Грибник с нашей заброшки

Лиса Фарова

Грибник с нашей заброшки

Никитка

Моя собака по кличке Альфа, как сумасшедшая, мчит меня за собой по обочине и направляется к березовым посадкам. По пути она успевает пробовать на нюх скошенную кем-то траву, на предмет какой-нибудь живности в ней, вроде мышей. Я гуляю с ней каждый день, но она все ровно не хочет признавать команду «рядом». Альфа помесь хаски и лайки, рыжая, как лиса, а если песню с ней затянуть заунывную, то воет, как стая волков. В данный момент она тащит меня за собой, а я пытаюсь с ней совладать.

– Альфа, фу, нельзя, Альфа, – командую я ей, как можно более жестко, но мой писклявый голос вряд ли кажется ей убедительным. – Рядом, Альфа, – кричу я и бегу за ней, держась за поводок.

Кто кого выгуливает, непонятно. Но если бы не Альфа, у бабушки не было бы шансов выпроводить меня на улицу в эти прекрасные летние вечера.

Меня зовут Никита. Мне одиннадцать лет. Через две недели разведутся мои родители. Может, оно и к лучшему. Я, конечно, люблю и маму, и папу одинаково. По отдельности это замечательные люди: любящие, понимающие, культурные, но вместе они невыносимы. Трудно поверить, что они когда-то любили друг друга, как говорят. Последние три года папины приезды из Москвы мы с братом Артемом ждали, как нечто ужасное. Это однозначно скандал к концу дня, пара разбитых тарелок, телефонов, дверей, мамины слезы и папино успокоительное – бутылка водки. Артем научился не реагировать на эту закономерность, я – нет. Я запираюсь с мамой в комнате и прошу ее не выходить, не говорить с ним, чтобы не было хуже. К папе я подходить боюсь, он меня пугает в такие вечера. Мама говорит, что ему не нужна семья, что он только говорит о том, что ему нужна семья. На самом деле ему в Москве очень хорошо без семьи. Он привык жить так, как ему вздумается. Существует он и то, что ему вздумалось. Мама же здесь, в Саранске, живет так, как считает правильным. Готовит то, что нам нравится, смотрит, что нам нравится, гуляем мы там, где нам нравится. Все у нас хорошо, когда папа на работе. Но проходит месяц, и начинаются мучения. Днем мама на работе, с папой у нас днем все замечательно: мы играем в дарц, шахматы, компьютерные игры, гуляем, готовим – он веселый и озорной папа. Но почему-то вечером папа взрывается. Ему не нравится, как и что мама говорит, как мама смотрит, даже, если ничего плохого не сказано и не сделано. Начинаются взаимные оскорбления, даже порой рукоприкладство.

Настал июнь. Начались каникулы. Нас с Артемом отправили к бабушке с дедушкой в Лямбирь. В Лямбире, на окраине улицы, рядом с полями высится двухэтажный дом Рамаевых. Большой дом из красного кирпича с мансардой. На втором этаже живем мы с Артемом каждые каникулы. Артему исполнилось четырнадцать неделю назад. Он считает себя взрослым крутым парнем, дружит с ребятами старше себя. Меня всегда он поддевает, принижает – поднимает авторитет на моем фоне перед друзьями. Мне обидно. Я терплю.

