Владимир Высоцкий. Сочинения в 2-х томах

II. КОНЕЦ «ОХОТЫ НА ВОЛКОВ»,

ИЛИ ОХОТА С ВЕРТОЛЕТОВ

Михаилу Шемякину

Словно бритва рассвет полоснул по глазам, Отворились курки, как волшебный сезам, Появились стрелкѝ, на помине легки, — И взлетели стрекозы с протухшей реки, И потеха пошла — в две руки, в две руки! Вы легли на живот и убрали клыки. Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки, Чуял волчие ямы подушками лап; Тот, кого даже пуля догнать не могла б, — Тоже в страхе взопрел и прилег — и ослаб. Чтобы жизнь улыбалась волкам — не слыхал, — Зря мы любим ее, однолюбы. Вот у смерти — красивый широкий оскал И здоровые, крепкие зубы.      Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу —      Псам еще не намылены холки!      Но — на татуированном кровью снегу      Наша роспись: мы больше не волки! Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав, К небесам удивленные морды задрав: Либо с неба возмездье на нас пролилось, Либо света конец — и в мозгах перекос, — Только били нас в рост из железных стрекоз. Кровью вымокли мы под свинцовым дождем — И смирились, решив: все равно не уйдем! Животами горячими плавили снег. Эту бойню затеял не Бог — человек: Улетающим — влет, убегающим — в бег… Свора псов, ты со стаей моей не вяжись, В равной сваре — за нами удача. Волки мы — хороша наша волчая жизнь, Вы собаки — и смерть вам собачья!      Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу,      Чтобы в корне пресечь кривотолки.      Но — на татуированном кровью снегу      Наша роспись: мы больше не волки! К лесу — там хоть немногих из вас сберегу! К лесу, волки, — труднее убить на бегу! Уносите же ноги, спасайте щенков! Я мечусь на глазах полупьяных стрелков И скликаю заблудшие души волков. Те, кто жив, затаились на том берегу. Что могу я один? Ничего не могу! Отказали глаза, притупилось чутье… Где вы, волки, былое лесное зверье, Где же ты, желтоглазое племя мое?! …Я живу, но теперь окружают меня Звери, волчьих не знавшие кличей, — Это псы, отдаленная наша родня, Мы их раньше считали добычей.      Улыбаюсь я волчьей ухмылкой врагу,      Обнажаю гнилые осколки.      Но — на татуированном кровью снегу      Тает роспись: мы больше не волки! 1978[295]

ПОЖАРЫ

Пожары над страной все выше, жарче, веселей, Их отблески плясали в два притопа три прихлопа, — Но вот Судьба и Время пересели на коней, А там — в галоп, под пули в лоб, — И мир ударило в озноб      От этого галопа. Шальные пули злы, слепы и бестолковы, А мы летели вскачь — они за нами влет, — Расковывались кони — и горячие подковы Летели в пыль — на счастье тем, кто их потом найдет. Увертливы поводья, словно угри, И спутаны и волосы и мысли на бегу, — А ветер дул — и расплетал нам кудри И распрямлял извилины в мозгу. Ни бегство от огня, ни страх погони — ни при чем, А Время подскакало, и Фортуна улыбалась, — И сабли седоков скрестились с солнечным лучом, — Седок — поэт, а конь — пегас. Пожар померк, потом погас, —      А скачка разгоралась. Еще не видел свет подобного аллюра — Копыта били дробь, трезвонила капель. Помешанная на крови слепая пуля-дура Прозрела, поумнела вдруг — и чаще била в цель. И кто кого — азартней перепляса, И кто скорее — в этой скачке опоздавших нет, — А ветер дул, с костей сдувая мясо И радуя прохладою скелет. Удача впереди и исцеление больным, — Впервые скачет Время напрямую — не по кругу, Обещанное завтра будет горьким и хмельным… Легко скакать, врага видать, И друга тоже — благодать!      Судьба летит по лугу! Доверчивую Смерть вкруг пальца обернули — Замешкалась она, забыв махнуть косой, — Уже не догоняли нас и отставали пули… Удастся ли умыться нам не кровью, а росой?! Пел ветер все печальнее и глуше, Навылет Время ранено, досталось и Судьбе. Ветра и кони — и тела и души Убитых — выносили на себе. 1978[296]

