Дневник секретаря Льва Толстого

И, крепко пожав мне руку, пошел к себе. С гостями он уже простился: они уезжали в Телятинки, чтобы завтра, не заезжая к Л.Н., отправиться на родину.

22 марта

День с Ернефельтами в Телятинках. Арвид Александрович Ернефельт – очень интересный человек, простой, искренний, тихий и скромный. Такие же у него и дети.

Вечером, собравшись все вместе, говорили о смерти и о страхе ее. Высказалось несколько человек.

– Всегда по этим вопросам высказываются разными словами, никогда не встретишь совершенно совпадающих мнений, – заметил Ернефельт.

Беседа наша была прервана внезапным приездом кучера Толстых в больших санях парой, с письмом от Л.Н., в котором он приглашал Ернефельта приехать к ним еще, хоть на часок, и высказывал огорчение, что тот не приехал днем. Как ни жалко было всем телятницам, Ернефельты должны были немедленно собраться и уехать в Ясную, чтобы оттуда уже отправиться на вокзал.

Во всех нас они оставили прекрасное впечатление. И пожили-то они в Телятинках всего два дня, а после их отъезда вдруг как-то сразу стало скучно и пусто вокруг. И вспомнились опять слова Л.Н., сказанные им мне, когда я рассказывал, как быстро я подружился с Чертковыми:

– Нас соединяет то, что Одно во всех нас.

23 марта

Приехав в Ясную Поляну, нашел там для себя письмо от Димы Черткова, уехавшего вместе с финнами. Он сообщал, что Л.Н. согласился писать пьесу для домашнего спектакля крестьянам, который затеваем мы в Телятинках. Мне Л.Н. тоже подтвердил это.

Сегодня он прочел мне вслух написанное им письмо о самоубийствах. В нем проводилась мысль о необходимости религии. Начало очень остроумно и забавно и написано в форме, приближающейся к художественной. Слушая это начало, я не мог удержаться от смеха. Л.Н. тоже смеялся, а потом говорил:

– Я как раз читал в газете мнение профессора о самоубийствах. Он перечисляет разные причины самоубийства: и психические и всякие, а об отсутствии религии ни слова не говорит.

Меня оставили в Ясной Поляне до вечера, чтобы послушать музыку молодого человека А.П.Войтиченко из Нежина, приехавшего поиграть Толстому на «кимвалах». Играл он очень хорошо. Л.Н. подарил ему, по его просьбе, свой портрет с надписью и заметил ему все-таки, что играет он недостаточно ритмично и что в его исполнении слишком резки переходы между piano и forte.

– Я считаю долгом сказать вам это, – добавил он, – потому что вижу, что у вас настоящий талант.

Музыкант с его замечаниями вполне согласился. После того Софья Андреевна завела граммофон, чтобы дать возможность «кимвалисту» послушать балалайку Трояновского.

– Bis, bis\ — попросил Л.Н., когда прослушал в исполнении Трояновского так называемую «Scene de ballet». Вчера тоже ставили эту пьесу, и Толстой тоже просил ее повторить.

Когда же раздались звуки гопака, то Л.Н., сидя с Сухотиным за шахматным столиком и не переставая следить за ходом игры, принялся так сильно пристукивать ногами и прихлопывать в ладоши, что шум пошел по столовой.

24 марта

Отнес Л.Н. последнюю, тридцать первую книжку мыслей «Жизнь – благо».

Принимая ее от меня, он сказал:

– А знаете, я стал зачеркивать ваши названия отделов. Вы не рассердитесь на меня? Они мне большую службу сослужили, но только при чтении их будут смешивать с текстом… Не обижаетесь? – снова спросил он и, конечно, получил в ответ, что я и не думаю этого делать, так как главное, чтобы ему можно было удобнее сделать, как он считает нужным.

Получил он сегодня «ужасное» письмо от Молочникова. Тот описывает тюрьму.

Одет Л.Н. уже не в халат, а в обычный костюм: рубаху и проч., и на вопрос о здоровье отвечал:

– Совсем хорошо.

