-Мухаммеде и Бараке; Науруз — при Улуг-Мухаммеде и Кучук-Мухаммеде; Кей-Кавад — при Пуладе; Гази — при Кучук-Мухаммеде и Джумадуке. Некоторые из перечисленных монархов являлись мангытскими ставленниками. Однако из-за формальной зависимости от ханов Кок-Орды Мангытский юрт не мог служить базой для всех этих беклербеков. На яицкие улусы имели возможность опираться только те сыновья Эдиге, которые обосновались к востоку от Волги.