ЛЕТЕЛА ЖИЗНЬ

Я сам с Ростова, я вообще подкидыш — Я мог бы быть с каких угодно мест, — И если ты, мой Бог, меня не выдашь, Тогда моя Свинья меня не съест. Живу — везде, сейчас, к примеру, — в Туле. Живу — и не считаю ни потерь, ни барышей. Из детства помню детский дом в ауле В республике чечено-ингушей.      Они нам детских душ не загубили,      Делили с нами пищу и судьбу.      Летела жизнь в плохом автомобиле      И вылетала с выхлопом в трубу. Я сам не знал, в кого я воспитаюсь, Любил друзей, гостей и анашу. Теперь чуть что, чего — за нож хватаюсь, — Которого, по счастью, не ношу. Как сбитый куст я пó ветру волокся, Питался при дороге, помня зло, но и добро. Я хорошо усвоил чувство локтя, — Который мне совали под ребро.      Бывал я там, где и другие были, —      Все те, с кем резал пополам судьбу.      Летела жизнь в плохом автомобиле      И вылетала с выхлопом в трубу. Нас закаляли в климате морозном, Нет никому ни в чем отказа там. Так что чечены, жившие при Грозном, Намылились с Кавказа в Казахстан. А там — Сибирь — лафа для брадобреев: Скопление народов и нестриженых бичей, — Где место есть для зэков, для евреев И недоистребленных басмачей.      В Анадыре что надо мы намыли,      Нам там ломы ломали на горбу.      Летела жизнь в плохом автомобиле      И вылетала с выхлопом в трубу. Мы пили всё, включая политуру, — И лак, и клей, стараясь не взболтнуть. Мы спиртом обманули пулю-дуру — Так, что ли, умных нам не обмануть?! Пью водку под орехи для потехи, Коньяк под плов с узбеками, по-ихнему — пилáв, — В Норильске, например, в горячем цехе Мы пробовали пить стальной расплав.      Мы дыры в деснах золотом забили,      Состарюсь — выну — денег наскребу.      Летела жизнь в плохом автомобиле      И вылетала с выхлопом в трубу. Какие песни пели мы в ауле! Как прыгали по скалам нагишом! Пока меня с пути не завернули, Писался я чечено-ингушом. Одним досталась рана ножевая, Другим — дела другие, ну а третьим — третья треть… Сибирь, Сибирь — держава бичевая, — Где есть где жить и есть где помереть.      Я был кудряв, но кудри истребили —      Семь пядей из-за лысины во лбу.      Летела жизнь в плохом автомобиле      И вылетала с выхлопом в трубу. Воспоминанья только потревожь я — Всегда одно: «На помощь! Караул!..» Вот бьют чеченов немцы из Поволжья, А место битвы — город Барнаул. Когда дошло почти до самосуда, Я встал горой за горцев, чье-то горло теребя, — Те и другие были не отсюда, Но воевали — словно за себя.      А те, кто нас на подвиги подбили,      Давно лежат и корчатся в гробу, —      Их всех свезли туда в автомобиле,      А самый главный — вылетел в трубу. 1978[297]

О КОНЦЕ ВОЙНЫ

     Сбивают из досок столы во дворе, —      Пока не накрыли — стучат в домино…      Дни в мае длиннее ночей в декабре,      И тянется время — но все решено! Уже довоенные лампы горят вполнакала, Из окон на пленных глазела Москва свысока, — А где-то солдатиков в сердце осколком толкало, А где-то разведчикам надо добыть языка. Вот уже обновляют знамена, и строят в колонны, И булыжник на площади чист, как паркет на полу, — А все же на запад идут и идут, и идут батальоны, И над похоронкой заходятся бабы в тылу.      Не выпито всласть родниковой воды,      Не куплено впрок обручальных колец —      Всё смыло потоком великой беды,      Которой приходит конец наконец! Со стекол содрали кресты из полосок бумаги, И шторы долой — затемненье уже ни к чему, — А где-нибудь — спирт раздают перед боем из фляги: Он все выгоняет — и холод, и страх, и чуму. Вот уже очищают от копоти свечек иконы, А душа и уста — и молитвы творят, и стихи, — Но с красным крестом всё идут и идут, и идут эшелоны, А вроде по сводкам — потери не так велики.      Уже зацветают повсюду сады,      И землю прогрело и воду во рвах, —      И скоро награда за ратны труды —      Подушка из свежей травы в головах! Уже не маячат над городом аэростаты, Замолкли сирены, готовясь победу трубить, — Но ротные все-таки выйти успеют в комбаты — Которого всё еще запросто могут убить. Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны, Вот и клятвы слышны — жить в согласье, любви,                                             без долгов, — И все же на запад идут и идут, и идут эшелоны, А нам показалось — почти не осталось врагов!.. 1978[298]