Теперь у меня начинается новое дело: подготовка для отсылки в типографию следующих выпусков сборника «На каждый день», начиная с марта. Январь и февраль уже были мною посланы.

27 марта

Привез в Ясную Поляну мартовский «На каждый день» для отсылки в типографию с внесенными поправками из черновиков Л.Н., но он еще задержал его у себя, чтобы сделать новые добавления и поправки. Между прочим, согласно новому плану, уже не излагается отдельно «соблазн неравенства людей», а мысли о неравенстве, давно уже подобранные мною на 15-е число каждого месяца на целый год, теперь распределяются по разным дням каждого месяца.

Передал Л.Н. письмо, написанное мною по его поручению. При мне не читал. Дал мне еще два письма для ответа. Узнав о том, что Дима Чертков опять приехал, заметил:

– Нужно для вас драму писать. У меня есть два сюжета. А о вашей работе я написал?

– Нет еще.

– Ах, батюшки! Что же вы не напомнили?

И он тут же продиктовал мне письмо к Битнеру, где писал, что в моей работе нашел «верное и хорошо переданное» изложение его миросозерцания.

Затем ушел к себе, но через несколько времени приотворил дверь и промолвил:

– Прибавьте в письме: даже «очень» хорошее.

28 марта

С восемнадцатилетним сыном Владимира Григорьевича отправились в Ясную Поляну в начале седьмого. Всюду грязь непролазная, или в снегу просовы. Под самой деревней мы увидали завязшую в лощинке тройку. Дима, на котором были высокие сапоги, отправился помогать ямщику. Из пролетки вышли и стояли в снегу господин и дама. Мы приняли сначала господина за чеха, профессора Масарика, которого ждали сегодня у Толстых, но оказалось, это Михаил Александрович Стахович с сестрой. Кое-как выбрались лошади из ямы, и Стаховичи уехали.

В Ясной – особенное оживление и веселье, Масарик не приехал, будет завтра. На мое имя получено письмо от поэта Якубовича-Мелынина из «Русского богатства», который сообщает, что из присланных ему мною по поручению Л.Н. шести стихотворений ссыльного из Тобольска, писавшего Толстому, четыре будут напечатаны в «Русском богатстве». Я сказал об этом Л.Н.

– Вот и прекрасно! – ответил он.

В «ремингтонной» я разбирал последние статьи и письма. Раздался звонок из кабинета. Александра Львовна бегом ринулась туда из зала, но… тотчас вернулась обратно.

– Господин обер-секретарь, вас! – возгласила она.

Я поспешил к Л.Н. У него сидел Дима.

– Мы вот беседуем. У нас нет секретов, но two is company, three is none, как говорит английская поговорка. Я ее ужасно люблю, – сказал Л.Н. – Ну-с, – продолжал он, – послал я вам «пашпорт».

Под «пашпортом» он разумел письмо к Битнеру, принявшему к изданию мою книгу. Это счастливое выражение Михаила Сергеевича Сухотина для обозначения всех многочисленных предисловий и рекомендаций, пишущихся Л.Н. для творений разных авторов. Впервые это выражение было употреблено в отношении предисловия к статье Буланже для журнала «Жизнь для всех». С этим предисловием Л.Н. особенно долго мучился: нужно было писать, а ему не писалось.

Говорил, что получил сегодня ругательное письмо, с ругательствами самыми откровенными, циничными. Ему грустно от этого. Получил еще письмо от священника, который просил сказать ему, без всяких философий и без литературы, как думает Л.Н.: воскрес ли Христос плотию, или нет?

– И очень доброе письмо, – говорил Л.Н. – Как это мне было ни неприятно, я должен был ответить ему. И написал так, что если бы Христос знал про эту выдумку воскресения, то он бы очень огорчился.

Затем говорил, что ему «даже жалко» одну деревенскую старуху, попрошайку, всех обманывающую и лишившуюся поэтому обычной помощи от тех, от кого она ее получала.

– Придет к вам, ей откажут, придет к нам – тоже, – говорил Л.Н.