У меня отношения с друзьями не складываются. Я пытался дружить с мальчишками моего возраста, но они считают меня странным. Может потому, что нечаянно проехал на велосипеде по ноге младшей сестры Рамиля. Правда, нечаянно. Может, потому что, когда играл с мальчишками в футбол в первый раз в жизни, не рассчитал удар и зарядил в лицо Карима футбольным мячом. В общем, они начали избегать меня или задирать, или кидаться в меня землей. Я больше не хожу к ним играть. Мои друзья остались в городе. Там у меня есть один хороший друг – Саня Дудкин. Мы с ним дружим с детского сада. Про нашу дружбу еще садике говорили: «необыкновенная». Нас называли – двое из ларца. Нет Саши – Никитка чуть ли не плачет, нет Никитки – Саша грустит. Но если они оба в саду, держитесь все. Садик на ушах стоял. Наша дружба не кончилась даже, когда Саша переехал через две улицы и пошел в другую школу. Даже когда его родители запретили ему дружить со мной из-за того, что он стал пропускать занятия каратэ. А каратэ он занимался уже три года и занимал места на соревнованиях. Я тоже походил в каратэ, глядя на друга, но моего энтузиазма хватило только на три занятия. Дальше я пристрастился к компьютерным играм: «Brawl Stars», «Free faer», «Call of Duty», « Splinter Cell» – в общем, где можно пострелять, заработать оружие, героев, выполнять разные миссии, которые делают из меня героя. В жизни я ничего не могу. Меня не понимают. Даже мой собственный брат. Я живу в придуманном мире, не хочу выходить на улицу, разговаривать с людьми, доказывать кому-то, что я хороший, что мне обидно, если меня толкнуть или обозвать. Если бы хоть кому-то это было интересно. Брат, бесчувственный эгоист, мама сейчас слишком занята разводом, отец… о, боюсь, он скажет: «А ну, не ной!». Дедушка работает на двух работах: в дневной охране и в ночной – сутки через трое. Бабушка… Моя бабушка до сих пор со мной сюсюкается. Не дай Бог начать с ней говорить по душам. Она половину не дослушает и сунет мне в рот сладкий блинок. Так что по душам я говорю только с Альфой. Она молча выслушает мои попытки заинтересовать публику своим красноречием, как видеоблогер «Сней» или «Юрий Янив», или, как я себя в тайне называю «Никос 2000». Когда подрасту, создам свой канал. Буду выкладывать прохождение игр, добавлять подписчиков, зарабатывать деньги и славу. Тогда я всем докажу, что я не странный, а крутой игрок и разговорчивый веселый пацан. А пока Альфа моя первая «Лайка».

Я играю в «Stand of» по сети с Саней. Из моей комнаты доносятся то радостные возгласы, то отчаянные. То я побеждаю, то меня убивают. Хорошо, что можно начать заново.

За окном семь вечера. Артем на улице со своей компанией. Их, в основном, шесть друзей гуляют. Но бывает, к ним присоединяются пятнадцатилетние девчонки из соседней улицы. Как раз сейчас они проходят мимо нашего высокого металлического забора с громкой зажигательной музыкой из Артеминой колонки. Они идут толпой из десяти человек, весело смеются и даже подпевают. Они опять пошли к заброшкам. Заброшками мы называем заброшенную военную часть времен восьмидесятых – девяностых, когда здесь тренировали летчиков, парашютистов. Тогда часть была действующей, и военные благополучно здесь служили и жили в общежитиях-казармах. Молодежь облюбовала заброшенный район и рушит окончательно когда-то благополучные строения. Я несколько раз проходил мимо этих страшных построек, гуляя с Альфой. Мне было интересно, почему ребята сюда ходят, что видят. Я гуляю там днем, не один – с собакой. Одному как-то страшно. Вообще, территория летом напоминает аллею. Всюду растительность, деревья. За шлагбаумом высится знак «Проезд запрещен», рядом табличка с требованием, не входить в запретную зону. Но асфальтированная дорожка не прекращается, как бы приглашая прогуляться, как в городском парке – не хватает скамеек по сторонам. На протяжении ста метров справа и слева за густой растительностью виднеются эти бедолаги-здания, двухэтажки, обшарпанные, разукрашенные граффити. Внутрь я заходить не решаюсь. Альфа-шалапайка, бесстрашная, как и мой брат, все время тянет меня туда, но мне хватает сил выдернуть ее любопытный нос из широкого бездверного проема. Я не готов еще к подвигам. Да ну! Вдруг все рухнет, или кто-то оттуда выйдет. У меня разорвется сердце, я не экстраверт. Люблю геройствовать в своей комнате.