БЕЛЫЙ ВАЛЬС

Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов! Сердца стучали на три счета вместо двух. К тому же дамы приглашали кавалеров На белый вальс традиционный — и захватывало дух. Ты сам, хотя танцуешь с горем пополам, Давно решился пригласить ее одну, — Но вечно надо отлучаться по делам — Спешить на помощь, собираться на войну. И вот, все ближе, все реальней становясь, Она, к которой подойти намеревался, Идет сама, чтоб пригласить тебя на вальс, — И кровь в виски твои стучится в ритме вальса.      Ты внешне спокоен средь шумного бала,      Но тень за тобою тебя выдавала —      Металась, ломалась, дрожала она                          в зыбком свете свечей.      И бережно держа, и бешено кружа,      Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, —      Не стой же ты руки сложа,                          сам не свой и — ничей!      Если петь без души —                вылетает из уст белый звук.      Если строки ритмичны без рифмы,                тогда говорят: белый стих.      Если все цвета радуги снова сложить —                будет свет, белый свет.      Если все в мире вальсы сольются в один —                будет вальс, белый вальс. Был белый вальс — конец сомненья маловеров И завершенье юных снов, забав, утех, — Сегодня дамы приглашали кавалеров — Не потому, не потому, что мало храбрости у тех. Возведены на время бала в званье дам, И кружит головы нам вальс, как в старину. Партнерам скоро отлучаться по делам — Спешить на помощь, собираться на войну. Белее снега, белый вальс, кружись, кружись, Чтоб снегопад подольше не прервался! Она пришла, чтоб пригласить тебя на жизнь, — И ты был бел — бледнее стен, белее вальса.      Ты внешне спокоен средь шумного бала,      Но тень за тобою тебя выдавала —      Металась, ломалась, дрожала она                          в зыбком свете свечей.      И бережно держа, и бешено кружа,      Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, —      Не стой же ты руки сложа,                          сам не свой и — ничей!      Если петь без души —                вылетает из уст белый звук.      Если строки ритмичны без рифмы,                тогда говорят: белый стих.      Если все цвета радуги снова сложить —                будет свет, белый свет.      Если все в мире вальсы сольются в один —                будет вальс, белый вальс! Где б ни был бал — в лицее, в Доме офицеров, В дворцовой зале, в школе — как тебе везло, — В России дамы приглашали кавалеров Во все века на белый вальс, и было всем белым-бело. Потупя взоры, не смотря по сторонам, Через отчаянье, молчанье, тишину Спешили женщины прийти на помощь к нам, — Их бальный зал — величиной во всю страну. Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез, — Припомни этот белый зал — и улыбнешься. Век будут ждать тебя — и с моря и с небес — И пригласят на белый вальс, когда вернешься.      Ты внешне спокоен средь шумного бала,      Но тень за тобою тебя выдавала —      Металась, ломалась, дрожала она                          в зыбком свете свечей.      И бережно держа, и бешено кружа,      Ты мог бы провести ее по лезвию ножа, —      Не стой же ты руки сложа,                          сам не свой и — ничей!      Если петь без души —                вылетает из уст белый звук.      Если строки ритмичны без рифмы,                тогда говорят: белый стих.      Если все цвета радуги снова сложить —                будет свет, белый свет.      Если все в мире вальсы сольются в один —                будет вальс, белый вальс! 1978[299]

РАЙСКИЕ ЯБЛОКИ

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем, — Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом: Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, — Не скажу про живых, а покойников мы бережем. В грязь ударю лицом, завалюсь покрасѝвее набок — И ударит душа на ворованных клячах в галоп, В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. Прискакали — гляжу — пред очами не райское что-то: Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел. И среди ничего возвышались литые ворота, И огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел. Как ржанет коренной! Я смирил его ласковым словом, Да репьи из мочал еле выдрал и гриву заплел. Седовласый старик слишком долго возился с засовом — И кряхтел и ворчал, и не смог отворить — и ушел. И измученный люд не издал ни единого стона, Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел. Здесь малина, братва, — нас встречают малиновым звоном! Все вернулось на круг, и распятый над кругом висел. Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?! Мне — чтоб были друзья, да жена — чтобы пала на гроб, — Ну а я уж для них наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых: Это Петр Святой — он апостол, а я — остолоп. Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженых яблок… Но сады сторожат — и убит я без промаха в лоб. И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, — Кони просят овсу, но и я закусил удила. Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала! 1978[300]

ЛЕКЦИЯ О МЕЖДУНАРОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ,

ПРОЧИТАННАЯ ЧЕЛОВЕКОМ, ПОСАЖЕННЫМ НА 15 СУТОК ЗА MEЛKОE ХУЛИГАНСТВО, СВОИМ СОКАМЕРНИКАМ

Я вам, ребяты, на мозги не капаю, Но вот он перегиб и парадокс: Ковой-то выбирают римским папою — Ковой-то запирают в тесный бокс. Там все места — блатные расхватали и Пришипились, надеясь на авось, — Тем временем во всей честнóй Италии На папу кандидата не нашлось.      Жаль, на меня не вовремя накинули аркан, —      Я б засосал стакан — и в Ватикан! Церковники хлебальники разинули, Замешкался маленько Ватикан, — Мы тут им папу римского подкинули — Из наших, из поляков, из славян. Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я. Когда б ты знала, жизнь мою губя, Что я бы мог бы выйти в папы римские, — А в мамы взять — естественно, тебя!      Жаль, на меня не вовремя накинули аркан, —      Я б засосал стакан — и в Ватикан! При власти, при деньгах ли, при короне ли — Судьба людей швыряет как котят. Но как мы место шаха проворонили?! Нам этого потомки не простят! Шах расписался в полном неумении — Вот тут его возьми и замени! Где взять? У нас любой второй в Туркмении — Аятолла и даже Хомейни.      Всю жизнь мою в ворота бью рогами, как баран, —      А мне бы взять Коран — и в Тегеран! В Америке ли, в Азии, в Европе ли — Тот нездоров, а этот вдруг умрет… Вот место Голды Меир мы прохлопали, — А там — на четверть бывший наш народ. Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли Таланты — все при шпаге, при плаще, — Руслан Халилов, мой сосед по камере, — Там Мао делать нечего вообще! 1979[301]