Говорил с Димой о хорошей английской книге. Отмечал с соболезнованием, что по статистике общее число преступлений всё возрастает. Дима рассказывал о дурной жизни крёкшинских крестьян.

– Ведь вот, – посреди разговора воскликнул Л.Н., – со Стаховичем мне неинтересно, а с вами у меня столько новостей, столько интересного!.. Что-то я хотел еще вам сказать, – говорил он, – да не припомню. Что это такое?.. Ну, да всего не переговоришь… Да, был у нас молодой человек, этот, как его, – кимвалист… Ах, вы знаете? – обратился он ко мне. – Ну как вам понравилось? По-моему, плохо. Музыкальность-то, конечно, у него есть… Я неловко тогда сделал, что после его музыки просил поставить пластинку Трояновского и говорил, что «вот!» и так далее…

– Я слышал, что вы чуть в пляс не пошли под гопак? – заметил Дима.

– Да, да… Да трудно удержаться! Вот надо его еще поставить…

И Л.Н. поднялся. Я пошел в «ремингтонную» кончать свои дела, а из зала тотчас послышалась залихватская игра Трояновского. Толстой пришел в «ремингтонную» через некоторое время. Зашел разговор о пьесе его для телятинского спектакля. А он уже перед этим говорил Диме, что в уме у него одна пьеса, драма, совсем готова: стоит только сесть и написать. Есть у него и другой сюжет, смешной.

– Да надо ведь внимательно писать, – говорил Диме Л.Н. – У вас-то публика невзыскательная, да ведь попадет в газеты, станет известным… А я бы хотел писать пьесы только для Ясенков, Телятинок и Ясной Поляны.

Александра Львовна тоже хочет участвовать в телятинском спектакле.

– Дай и мне роль какой-нибудь старухи, – обратилась она к отцу.

– А стражника не хочешь сыграть? – смеясь, предложил Л.Н.

– Нет! – ужасаясь, ответила Александра Львовна.

Прошли в зал, где царило общее оживление. Уселись за чайный стол. После чая Л.Н. прочел мои письма и всё советовал одно из них не посылать из-за того, что там говорилось о преступности службы в войске. Он боялся: вскроют письмо – и я должен буду «отвечать» за свои суждения. Внушал ему подозрения и корреспондент, которому я отвечал.

– Молитесь, чтобы я написал пьесу, – сказал нам Толстой на прощанье.

29 марта

Когда я приехал, Л.Н. уже уезжал верхом кататься.

В доме познакомился с приехавшим из Москвы философом Федором Алексеевичем Страховым, очень много мыслей которого Л.Н. включил в «Круг чтения» и о книге которого «Искание истины» он недавно так высоко отзывался. Кроме Стаховича с сестрой, гостит у Толстых и Масарик. К сожалению, он спал, пока я был в Ясной Поляне, и я видел только в Душановой комнате на кровати его фигуру: он лежал, с головой завернувшись в одеяло.

Л.Н. вернулся с прогулки, переменил сырые носки на чистые и, не надевая сапог, а неся их в руке, явился в зал, где пили чай. Расставив руки, он шутя сделал легкий поклон и присел за стол. Ему подали полученную на его имя телеграмму: студент Петербургского лесного института просит «поддержать его телеграфно», пока он найдет урок.

– Новый прием, – заметил Сухотин.

Стахович сосчитал, что студенту телеграмма стоила около полутора рублей. Он взял ее у Л.Н., чтобы навести в Петербурге справки о студенте и, может быть, помочь ему.

30 марта

В Телятинки приезжал Л.Н.

– А я стараюсь, – улыбнулся он, здороваясь и намекая на пьесу.

Сказал, что торопится домой, так как нужно проститься с Масариком, который уезжает сегодня. Однако сошел с лошади и поговорил о чем-то, видимо, касающемся пьесы, наедине с Машей Кузевич.

– Это секрет! – предупреждал он ее и нас.

Шел дождь, и Л.Н. вымочило и на пути к нам и на обратном пути.

