Цвет жизни

Ему подали сразу же другой. Но капризный новичок забраковал и этот:

– Мне не кирпичи тесать.

Кто-то кинулся в инструментальную.

– Ручку подлиннее выбери, – бросили ему вслед.

Глядя на молоток с аршинной рукояткой, Ранцев снова растянул улыбку во все лицо.

– Ну вот, этот слесарный, – сказал он.

Плюнув в ладонь, он взялся за самый конец ручки и, описав в воздухе окружность, ударил по зубилу. Вторая окружность возросла в два раза. От третьего удара зубило въелось в железо, а рты зрителей раскрылись от удивления. У многих показались зубы, сильно похожие на сработанные шестерни. Но тут случилось самое неожиданное: молоток затанцевал на зубиле. Ни один артист, играющий на консервных банках и ложках, не выведет такой дробящей трели, какую вывел Ранцев молотком на зубиле.

Илья Макарович Козин вытащил было шепотку табаку, но рука так и замерла под носом.

– Вот так стерва, – шепотом проговорил он, – как рубит!

Ранцев медленно оглянул кружок зрителей и, тряхнув шевелюрой, закинул ее назад. Снова принялся рубить. Тремя последними ударами он сорвал головку с болта. Она отлетела выше защитной решетки и звякнула о стекло. Боек молотка, сорвавшись с зубила, ударил в руку. Зубило выпало. Ранцев застонал. Большой палец моментально покрылся кровью.

– Проводите его в скорую помощь! – крикнул кто-то.

– Дайте-ка я сама перевяжу вам руку.

Ранцев поднял глаза. Перед ним стояла девушка, точно безусый паренек, в брюках, в чеплашке. Лицо ее было белое, словно припудренное, а глаза, брови и волосы смолисто-черные, точно крашеные. В руках она держала коробку с домашней аптечкой.

– Дайте бинт, я перевяжу сам.

– Нельзя, у вас грязные руки.

– Но у вас они не чище моих.

Руки девушки были действительно не чище. Они были в масле, как и у него.

– Зато я – медик.

– Ну, ладно.

Девушка обильно полила ссадину йодом и, глядя в упор на Ранцева, спросила:

– Вам, конечно, не больно?

Он со смехом ответил:

– Нет!

– То-то же.

Глаза их опять встретились, и Ранцеву показалось, что в щелочках ее глаз мелькнули хорошие тени. Стало весело.

– Если не разболится – завтра выходи на работу, – сказал мастер и отошел.

Слесари, что стояли кругом, подошли ближе. Банка с табаком, которая является лучшим цементом всякого знакомства, обошла круг. Когда все задымили, стали задавать обычные вопросы: где работал, когда, сколько получал?

Ранцев отвечал коротко. Вот задрожали окна от мощного заводского гудка. Вместе с другими пошел домой и Ранцев. Двигался медленно, точно обдумывая каждый свой шаг. При переменах в жизни Ранцев любил покопаться в архиве прошлого. Оно бежало, точно в кино по экрану, то вспыхивая яркими красками, то заволакиваясь туманом. Повернул в проходные ворота. Вместе с ним шли рабочие, густо, как на демонстрации, взбивая облака пыли. И совершенно неожиданно чья-то рука вдруг крепко ударила его по плечу. Ранцев испуганно обернулся. На него смотрело смеющееся лицо чернявого парня. Тонкий большой нос разгораживал его лицо.

Ранцев где-то видел это лицо, но где? Рядом с парнем та девушка в чеплашке. «Медик» была уже в юбке.

Глядя на Ранцева, она смеялась, показывая словно выточенные из мела рядки зубов.

– Ну, как дела? Как поживаешь, Кирилл? – спросил парень.

– А ты откуда знаешь меня?

– Знаю давно. Я видел, как ты пробу сдавал. Рубишь артистически. Только на руку зачем осерчал? Познакомьтесь, – предложил парень.

Девушка перестала смеяться и серьезно, тревожась, сказала:

– Ольга. Да мы уже знакомы. Болит рука?