I. МОСКВА–ОДЕССА

В который раз лечу Москва–Одесса, — Опять не выпускают самолет. А вот прошла вся в синем стюардесса как принцесса — Надежная, как весь гражданский флот.      Над Мурманском — ни туч, ни облаков,      И хоть сейчас лети до Ашхабада,      Открыты Киев, Харьков, Кишинев,      И Львов открыт, — но мне туда не надо! Сказали мне: «Сегодня не надейся — Не стоит уповать на небеса!» И вот опять дают задержку рейса на Одессу: Теперь — обледенела полоса.      А в Ленинграде — с крыши потекло, —      И что мне не лететь до Ленинграда?!      В Тбилиси — там все ясно, там тепло,      Там чай растет, — но мне туда не надо! Я слышу: ростовчане вылетают, — А мне в Одессу надо позарез! Но надо мне туда, куда меня не принимают, И потому откладывают рейс.      Мне надо — где сугробы намело,      Где завтра ожидают снегопада!..      А где-нибудь все ясно и светло —      Там хорошо, — но мне туда не надо! Отсюда не пускают, а туда не принимают, — Несправедливо — грустно мне, — но вот Нас на посадку скучно стюардесса приглашает, Доступная, как весь гражданский флот.      Открыли самый дальний закуток,      В который не заманят и награды,      Открыт закрытый порт Владивосток,      Париж открыт, — но мне туда не надо! Взлетим мы, распогодится — теперь запреты снимут! Напрягся лайнер, слышен визг турбин… А я уже не верю ни во что — меня не примут, — Опять найдется множество причин.      Мне надо — где метели и туман,      Где завтра ожидают снегопада!..      Открыли Лондон, Дели, Магадан —      Открыто все, — но мне туда не надо! Я прав, хоть плачь, хоть смейся, —                          но опять задержка рейса — И нас обратно к прошлому ведет Вся стройная, как «ТУ», та стюардесса мисс Одесса, — Похожая на весь гражданский флот.      Опять дают задержку до восьми —      И граждане покорно засыпают…      Мне это надоело, черт возьми, —      И я лечу туда, где принимают! 1968[302]

II. ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Еще бы — не бояться мне полетов, Когда начальник мой Е. Б. Изотов,      Жалея вроде, колет как игла. «Эх, — говорит, — бедняга! У них и то в Чикаго      Три дня назад авария была!..» Хотя бы сплюнул: всё же люди — братья, И мы вдвоем и не под кумачом, — Но знает, черт, и так для предприятья Я — хоть куда, хоть как и хоть на чем!      Мне не страшно: я навеселе, —      Чтоб по трапу пройти не моргнув,      Тренируюсь, уже на земле      Туго-натуго пояс стянув. Но, слава богу, я не вылетаю — В аэропорте время коротаю      Еще с одним таким же — побратим, — Мы пьем седьмую за день За то, что все мы сядем,      И может быть — туда, куда летим. Пусть в ресторане не дают на вынос, Там радио молчит — там благодать, — Вбежит швейцар и рявкнет: «Кто на Вильнюс!.. Спокойно продолжайте выпивать!»      Мне летать — острый нож и петля:      Ни поесть, ни распить, ни курнуть,      И еще — безопасности для —      Должен я сам себя пристегнуть! У автомата — в нем ума палата — Стою я, улыбаюсь глуповато:      Такое мне ответил автомат!.. Невероятно, — в Ейске — Почти по-европейски:      Свобода слова, — если это мат. Мой умный друг к полýдню стал ломаться — Уже наряд милиции зовут: Он гнул винты у «ИЛа-18» И требовал немедля парашют.      Я приятеля стал вразумлять:      «Паша, Пашенька, Паша, Пашут!      Если нам по чуть-чуть добавлять,      Так на кой тебе шут парашют!..» Он пояснил — такие врать не станут: Летел он раз, ремнями не затянут,      Вдруг — взрыв! Но он был к этому готов: И тут нашел лазейку — Расправил телогрейку      И приземлился в клумбу от цветов… Мы от его рассказа обалдели! А здесь всё переносят — и не зря — Все рейсы за последние недели На завтра — тридцать третье декабря.      Я напрасно верчусь на пупе,      Я напрасно волнуюсь вообще:      Если в воздухе будет ЧП —      Приземлюсь на китайском плаще! Но, смутно беспокойство ощущая, Припоминаю: вышел без плаща я, —      Ну что ж ты натворила, Кать, а Кать! Вот только две соседки — С едой всучили сетки,      А сетки воздух будут пропускать… Мой вылет объявили, что ли? Я бы Не встал — теперь меня не подымай! Я слышу: «Пассажиры за ноябрь! Ваш вылет переносится на май!»      Зря я дергаюсь: Ейск не Бейрут, —      Пассажиры спокойней ягнят,      Террористов на рейс не берут,      Неполадки к весне устранят. Считайте меня полным идиотом, Но я б и там летал Аэрофлотом:      У них — гуд бай — и в небо, хошь не хошь. А здесь — сиди и грейся: Всегда задержка рейса, —      Хоть день, а все же лишний проживешь! Мы взяли пунш и кожу индюка — бр-р! Снуем теперь до ветру в темноту: Удобства — во дворе, хотя — декабрь, И Новый год — летит себе на «ТУ».      Друг мой честью клянется спьяна,      Что он всех, если надо, сместит.      «Как же так, — говорит, — вся страна      Никогда никуда не летит!..» …А в это время гдей-то в Красноярске, На кафеле рассевшись по-татарски,      О промедленье вовсе не скорбя, Проводит сутки третьи С шампанским в туалете      Сам Новый год — и пьет сам за себя! Помешивая воблою в бокале, Чтоб вышел газ — от газа он блюет, — Сидит себе на аэровокзале И ждет, когда наступит новый год.      Но в Хабаровске рейс отменен —      Там надежно засел самолет, —      Потому-то и новых времен      В нашем городе не настает! 1979[303]