Я с разочарованием отошел от окна, когда за поворотом увидел их фигуры на темнеющей улице. Весело им, а я сижу тут и в «Stand of» рублюсь целый день. Конечно, бабушка мне мешает периодически и очень настойчиво: то поесть зовет, то попить каждые два часа. Она, наверное, будильник там, на кухне, заводит, чтобы точно не опоздать. Пирожки с мясом, с творогом, повидлом. Я, видите ли, худенький. С моей бабулей я не успеваю ни проголодаться, ни ощутить ход времени. Даже раздражает часто – всякий раз. И ведь не возразишь.

В семь спадает дневная жара, и я выхожу, как по расписанию, на прогулку с Альфиюшечкой, как ее ласково называет бабушка.

Моя бабушка, да и дедушка тоже – татары по национальности. Мама соответственно тоже. Папа – русский, а я – не определился. Артему, как всегда, все равно – он «и нашим, и вашим». В смысле: маме, бабушке, дедушке говорит, что он татарин и по-татарски активно лопочет. А я врать не люблю, татарским не увлекаюсь, говорю, как есть – вырасту и определюсь, чтобы не обидеть никого.

Только показался я с поводком, Альфуша радостно запрыгала – знает, сейчас гулять пойдем. Целый день на цепи, понимаю, я тоже вынужден сидеть на одном месте – дома, в Лямбире.

– Ай ты, бедная, дождалась? – поприветствовал я ее и присел на корточки рядом с ней, дал ей себя всего облизать. – Ну, сидеть, – приказал я, она послушно села. Процедура стандартная: я должен перецепить карабин у нее на ошейнике на поводочное кольцо. Удивительно, на цепи она шелковая, то есть послушная – команды выполняет хитрюга, выслуживается, чтобы не наказали – прогулку не отменили. Стоит только перецепить ее на поводок – эх, гуляй Вася! Ни слышит, ни смотрит, как в последний раз несется, а я за ней – бегу, грожу, злюсь, дергаю за поводок, даже больно рукам, но снова на следующий день иду с ней гулять. Надеясь, что приучится она хорошо себя вести рано или поздно.

За забор, и понеслась.

– Альфа, фу, нельзя! Альфа, рядом! – дерг, дерг ее за поводок, грожу им, она пригибается – получала от меня. Пять секунд – опять забыла и в галоп. Все время торопится к одному и тому же месту на «нашей аллее» – рыть ямку под одним и тем же деревом, справа от дорожки. Что она там ищет? Мышей что ли? Но я рад, если честно, ведь там я могу спокойно постоять, не напрягаясь. Альфа занята. Вокруг слышен писк комаров, жужжание запозднившихся жуков. Где-то в вышине, в кронах деревьев, слышен треск. Наверное, птички укладываются спать, – думаю я. Они встают рано, правильно. Но я никогда не видел здесь птиц. Ни одной даже маленькой птички. Странно.

Стою лицом к обшарпанной заброшке. Не могу к ней спиной – жутко. Компания Артема прошла подальше – к четвертой заброшке, на левой стороне. Они часто там пропадают. Мне Артем запрещает приближаться к «их четвертой ЗБ». Наверное, курят там втихаря, думают, я не догадываюсь, а я знаю, видел у него в портфеле электронную сигарету. По телефону шифруются, «вейп» говорят, а я, как будто не знаю, для чего им этот «вейп». Перед сном парочку-троечку таких из рюкзака вытаскивает и начинает дымить-перепаивать аккумуляторы – из трех одну собирать. Спрашиваю, что делает. Говорит: «Бомбу».

Альфа яростно роет землю под огромной березой. Добралась до корней. Рычит и роет. Я улыбнусь, но неуютно как-то внутри. В метрах трехстах от нас какой-то старик с палкой в сером длинном плаще ищет грибы. Подберезовики, наверное, собирает, сыроежки. Они тут водятся. Повернулся, посмотрел на нас с Альфой, постоял-постоял и вглубь искать пошел. Исчез из поля зрения. Я повернулся вперед. Впереди стоит двухэтажка. В темных широких оконных проемах второго этажа, как будто кто-то за мной наблюдает. Я смотрю с замиранием сердца в пустые черные окна без стёкол. Чего только на ум не идет. Я сам себя накручиваю, понимаю, но ничего не могу с собой поделать. В следующее мгновение на втором этаже послышались шаги, как будто кто-то прошел по стеклам. Я бы успокоил себя тем, что это мне кажется, но Альфа тоже услышала это. Она перестала рыть и уставилась в черные окна, замерев на месте. Напряжение внутри меня нарастало. Я уже засобирался оттуда восвояси, но моя собака рванула в заросли вдоль этой подозрительной заброшки.