– Уже нет.

– Так и не узнаешь меня? – допрашивал парень.

Ранцев напрягал память, старался припомнить, где это они встречались с этим чернявым человеком, но так и не вспомнил:

– Нет.

– Дырявая у тебя память, вот что. Приходи сегодня в семь часов в садик. Там будет вечер изобретателей. Лишний билет у меня есть. Возьми. Может быть, на вечере вспомнишь.

– Значит, придете? Я тоже буду. – Девушка смотрела на него так, точно просила прийти.

Вечер. Аллеи сада политы водой. Воздух пропитался прохладой. Играет музыка. Ранцев пришел рано. Он несколько раз измерил окружность сада. На нем черный костюм. Медные волосы искрятся. Полуботинки, под цвет волос, отсвечивают, мягко поскрипывают. Разглядывая встречных, ловя на себе любопытные взгляды девушек, он видел, как вышли из боковой аллеи чернявый парень с «медиком».

– А мы думали, вы не придете! – обрадованно сказала она.

– Не мы, а ты. Я был уверен, что Кирилл придет, – заявил парень.

«Он знает меня, но кто же он?» – метался в Кирилловой голове вопрос. И вдруг, точно во время грозы молния осветила окрестности, в памяти вспыхнула картина из детства. Теперь ярко освещенный стоял этот чернявый парень.

– Антон!

– Он самый, который распинал тебя. Не ожидал встретить?

– Как это «распинал»? – тревожно спросила девушка.

– Э-э-э, история длинная. Кирилл как-нибудь расскажет тебе. Лицо Ранцева покрылось пепельным цветом. Он смотрел на Антона широко раскрытыми глазами, но видел другого Антона. Там, в деревне.

Через двор от Ранцевых у попа Сергея был большой сад. Деревья обвисали крупными грушами, румяными яблоками. Сладкие, они таяли во рту. Иногда Кирилл, забывая порку, которой его угощали в этом саду, пробирался туда. Однажды он пробрался к плетню со стороны луга. По краям сада росли высокие ветлы, кусты акаций, а дальше – яблоки, груши, сладкие, сочные. Сердце билось колотушкой. Чуть-чуть шуршал в ветлах ветерок. Кирилл прополз в сад. Ни души. Вот она, самая лучшая яблоня. Белые сахарные яблоки можно достать рукой. А голова кружится. Это от страха. Пазуха быстро оказалась наполненной, и Кирилл уже бросился было наутек, как вдруг удар палкой точно переломил поясницу, а четыре цепких руки потянули его обратно в сад. Тяжелые яблоки высыпались из-за рубахи.

Попович и Антон, поповский батрак, повалили Кирилла и впились в него, как собаки в пойманного зайца. Но Кирилл не хотел сдаваться. Если жизнь не научила его нападать, то он знал, как надо защищаться. Извиваясь под ними, он кусался, но за каждый укус он получал удары, силу которых можно было сравнивать лишь с ударами железных молотков. Его решили превратить в мясную котлетку. И когда все лицо было вымазано в крови, а рот был забит землей, попович скомандовал: «Распять!»

Кириллу завязали лицо женским фартуком и поволокли к высокой груше. Привязав к рукам веревку, перекинули концы ее за сучки. Кирилл пробовал сопротивляться, но было поздно. Веревки тянули вверх, врезываясь в тело. Повиснув в воздухе, он потерял сознание. А попович с Антоном, стянув с него штаны, стегали по голому заду. Кирилл уже не чувствовал жгучей боли и не слышал, как, харкая в лицо, попович хрипел:

– «Мефодий», прореки, кто в тебя плюнул.

Три месяца он вылежал после распятия…

– Знаешь, Кирилл, – говорил Горский, а руки беспокойно мяли газету, – забыть этот случай, конечно, нельзя. И друзьями мы, видно, не будем. Но я хотел бы сказать, как это вышло…

– Когда переезжаешь на новую квартиру, то на старой оставляешь все барахло. Мы, Антон, должны быть товарищами.