ГРУСТЬ МОЯ, ТОСКА МОЯ

Вариации на цыганские темы

Шел я, брел я, наступал то с пятки, то с носка, — Чувствую — дышу и хорошею… Вдруг тоска змеиная, зеленая тоска, Изловчась, мне прыгнула на шею. Я ее и знать не знал, меняя города, — А она мне шепчет: «Как ждала я!..» Как теперь? Куда теперь? Зачем да и когда? Сам связался с нею, не желая. Одному идти — куда ни шло, еще могу, — Сам себе судья, хозяин-барин. Впрягся сам я вместо коренного под дугу, — С виду прост, а изнутри — коварен. Я не клевещу, подобно вредному клещу, Впился сам в себя, трясу за плечи, Сам себя бичую я и сам себя хлещу, — Так что — никаких противоречий. Одари, судьба, или за деньги отоварь! — Буду дань платить тебе до гроба. Грусть моя, тоска моя — чахоточная тварь, — До чего ж живучая хвороба! Поутру не пикнет — как бичами ни бичуй, Ночью — бац! — со мной на боковую: С кем-нибудь другим хотя бы ночь переночуй, — Гадом буду, я не приревную! 1980[304]

КОММЕНТАРИИ

Поэтическое наследие Владимира Высоцкого условно можно разделить на две составные части. Это:

— тексты, сохранившиеся лишь в авторских рукописях и не зафиксированные в авторском исполнении на фонограммах (далее для краткости — стихотворения), и

— тексты произведений, дошедшие до нас в магнитной записи авторского исполнения (далее — песни).

Это деление носит чисто условный характер, так как нахождение ранее неизвестной фонограммы Высоцкого (а такое случалось за последние годы не раз) автоматически может перевести любое стихотворение в разряд песен. (Случаи декламации Высоцким своих стихотворений единичны.)

Высоцкий творил рассчитывая именно на слушателя, а не на читателя своих произведений, и вследствие этого его рукописи в подавляющем большинстве автокоммуникативны, то есть предназначены лишь для собственного пользования: автор как бы являлся «переводчиком» своих текстов перед аудиторией. Они могут иметь сокращения, собственные условные обозначения и т. п., почти всегда не содержат знаков препинания или содержат чисто формальные тире, запятые и восклицательные знаки, и поэтому механический перенос даже имеющихся в рукописи знаков в публикацию подчас невозможен.

То же относится и к авторскому построению строф. Вопреки утверждениям авторов сценической программы «Творческий поиск Владимира Высоцкого» (В. Абдулов, Г. Антимоний, И. Шевцов, В. Янклович) о том, что поэт уделял большое внимание разбивке стихов на строфы и расположению их на листе, мы пришли к противоположным выводам.

Шести-, Семи-, восьмистишия записывались Высоцким часто как четверостишия. Например, текст песни «Пародия на плохой детектив» (с. 161 наст. тома), состоящий из шестистиший, рифмованных по схеме а а б в в б, — записан по четыре строки в строфе с отсутствием рифмовки нечетных строк: а б в б. Семистишия песни «Спасите наши души» (с. 191 наст. тома) — а б а а в в б — в авторской рукописи записаны так же, в четыре строки, и тоже без рифмовки двух строк: б а в б. Начало песни «Мы все живем как будто, но…» (с. 450 наст. тома) вообще сложно верно прочесть в том виде, как она представлена в рукописи, а вслед за ней и в сборнике «Избранное» (а б а б вместо а а б б а а б б):

Мы все живем как будто, но не будоражат нас давно Ни паровозные свистки, ни пароходные гудки…

Здесь запятая в первой строке требует паузы после слова «будто», а не после союза «но», как это было бы при записи строфы в восемь строк и необходимость чего вытекает из ритма стихотворения.