– Альфа, – только шикнул я, но она вырвалась от меня и побежала.

Мне ничего не осталось, как последовать за ней. Я нырнул в кусты, увидел, как скрылась за деревом рыжая спина моей собаки. Я к дереву вдоль правого корпуса здания. Куда это я разогнался? – затормозил я себя. Под ногами зазвенели осколки битого стекла, гнилые яблоки-скороспелки, осыпавшиеся с яблонь. Медленно иду дальше. Близость к холодному заброшенному зданию меня выворачивала изнутри. По спине бегали холодные мурашки. Мои глаза и уши оценивали все вокруг, а ноги были готовы бежать без оглядки по первой команде. Дошел до бездверного входа, наверное, запасного. Открылся вид не из лучших. Внутри на стене красной краской кто-то написал: «Зона отчуждения». На другой стороне написано было: « Добро пожаловать в ад!». Везде по бетонному полу были разбросаны кирпичи, выдолбленные кем-то из стен, гнилые яблоки, источающие кислую вонь, полуразрушенная лестница без перил, ведущая вверх, к наиболее ужасным видам, наверняка. Пока я был увлечен разглядыванием интерьера смрадного объекта, почувствовал под ногами что-то мягкое и подпрыгнул от омерзения, похолодел до кончиков волос – под ногами оказалась издохшая курица, и я на нее встал. Не оглядываясь, я решил сваливать оттуда, борясь с приступом рвоты. Про Альфу я не забыл. Я подожду ее на выходе из «аллеи». Я бежал, громко хрустя стеклом, был встречен противными цепкими кустами, но самое страшное то, что за мной кто-то бежал. Я слышал шаги за спиной, громкое дыхание. Боковым зрением я видел двигающиеся деревья или кого-то за ними. Наконец-то, я выбрался оттуда на дорогу, но все равно не мог себя заставить остановиться. За мной кто-то бежал. Я невольно крикнул и обернулся. Это была Альфа. Высунув язык, она бежала то ли за мной, то ли оттуда. Мы добежали до шлагбаума и спешились. Альфа перепрыгнула шлагбаум и встала. Я тяжело дышал и пристально смотрел на яблони, от которых мы бежали.

– Ну, Альфунь, от кого мы так сиганули? – вырвалось у меня все еще взволнованно, на частом дыхании.

Вокруг стало совсем тихо. Даже комары пропали. Неслышно было возгласов компании брата. Только поднялся ветер, и шелестели листья на деревьях. Я все смотрел на яблони. Мне казалось, там кто-то был. Провалиться мне на месте! Дерево раскинуло ветви и машет мне, зовет меня. Я попятился назад, не веря своим глазам. В следующее мгновение побежал к дому. Альфа бежала впереди меня.

Дом наш был недалеко, в километре от «аллеи». Мы добежали быстро. Я открыл калитку, пропустил собаку вперед, сам вошел следом и запер калитку на ключ, который лежал под крышей Альфиной будки. Прицепил Альфу и сел с ней рядом на поддоны.

– Альф, что это было сейчас? – рассуждал я, держа голову руками. – Я видел живое дерево. Я, сумасшедший. Надо спросить у бабушки, есть ли сумасшедшие в нашем роду. Может, я слишком много играю в видеоигры и у меня перегрелась крыша. Так бывает. А, я – фантазер. В бабушку, наверное. Она тоже сказочница. На каждом шагу придумывает байки, сказки. У писателей бурная фантазия. Надо будет написать когда-нибудь об этом сказку. Когда-нибудь. Когда меня выпустят из дурдома, – снова расстроился я, вспомнив, как меня манило дерево. Кажется, я даже видел его корявое потрескавшееся лицо. Оно изгибалось, изображая крик. А может, это было всего лишь дупло? – Все, Альфа. Мы с тобой не гуляем больше. Хозяин спятил. По крайней мере, надо время, чтобы прийти в себя, убедить себя, что все это мне показалось. – С этими словами я потопал домой, оставив Альфу наедине со своими мыслями на этот счет.