31 марта

Белинький привез мне два письма для ответа. Одно, очень интересное, от того самого ссыльного революционера из Сибири, который писал Л.Н. в таком непримиримом духе и которому писал недавно я (моего письма он не получил еще). Теперь он пишет, что стоит на распутье: письма Толстого, видимо, заставили его призадуматься; особенно же повлияла на него книжка Черткова «Наша революция», посланная ему Л.Н. «Как прочел ее, так и осекся», – пишет он. Он не может допустить только существования Бога, «какого-то чучела». На конверте стояла надпись Л.Н., чтобы я написал ему «о Боге».

Белинький передал, что Толстой снова решил возобновить сделанные мною заглавия отделов в книжках мыслей: ему понравилось распределение мыслей в книжке о ложной науке. Эта книжка была разбита мною на такие отделы: 1. В чем состоит суеверие ложной науки? 2. Ложная наука служит оправданием нынешнего устройства общественной жизни. 3. Вредные последствия обмана ложной науки. 4. Количество предметов для изучения бесчисленно, а познавательные способности человека ограничены. 5. Из бесчисленного множества знаний человек должен стремиться лишь к усвоению особенно нужных и важных для своей жизни. 6. В чем состоит сущность и назначение истинной науки? 7. О чтении книг. 8. О самостоятельном мышлении.

Привез также Белинький третью книжку «Русского богатства» за этот год, со статьей Короленко о смертных казнях. Лев Николаевич плакал, читая ее, и написал автору о своих впечатлениях. Здесь мы читали ее вслух.

Апрель

1 апреля

Отвез в Ясную свои ответы на письма, данные Л.Н. Он сделал по поводу их кое-какие замечания (например, одно нашел «слишком откровенным» и побоялся, как бы оно не обидело получателя), но все-таки просил оба послать. Подтвердил, что возобновляет в книжках мыслей заглавия, которые велит напечатать мелким шрифтом. Говорил, что сегодня письма, полученные им, очень интересны.

– Например, один солдат слышал, что если женщину приговаривают к смертной казни, то она может спастись тем, что выйдет замуж за солдата. Так вот он, как солдат, предлагает себя и хочет жениться на одной из таких женщин. Я ответил, что такой женщины не могу ему указать…

– Я слышал, что вы сейчас много работаете? – спросил я, имея в виду пьесу для Телятинок, которой он, как говорят, очень увлекается.

– Да, работаю, у меня есть кое-что в замысле, – отвечал Л.Н., – да сил нет!..

Душан говорил, что он чувствует себя «лучше, чем вчера». Но это «лучше, чем вчера» – понятие такое относительное. Вообще же говоря, по-моему, Л.Н. все время, все те два-три месяца, что я вижу его, находится далеко не в блестящем состоянии здоровья: почти все время недомогает, прихварывает и хотя обычно скоро поправляется, но часто бывает очень слаб. Некоторые, как, например, обитатели Телятинок, редко его видящие, обычно, встретив его, находят, что он еще больше постарел.

3 апреля

Л.Н. опять очень слаб, не гулял и не работал.

– Невыразимо слаб, не могу вам сказать, как слаб! – сказал он мне.

– Сейчас дело Владимира Григорьевича решается в Петербурге, – сказал я, – приехал из Крёкшина Федя Перевозников и сказал об этом.

– Ах, вот это приятно! – проговорил Л.Н. и добавил: – Уж очень это (ссылка, конечно) глупо!..

Он при мне оделся и не более чем на полчаса вышел погулять, так как день был прекрасный. Вернувшись, зашел в комнату Душана справиться о каком-то молодом человеке, бывшем у него сегодня утром и не принятом им по нездоровью.

– Он у меня на совести, – говорил Л.Н.

По словам Душана, это был обычный «проситель», и Душан удовлетворил его.

Л.Н. поднялся наверх. Просил принести, распределив содержание дней по новому плану, корректуру октябрьского выпуска «На каждый день». Только что полученную мною от Черткова корректуру февраля просил не присылать ему для нового просмотра, а прямо печатать (об этом справлялся Чертков). Сказал, что выбранные мною из Достоевского мысли не пригодятся ему для сборника «На каждый день», но что они ему интересны. Нужно принести.