Подобные особенности записи текста также объясняются автокоммуникативным характером рукописей. На это мог влиять даже размер страницы, на которой текст писался. Иногда, например, лишь в финальных строфах последовательно расположенные строки соединены попарно в одну — из-за недостатка места на листе (поздний беловик песни «Дорожная история» и др.).

Целью сдвига одной строфы относительно другой, широко применявшегося Высоцким без учета стихотворного размера строф, было лишь отделение их друг от друга. И так далее.

В то же время, работая с авторскими рукописями, нельзя не заметить стремление Высоцкого к непременному выделению всех рифм, которые в иных условиях можно было бы считать внутренними. Например, в различных автографах песни «Случай на таможне» (с. 484 наст. тома):

Над Шере-                     метьево В ноябре                     третьего… —

или:

Над Шере     метьево В ноябре     третьего…

Одновременно заметно и стремление к единообразной записи строф, написанных в одном размере, на протяжении всего текста. Например, песня «Очи черные» (с. 461 наст. тома) в разное время записывалась то по четыре, то по восемь (два раза по четыре) строк в строфе.

Только в редких случаях заметно внимательное отношение автора к форме строфы. Примером такой авторской записи стихотворения, адекватной авторскому исполнению, может служить черновой автограф песни «Черные бушлаты» (с. 407 наст. тома). Кстати, позднее, в беловом автографе 1975 года, этот текст записан обычными четверостишиями.

Уже на стадии рукописи у Высоцкого возникает характерное для его творчества множество вариантов одной и той же строки или строфы, и не всегда даже при написании беловика выбор между этими вариантами сделан окончательно. Обычно автор приводил вариант в скобках либо просто рядом с текстом. Часты случаи вариантов к вариантам. Однако если текст затем входил в репертуар Высоцкого, то выбор варианта делался автором почти всегда однозначно.

В связи с этим необходимо сказать несколько слов о методе работы Высоцкого над текстом. О том, как автор работает ночью за письменным столом с листом бумаги и магнитофоном, он, хотя и неохотно, иногда рассказывал в своих выступлениях, и его рассказы сохранились в фонозаписи и собраны в книге: Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. М., ФиС, 1988 (глава «О песнях, о себе»).

Изучение песенного наследия Высоцкого, воспоминания его родных и друзей, его собственные высказывания убедили нас в том, что работа автора над текстом состояла как минимум из двух основных этапов. Созданием рукописного текста заканчивался лишь первый этап этой работы. В одних случаях от этого этапа оставались единичные черновики, а в других — до полутора десятков листов черновиков, сводок, беловиков. Существуют домашние фонограммы, где шелест переворачиваемых страниц однозначно указывает на то, что песня исполняется еще с листа, а не по памяти, как это делалось на публичных авторских выступлениях. В этих случаях исполняемый текст очень близок или даже идентичен рукописному.

С того момента, как песня начинала исполняться перед аудиторией, начинался второй этап: это поиск единственного удовлетворяющего автора варианта, наиболее точной строки, слова, часто — сокращение первоначального текста. Этот процесс шел от исполнения к исполнению — сначала, как правило, перед друзьями, а иногда и сразу на публичных выступлениях. Результатом длившейся еще несколько месяцев работы являлся стабильный, не меняющийся от выступления к выступлению текст — значительно отличающийся от рукописного. Через какое-то время и этот текст мог меняться. Таким образом, некоторые песни имеют по нескольку стабильных редакций.

Сохранившиеся магнитофонные записи, расположенные в хронологическом порядке, позволяют проследить этот второй этап рождения устойчивого, стабильного варианта текста, его эволюцию на множестве примеров.

В авторских рукописях этот текст находил отражение лишь тогда, когда на позднем этапе существования текста автору необходима была его фиксация на бумаге: подготовка рукописи для публикации (таких попыток известно несколько) либо подготовка к записи песен на пластинку и т. п. Даже в этом случае рукописи, а также имеющиеся правленные автором списки отражают авторскую волю лишь на тот момент, которым они датируются. В большинстве же случаев поздние изменения текста на бумаге не фиксировались, и нахождение окончательного авторского варианта текста возможно лишь при изучении всего массива авторских фонограмм. (Этот момент является общим для большинства авторов, работающих в жанре авторской песни.)

Под окончательным авторским вариантом мы понимаем текст, отражающий последнюю волю автора, определенную по известным на сегодняшний день авторским рукописям, фонограммам и другим подобным материалам, зафиксировавшим эту волю. При этом надо иметь в виду, что множество магнитофонных записей разных исполнений одной и той же — новой — песни, сделанных именно в промежуток времени «шлифовки» текста, привели к тому, что первоначальные, случайные варианты распространены порой гораздо шире окончательных. А беспорядочное переписывание с магнитофона на магнитофон и частое отсутствие датировки фонограмм породило иллюзию того, что автор имеет несколько вариантов текста и в зависимости от настроения, состава аудитории или из-за каких-либо иных причин поет то один, то другой вариант. Некоторое количество равноправных авторских вариантов отдельных строк, чередовавшихся в исполнениях бессистемно, действительно существует, но в общем объеме вариантов их число крайне мало, и их наличие ничуть не скрывает основной тенденции поиска автором наилучшей строфы, строки, слова, звука.