– Главное, никому об этом не говорить, – сказал я себе, разуваясь на крыльце.

Мимо бабушки не пройдешь незамеченным. Лестница на второй этаж проходила через гостиную, а гостиная была совмещена с кухней. Так что я попытался не скрипеть, когда поднимался, но не вышло: четвертая ступенька, как всегда предала – противно скрипнула.

– Никитка. Никитка, руки помыл? – остановила меня бабушка.

– Нет, – спиной ответил я ей, замерев на месте.

– Пойдем, помой на кухне, и перекусим, – протараторила бескомпромиссно моя татарская бабуля. – Я позвонила Артемке, сейчас тоже будет.

– Сейчас, через час, – пробубнил я, купая руки под струей теплой воды.

Сели за стол. Бабушка раскрыла передо мной глиняный горшочек с пшенной кашей, вытащенной из духовки, приготовилась накладывать мне в тарелку.

– Бабушка, – спросил я неожиданно, – а почему военную часть забросили?

– А кто его знает? Поговаривали, что тут много человек начало умирать, неизвестно, почему.

– Что значит «тут»?

– В части в этой. Солдаты, офицеры. Начали помирать, и все.

– А почему?

– Почему, неизвестно. Приезжали ученые, военные, исследовали, преследовали, а ничего не выявили. А через полгода закрыли часть. Резерв, говорят, теперь.

– Бабушка, а когда закрыли часть, никто не умирал больше?

– А кому умирать? Часть пустая. В ней не живет никто.

– Ну, ничего странного больше не происходило?

– Нет, вроде. Хотя сосед наш Касим-абы, ты знаешь его, через три дома от нас живет.

– Ветеран?

– Да, ветеран, он контуженный с войны еще, да и лет ему уж под девяносто. Когда он моложе был, рассказывал, что грибника одного и того же видит возле берез. Что тот, мол, тоже фронтовик, что ищет не грибы, а свои медали.

– Как медали?

– Медали. Что у него, мол, украли медали здесь. Солдатики. Ищет он их теперь.

– Так медали или солдат тех?

– Кто его знает? Ты давай, ешь, остыло уже. Еще раз наберу старшему.

– Бабушка, а ты не придумываешь?

– А ты испугался что ли? Не было его, грибника этого. Касим-абы контуженный был, чудилось ему. Никто, кроме него, никаких грибников-фронтовиков не видел. Забудь.– Бабушка начала тыкать на кнопки своего телефона. – Никогда не бойся того, что кажется. Люди пострашнее будут.

Дальше она уже ругалась на Артема в телефон, а я задумался. Я тоже, что ли контуженный, или соседский. Я видел грибника. В сером плаще, с палкой. Он на меня еще смотрел долго, а потом исчез. Нет, я больше ни ногой туда. Прости Альфа, надеюсь, ты меня поймешь.

Артем пришел через пять минут. Ему всегда нужно говорить несколько раз. Первые слова он считает предупредительными, значит, есть вторые и по голосу он уже выясняет, где потолок терпения родителей. Может, на нем на всю жизнь остался отпечаток именуемый: «Артем раз,…два,…три». Цифра три всегда на него действует магически. С первого раза он с тех пор и не понимает.

– Артем, а тебе не страшно гулять по заброшкам? – спросил я брата, когда мы легли по кроватям в своей комнате.

– Что страшного? Здания. Они сожрут тебя, – начал драматизировать Артем, протягивая ко мне пальцы.

– Нет, не здания, а деревья, например, – ненавязчиво продолжал я, нарочно долго думая, что же привести в пример.