– Если так – то спасибо.

По саду уже второй раз рассыпалась дробь электрического звонка.

– Пойдемте! А то вы к покойникам подбираетесь, – сказала Ольга.

Помещение летнего театра гудело от голосов. Стены кричали яркими лозунгами. Оратор стоял за столом, точно врытый столб. Слушать его было так же приятно, как жужжащую под ухом пчелу. Наконец, раздался радостный гулкий вздох: докладчик кончил. Он говорил сорок минут. После доклада приступили к раздаче премий. Председатель вызывал на эстраду одного за другим героев вечера и рассказывал об их изобретениях. Под оркестр, под гром аплодисментов вручали премии.

Кирилл был впервые на таком вечере. На гвоздильном заводе, где он раньше работал, тоже существовали ячейки изобретателей, но на них там никто не обращал внимания. Хотя ему не раз уже приходилось вносить предложения, но их теряли там и не рассматривали. А здесь, на «Красном Октябре» – не то. Здесь один за другим выходят на эстраду старые и молодые рабочие-изобретатели, и им дают премии.

За красным столом появился старик.

– Илья Макарович Козин предложил заменить на однобалочных тележках медные троли железными, – объявил председатель.

– У нас сменным мастером работает, – шепнула на ухо Ольга, – более тридцати лет на заводе.

Громом взорвались аплодисменты. Старика знали все. Попав под обстрел любопытных глаз, он растерялся, не зная куда деться. Если бы дело происходило где-нибудь на кране, на завалочной машине, то Илья Макарыч нашел бы выход. А тут… тут было бурное море ревущих голосов. Козина сотрясало, будто через него проходил ток высокого напряжения.

Он тронулся было со сцены. Но решив, что этого нельзя сделать, снова вернулся. Ожидая, когда прекратятся аплодисменты, он вынул табакерку и захватил большую понюшку. Сделал это машинально и от растерянности. Но раз понюшка была в руках, он поднес ее по привычке к ноздрям и сразу же несколько раз чихнул. Аплодисменты раздались еще громче. Старик, махнув рукой, похожей на полено с необрубленными сучками, спрыгнул вниз и скрылся из вида.

Рука Ранцева сама собой залезла в карман. Он вытащил свою записную книжку. Там были занесены его прошлые предложения. На них ему было интересно взглянуть сейчас.

– Похоже, что вы тоже изобретатель? – спросила его весело Ольга, наклоняя голову к записной книжке и разглядывая чертежи.

– Нет! Это так, – сказал Ранцев, пряча книжку.

– Я, товарищи, хочу сказать… Это хорошо. Это хороший вечер, – говорил рабочий с лицом, заросшим волосами. Он зыркал по залу, словно кого-то искал. Шеи у него не было, но несмотря на это голова у него вращалась легко. – Я где-то читал, что изобрести легче, а вот сделать трудно. Может быть, и вправду так, не знаю. Но по-моему, самое трудное – это ходить в БРИЗ.

«Неужели и здесь то же самое?» – подумал Ранцев, слушая рабочего.

– Наши ячейки, как норовистые лошади: не хотят – не везут. А ударишь кнутом – лягаются. Я внес предложение насчет тормоза. Так вот уж три месяца хожу туда: один в отпуску, другой чертеж затерял, третий пошел согласовывать. Не БРИЗ, а кладбище.

Рабочий передохнул и хотел еще что-то добавить, но треск тысячи ладоней заткнул его сердитый рот. Он неумело мотнул головой в знак благодарности и исчез вместе с премией – новым полушубком.

Вслед за стариком на эстраду вылетел Антон.