Поэтому публиковать варианты песенных текстов, содержащихся в авторских рукописях как основные, — значит канонизировать авторскую волю на момент создания рукописи и игнорировать всю дальнейшую работу автора над данным текстом.

Термин «окончательный вариант» отнюдь не означает, что при дальнейших переизданиях тексты Высоцкого будут публиковаться в неизменном виде. По мере нахождения новых материалов, более глубокого их осмысления исследователями наше представление об окончательных авторских вариантах текстов Высоцкого будет уточняться.

Настоящее издание является четвертым сборником, содержащим стихотворные тексты Высоцкого, подготовленным Комиссией по творческому наследию В. С. Высоцкого при Всесоюзном совете клубов самодеятельной (авторской) песни. Со времени выхода предыдущих книг («Четыре четверти пути», «Я куплет допою…» и «Поэзия и проза») стали известны новые материалы. Так, например, исследователям в более полном объеме стали доступны фонограммы песен Высоцкого, сделанные М. М. Шемякиным и изданные им (более 100 песен) на семи пластинках в США; а также фонограммы, записанные А. Г. Гарагулей и В. И. Тумановым, рукописи и правленные автором машинописные списки из архивов Н. М. Высоцкой, А. И. Репникова и др.

Это потребовало внесения коррективов в некоторые публиковавшиеся в упомянутых выше сборниках тексты. В настоящем издании эти тексты приведены в соответствие с сегодняшним состоянием текстологии произведений Высоцкого.

Например, первоначальный вариант строки 17 песни «Тот, который не стрелял» (с. 424 наст. тома) имел вид: «И особист Суэтин…» В дальнейшем (с вёсны 1973 г.) на всех выступлениях без исключения автором стала исполняться строка: «И странный тип Суэтин…» Записей не публичных исполнений после 1973 года известно не было. Фонограмма этой песни, сделанная в студии М. Шемякина в Париже после 1975 года и содержащая первоначальный вариант строки, дала основание сделать вывод, что изменение строки вызвано не творческими, а автоцензурными соображениями. В настоящей книге ее изначальный вариант восстановлен.

Вновь открывшиеся беловые автографы позволили также уточнить многие тексты из цикла, написанного для кинофильма «Иван да Марья», Часть из которых по сравнению с предыдущими книгами публикуются в более полном виде.

При подготовке нынешнего издания исправлены также вкравшиеся в предыдущие сборники опечатки и уточнены даты написания некоторых текстов.

В соответствии с принятым нами условным делением поэтические произведения Высоцкого поделены на разделы «Песни» и «Стихотворения». Песни и циклы песен, написанные автором по заказу, непосредственно для спектаклей и фильмов и частично представляющие собой стилизации под определенный песенный жанр: народную, вагонную песню, старинный романс, шансонетку, тесно связанные со своей драматургической основой и вне контекста фильма или спектакля не всегда понятные, выделены в раздел «Песни театра и кино». В отдельный раздел также выделена незаконченная детская поэма «Что случилось с пятым „А“…». Заключительный раздел двухтомника составили драматургические и прозаические опыты Высоцкого.

Стихотворения и песни-посвящения, написанные по конкретным поводам, на случай, незаконченные стихотворения и песни, другие редакции и наброски в настоящее издание не вошли.

Порядок расположения текстов внутри разделов приближен к хронологическому.

Датировка публикуемых произведений, как и вся текстологическая работа, проведена на основе собрания материалов Комиссии ВС КСП, фонотека авторских записей которой составляет около пятисот часов звучания. В угловые скобки помещены даты, для более точного определения которых достаточных данных не имеется.

В корпус книги внесены лишь посвящения, подтвержденные авторскими рукописями или фонограммами. Случаи снятия ранее данных посвящений нам неизвестны.

В постраничных комментариях расшифровываются посвящения, приводятся значения малоупотребляемых и иностранных слов и выражений. В косых скобках приведены данные о первых в СССР журнально-газетных и книжных публикациях (без учета местной и многотиражной прессы).

В тексте комментариев даны ссылки на сборники стихов и песен Высоцкого (в порядке выхода из печати):

Нерв — Нерв. — М.: Современник, 1981[305];

Кони — Кони привередливые. — М.: Правда, 1987;

ЧЧП — Владимир Высоцкий. Четыре четверти пути. — М.: Физкультура и спорт, 1988;

ПВВ — Поет Владимир Высоцкий. — М.: Музыка, 1987;

ЯКВ — Я, конечно, вернусь… — М.: Книга, 1988;

СиП — Стихи и песни. — М.: Искусство, 1988;

Клич — Клич. — Красноярск: Кн. изд-во, 1988;

Изб. — Избранное. — М.: Сов. писатель, 1988;

НВБ — Не вышел из боя. — Воронеж: Кн. изд-во, 1988[306];

ЯКД — Я куплет допою… — [М.]: Киноцентр, 1988;

ПиП — Поэзия и проза. — М.: Кн. палата, 1989.