– А что деревья? Деревья, как деревья. Они, как ты, деревяшки, – посмеялся Артем своим ломающимся голосом, то хриплым, то высоким, – глупые, тормознутые.

– Они живые.

– Живые?! Ты серьезно? Они тебя покусали? – издевался Артем. – Ты совсем поехал со своим планшетом. Перезагрузи виндовс.

– Ну, в смысле, дышат, растут.

– Спокойной ночи, прыщ. У-у-у – протянул Артем устрашающе напоследок.

Один дома

Полночи я не мог заснуть, все представлял ту яблоню и выглядывающего из-за нее странного грибника. Они оба зазывали меня. Я ворочался, ворочался. Кое-как уснул под утро. Проспал я до десяти. Проспал бы подольше, если бы не Артем. Он намазал меня кремом для бритья, который ему подарил дедушка два дня назад. Я вскочил, как ужаленный. Сердце готово было выпрыгнуть. Я даже вскрикнул, затем погнался за Артемом с подушкой. Артем в три шага преодолел лестницу и закрылся в туалете. Я подергал дверцу, ломать не стал, пошел в соседнюю часть санузла – ванную. В тонкую стенку перегородки я слышал, как Артем настукивает нецензурный ритм, адресованный мне. Я смывал крем с лица и улыбался. Только моего брата можно ненавидеть и обожать одновременно. Я хотел бы ему отомстить, но дедушка спал в своей спальне после суток. Ему сегодня вечером опять выходить на работу, подменить товарища. И если я буду мстить, то это непременно отразится еще и на деде, потом на бабушке, и уже не докажешь, что Артем первый начал. Я обязательно ему припомню в другой раз. Я вышел из ванной, Артем все еще был в туалете.

– Не бойся, выходи, не трону, – негромко обратился я к двери.

– Я почти обделался от страха, – послышалось в ответ. – Сейчас, сейчас, еще чуть-чуть. Все, – нарочно издевался он.

Я взял себя в руки, чтобы не ударить по двери, пошел на кухню. Бабуля хлопотала возле плиты.

– Доброе утро, мой сладкий, – просюсюкала бабушка. Я стерпел. Сел за стол, сложил руки на коленях.

Зазвонил бабушкин телефон. Она тщательно вытерла руки и приблизила телефон, чтобы разглядеть, кто же ей звонит.

– Нелька. Что это она в такую рань? – сама себе задала вопрос бабушка, а затем ответила. – Алло, Неля. Как это? – расстроено растянула бабушка и села рядом. – А. Он в последнее время не ходил ведь. Сколько месяцев лежал. Да, наверное, полгода. Отмучился, бедный. Жизнь у него тяжелая была. Войну видел. С Аллахом ходил, – охала бабушка с сожалением.

Я понял, что кто-то умер. Кто-то старый. А не Касим ли абы? Он ветеран. Старый. Он, скорее всего.

Жалко, хороший старичок был, добрый. Всегда раньше меня яблоками красными угощал или конфетками.

– Бабушка, Касим абы умер? – спросил я, когда она договорила.

– Да, олым, – кратко ответила она на татарский манер. Олым, значит, сынок.

– Хороший старик был, – сказал я в поддержку.

– Родину защищал. Нас с тобой поберег, – смахнула слезу бабушка.

– Не плачь, войны больше не будет.

– Чтобы не было больше войны, надо помнить ветеранов и чтить.

– Я помню и чтю, – сказал я. Понял, что неправильно сказал, но не переправил.

Пришел Артем, умытый, с причесанным набок чубом. Улыбка до ушей.

– Что случилось? Кто умер? – пошутил он, видя наши поникшие лица.

– Касим абы,– коротко сказала бабушка и принялась накладывать кашу Артему.

Артем поел и вышел на улицу. Альфа, увидев, что он ушел без нее, час выла ему в след. Я периодически кричал из открытого окна, чтобы она замолчала, но она, как нарочно, выла еще протяжнее. Она не могла смириться с тем, что ребята не берут ее с собой на прогулку. Мою позицию она уже поняла – я гулять с ней не пойду, хотела разжалобить Артема, но вот незадача, он – непробиваемый.