– За изобретение контроллера для электромашин премируется…

Получив техническую библиотечку и чек на 500 рублей, Антон обратился к публике:

– Товарищи! За последний год благодаря рационализаторским предложениям наш завод получил экономии до двух миллионов рублей. В этом зале собралось до тысячи человек изобретателей. Разве это только пустая цифра? Разве могли организовать такую армию мертвецы, которые сидят в БРИЗе, как это утверждал предыдущий товарищ Назаренко, говоря, что БРИЗ – это кладбище? В семье не без урода. Но нельзя же, товарищ Назаренко, чернить всю организацию. Нельзя так рассуждать. Организация изобретателей растет не по часам, а по минутам. Лозунг – «Каждый ударник должен стать изобретателем» в основном у нас почти выполнен. И мы теперь говорим: не в год, не в месяц, не в декаду, а каждый день ударник должен давать рационализаторские предложения. Чем больше будет работать наша голова, тем меньше будут уставать руки, тем больше и лучшего качества дадим мы сталь.

Кирилл весь ушел в слух. Он жадно глотал слова Антона. Глаза его возбужденно горели.

Третья смена. Мастерская почти пуста. В том углу, где находится инструментальная, группа электриков расположилась на чем попало. Они только что вернулись из цеха с ремонта завалочной машины. Их лица, точно карикатуры, размалеваны мазутом. Черными, как смола, пальцами заворачивают они табак и с наслаждением покуривают. Над ними висят грушевидные тысячеваттные лампы. Они слепят глаза, как раскаленные до молочного цвета куски металла. В квадраты окон глядит черный грохочущий мрак. Это ревет мартеновский цех. Он будит уснувшую землю.

– Я говорил, что щетки стоят неправильно и угли нужны другие, – ругал слесарь Лебедев монтера.

Губастый Рудольф, монтер с мясистым носом, оправдывался. Он только что задержал машину в ремонте на полчаса.

– Искрить мотор может и от перегрузки.

– А я говорю, что все дело в щетках. По-твоему, какие надо было угли ставить, медные?

– Да.

– Давай спорить! Идем к Илье Макарычу, спросим!

– Идем.

Все поднялись и двинулись к конторке.

Илья Макарович сидел за столом, точно за баррикадой. Выслушав Лебедева и Рудольфа, он достал из кармана спецовки пузырек, насыпал на левую ладонь бугорок табака. Делал он это медленно, обдумывая свой ответ. А когда втянул в ноздри табак, то и без того сморщенное лицо превратилось в сплошные складки. Вместе с чихом мастера завизжал телефон. Девушка в чеплашке плотно прижала трубку к уху. И вдруг как вскрикнет, точно прислонилась к раскаленному железу:

– Второй стотонный с планкой стоит!

Эта фраза встревожила всех. Через две минуты печевые и сталевары видели, как вдоль мартена с инструментом в руках пронеслись слесари, монтеры, электрики. Прогремели кованые сапоги по железной лестнице. Под самой крышей над печами электрики перелетели в мартен и стаей черных птиц осели на стотонном кране. Кран напоминал железнодорожный мост, перекинутый через реку. Двумя лапами – толстыми крючками – он держал ковш с расплавленным металлом. Ковш походил на нефтяную железнодорожную цистерну. Внизу бегали люди, как беспокойные муравьи, у которых засыпали вход в гнездо. Люди отчаянно кричали, размахивали руками. Но вверху не обращали внимания на эти крики. Там тоже понимали, что двадцать-тридцать минут – и плавка в ковше застынет, застынут семьдесят тонн стали.

– В чем дело? – крикнул Рудольф.

– Каретка не работает, – прилетел ответ из кабинки. Все расползлись по крану. Ольга возилась с горячим мотором.

– Кирилл! Спички! Поскорей!

– Есть.

Спичка вспыхнула и утонула в моторе вместе с рукой. За второй, за третьей загорелась четвертая. И только теперь глаза Ольги что-то увидели. Подняв их на Кирилла, скомандовала:

– К машинисту, за предохранительной проволокой!

Кирилл шагнул в кабинку и, быстро вернувшись, спросил:

– Что с ним?

– Провод перегорел. Подкрепи муфту, болты шатаются, как пьяные. – Красное лицо Ольги обливалось потом. Снизу, от ковша, поднимался раскаленный жар. Он жег лицо, руки, калил спецовку. Щелки глаз, оторвавшись от мотора, сверкнули.