ПЕСНИ

Отдельно необходимо сказать еще об одной специфической особенности текстологии песенных произведений Высоцкого.

Автор, исполняя свои песни, часто вводил в некоторые тексты предлоги, местоимения, частицы, вводные слова и пр., удлиняющие строку, нарушая тем самым стихотворный размер и создавая дополнительные ритмические оттенки. В одних случаях это было вызвано стремлением приблизить поэтический текст к разговорной речи, в других — пояснить смысл пропетой строки, то есть заменить знак препинания, который невозможно выразить интонацией. Например:

Некий чудак и поныне за правду воюет, Правда, в речах его правды — на ломаный грош                                         (он говорит): «Чистая правда со временем восторжествует, Если проделает то же, что явная ложь!»

Ясно, что здесь слова «он говорит» необходимы автору для замены «не звучащих» знаков препинания, обозначающих начало прямой речи. Или:

Может, (эта) песня без конца, Может — без идеи, (А я) строю печку в изразцах Или просто сею…

При правке машинописных списков автор в одних случаях вычеркивал подобные «вставные элементы», а в других, наоборот, вводил их в текст. (В последнем примере «А я» не вычеркнуто, а слово «эта» вписано рукой автора.) В некоторых текстах подобные нарушения размера строки зафиксированы в авторских рукописях, хотя первоначальный вариант соответствовал избранному размеру. Одно можно сказать со всей определенностью: существование подобных ритмических «нарушений» для поэтического творчества Высоцкого не являлось чем-либо чужеродным, оно органично входило в его поэтическую систему.

Публикуемые в настоящем разделе тексты в своей основе являются окончательными устойчивыми авторскими вариантами, определенными по известным нам на 1 января 1990 года авторским рукописям и фонограммам 1962–1980 годов, а также другим источникам. В тех случаях, когда определение окончательного варианта текста затруднено, в настоящих комментариях дана ссылка на источник публикации.

«Двухсерийные», по определению автора, песни, если они написаны не в один год, расположены согласно датировке поздней из двух. Поздние редакции расположены согласно датировке первоначального варианта.

В текстах по возможности зафиксировано неправильное, просторечное произношение отдельных слов и выражений, иные элементы устной речи, внесенные автором в исполнявшиеся песни для усиления речевой характеристики персонажей.

В заголовки песенных текстов вынесены в основном только устойчивые, не случайные названия. В случае отсутствия таковых все существовавшие названия приведены в комментариях. Некоторые авторские варианты озаглавленных текстов тоже даны в комментариях.

В комментариях приведены также строфы песенных текстов, сохранившихся в магнитозаписи в авторском исполнении, но не вошедшие в окончательный вариант. Строфы, не сохранившиеся в фонограммах, а также варианты отдельных строк не приводятся.

От составителя fb2

Дальнейшие комментарии к конкретным произведениям для удобства читателей составителем fb2-документа представлены в виде сносок в тексте, привязанных к датировке этих произведений (или, при отсутствии таковой, — к концовке произведения). Указания номеров страниц в них относится к бумажному изданию и сохранены в связи с наличием во многих комментариях отсылок к другим комментариям по номеру страницы.

Имеющиеся в тексте аббревиатуры и персоналии, малопонятные современному читателю, оставлены без пояснений составителем fb2. У современного читателя имеется достаточно возможностей прояснить для себя значение незнакомых понятий без увеличения нагрузки на данный файл.

В связи с некоторыми особенностями формата fb2 и программ для чтения электронных книг в части отображения стихотворного текста, тест в произведениях, выделенный курсивом, дополнительно выделялся жирным шрифтом. Это же относится к прозаическому тексту, выделенному разрядкой.

Этими же особенностями объясняется и способ размещения строк и строф уступом, принятом в данном издании, при помощи определенного количества пробелов. При этом составитель fb2-документа не взял на себя смелость разделять случаи разбиения строк на уступы на избранные составителями сборника или обусловленные размерами страницы при верстке издания.

Файл тестировался в разных программах-читалках на мониторе компьютера. Рекомендуется к использованию CoolReader.

Очень достойно отображает текст calibre (CaLibre Ebook), но не работает переход по ссылкам.

AlReader скрадывает размещения строк и строф уступом (пропуск пробелов в начале строки) и часть текста сносок.

FBReader скрадывает размещения строк и строф уступом (пропуск пробелов в начале строки), чтение только в режиме свитка, текст сносок доступен только по переходу.

STDU Viewer требует настроек, нет посекционной разбивки на страницы, не отображается аннотация.

То же и ICE Book Reader.