– Хорошо, уймись, пойдем гулять, только в другую сторону, – крикнул я ей свое последнее слово. Она выслушала меня, сидя, гавкнула в ответ и пошла в конуру. Больше она не выла.

– Придется погулять, раз обещал, – сказал себе вслух я, заметив, что собака держит слово – не воет, ждет вечера.

Вечером я вышел из дома с бабушкой. Бабушка собралась к Нугаевым на ночь. Бабушка была на пенсии и увлекалась чтением татарских молитв. У нее хорошая память, и она знала наизусть целые молитвенные книги, поэтому, когда кто-то умирал, ее звали на ночевку, чтобы она вместе с другими бабушками отпевала мертвецов, усопших, как говорят взрослые. Всю дорогу бабушка говорила мне наставления. Я, как всегда у нее за старшего. На часах было семь часов. Мне давался час, чтобы погулять, потом проводить деда на работу. В десять, обязательно, ответить на ее звонок и отчитаться пришел ли Артем, перекусить поздним калорийным, как любит Артем, ужином из трех сковородок, сполоснуться в бане и лечь спать.

– Будет сделано, – показал я ей жест «пятерня у правого виска».

Бабушка прошла три дома и завернула направо во двор старенького одноэтажного деревянного зеленого дома. Во дворе стояло семь легковых машин разных марок. Наверное, все родственники приехали проститься с дедушкой-фронтовиком. От дома слышался плач. Мы с Альфой прошли дальше по улице.

– Ну, пошли, – дернул ее я за поводок. Она нехотя пошла за мной. Кажется, она понимала людское горе.

Дальше по дороге я встретил ребят: Рамиля, Карима, Тимура – они пинали друг другу мяч. Увидев меня, зашептались, потом Карим, самый толстый из них, похожий на поросенка, спросил меня, указывая на мячик:

– Не хочешь побегать?

– Хочу, – с опаской ответил я.

– Тогда бегай отсюда, – заявил толстяк, а остальные звонко засмеялись.

Как хотел бы я, чтобы Альфа набросилась на них и прижала их к земле. Но Альфа рвалась в другую сторону и не слышала язвительной шутки. Так и побежал я за собакой, стараясь ее не упустить. Назад я пошел по другой улице, чтобы ненароком самому на них не наброситься. Почему они так со мной? Я же нормальный пацан. Если не говорить, что я видел машущее дерево. Нет, это они придурки, и я не хочу с ними дружить, а не они со мной.

Другая дорога, по задам, проходила мимо оранжевой заброшки. Это трехэтажное многоквартирное заброшенное строение из красного кирпича. Бывшее здание аэродрома, скорее всего, даже недостроенное. Выглядит, как новое, но Артем говорил, что оно вообще развалено, что туда даже соваться не надо, что оно рухнет само собой со дня на день. Страшное пустое кирпичное здание. Дорога проходила мимо его левого корпуса, обросшего густой растительностью: кустами, березами, тополями и еще Бог знает чем. Я иду и разглядываю деревья, оконные проемы, прислушиваюсь к звукам, держу неугомонную собаку, которая норовит залезть в кусты.

– Ну, Альфа! – недовольно пришпорил я ее. – Мы не пойдем туда. Ты забыла?

Я выдернул ее из кустов и погнал по асфальту в сторону дома.

– Мне хватило, Альфунь.

Мы удалялись от заброшенной территории, но меня не покидало ощущение, что за нами кто-то наблюдает. Я время от времени поворачивался, чтобы убедиться, что это не так. Деревья, как деревья. Здание пустое и мертвое. Живых, кроме нас в округе не было.

Дома я прицепил собаку на место и присел на ступеньку крыльца. Домой не хотелось заходить, и я вытащил из кармана телефон. Жаль, что коллекция оружия в игре не настоящая, а то я бы показал всем тем, кто надо мной смеется и пугает. Во двор вышел дедушка.

– Никитка, где брат у тебя? – дежурно спросил дед, ведь знает же, где он может быть в это время.

– Где-то гуляет.