Владимир Высоцкий. Сочинения в 2-х томах

КТО ЗА ЧЕМ БЕЖИТ

На дистанции — четверка первачей, — Каждый думает, что он-то побойчей, Каждый думает, что меньше всех устал, Каждый хочет на высокий пьедестал. Кто-то кровью холодней, кто горячей, — Все наслушались напутственных речей, Каждый съел примерно поровну харчей, — Но судья не зафиксирует ничьей.      А борьба на всем пути —      В общем, равная почти.      «Расскажите, как идут,           бога ради, а?»      «Телевиденье тут           вместе с радио!      Нет особых новостей —           все равнехонько,      Но зато накал страстей —           о-хо-хо какой!» Номер первый — рвет подметки как герой, Как под гору катит, хочет под горой Он в победном ореоле и в пылу Твердой поступью приблизиться к котлу. Почему высоких мыслей не имел? — Потому что в детстве мало каши ел, Голодал он в этом детстве, не дерзал, — Успевал переодеться — и в спортзал.      Что ж, идеи нам близки —      Первым лучшие куски,      А вторым — чего уж тут,           он все выверил —      В утешение дадут           кости с ливером. Номер два — далек от плотских тех утех, — Он из сытых, он из этих, он из тех, — Он надеется на славу, на успех — И уж ноги задирает выше всех. Ох, наклон на вираже — бетон у щек! Краше некуда уже, а он — еще! Он стратег, он даже тактик, словом — спец, — Сила, воля плюс характер — молодец!      Четок, собран, напряжен      И не лезет на рожон, —      Этот — будет выступать           на Салониках,      И детишек поучать           в кинохрониках,      И соперничать с Пеле           в закаленности,      И являть пример целе-           устремленности! Номер третий — убелен и умудрен, — Он всегда — второй надежный эшелон, — Вероятно, кто-то в первом заболел, Ну а может, его тренер пожалел. И назойливо в ушах звенит струна: У тебя последний шанс, эх, старина! Он в азарте — как мальчишка, как шпана, — Нужен спурт — иначе крышка и хана!      Переходит сразу он      В задний старенький вагон,      Где былые имена —           предынфарктные,      Где местам одна цена —           все плацкартные. А четвертый — тот, что крайний, боковой, — Так бежит — ни для чего, ни для кого: То приблизится — мол, пятки оттопчу, То отстанет, постоит — мол, так хочу. Не проглотит первый лакомый кусок, Не надеть второму лавровый венок,      Ну а третьему — ползти      На запáсные пути…      Сколько все-таки систем           в беге нынешнем! —      Он вдруг взял да сбавил темп           перед финишем,      Майку сбросил — вот те на! —           не противно ли?      Поведенье бегуна —           неспортивное! На дистанции — четверка первачей, Злых и добрых, бескорыстных и рвачей. Кто из них что исповедует, кто чей? …Отделяются лопатки от плечей — И летит уже четверка первачей! 1974[249]

ПЕСНЯ ПРО ДЖЕЙМСА БОНДА, АГЕНТА 007

Себя от надоевшей славы спрятав, В одном из их Соединенных Штатов, В глуши и в дебрях чуждых нам систем Жил-был известный больше чем Иуда, Живое порожденье Голливуда — Артист, Джеймс Бонд, шпион, агент 07.      Был этот самый парень —      Звезда, ни дать ни взять, —      Настолько популярен,      Что страшно рассказать.      Да шуточное ль дело —      Почти что полубог!      Известный всем Марчелло      В сравненье с им — щенок. Он на своей на загородной вилле Скрывался, чтоб его не подловили, И умирал от скуки и тоски. А то, бывало, встретят у квартиры — Набросятся и рвут на сувениры Последние штаны и пинджаки.      Вот так и жил как в клетке,      Ну а в кино — потел:      Различные разведки      Дурачил как хотел.      То ходит в чьей-то шкуре,      То в пепельнице спит,      А то на абажуре      Ково-нибудь соблазнит. И вот артиста этого — Джеймс Бонда — Товарищи из Госафильмофонда В совместную картину к нам зовут, — Чтоб граждане его не узнавали, Он к нам решил приехать в одеяле: Мол, все равно на клочья разорвут.      Ну посудите сами:      На прóводах в ЮСА      Все хиппи с волосами      Побрили волоса;      С его сорвали свитер,      Отгрызли вмиг часы      И растащили плиты      Со взлетной полосы. И вот в Москве нисходит он по трапу Дает доллáр носильщику на лапу И прикрывает личность на ходу, — Вдруг ктой-то шасть на «газике» к агенту И — киноленту вместо документу: Что, мол, свои, мол, хау ду ю ду!      Огромная колонна      Стоит сама в себе, —      Но встречает чемпиона      По стендовой стрельбе.      Попал во все, что было,      Тот выстрелом с руки, —      Ну все с ума сходило,      И даже мужики. Довольный, что его не узнавали, Он одеяло снял в «Национале», — Но, несмотря на личность и акцент, Его там обозвали оборванцем, Который притворялся иностранцем И заявлял, что, дескать, он — агент.      Швейцар его — за ворот, —      Решил открыться он:      «07 я!» — «Вам межгород —      Так надо взять талон!»      Во рту скопилась пена      И горькая слюна, —      И в позе супермена      Он уселся у окна. Но вот киношестерки прибежали И недоразумение замяли, И разменяли фунты на рубли. …Уборщица ворчала: «Вот же пройда! Подумаешь — агентишка какой-то! У нас в девятом — прынц из Сомали!» 1974[250]

* * *

Жили-были нá море — Это значит плавали, Курс держали правильный, слушались руля, Заходили в гавани — Слева ли, справа ли — Два красивых лайнера, судна, корабля: Белоснежнотелая, Словно лебедь белая, В сказочно-классическом плане, — И другой — он в тропики Плавал в черном смокинге — Лорд — трансатлантический лайнер.      Ах, если б ему в голову пришло,      Что в каждый порт уже давно                          влюбленно      Спешит к нему под черное крыло      Стремительная белая мадонна! Слезы льет горючие В ценное горючее И всегда надеется втайне, Что, быть может, в Африку Не уйдет по графику Этот недогадливый лайнер.      Ах, если б ему в голову взбрело,      Что в каждый порт уже давно                          влюбленно      Прийти к нему под черное крыло      Опаздывает белая мадонна! Кораблям и поздняя Не к лицу коррозия, Не к лицу морщины вдоль белоснежных крыл, И подтеки синие Возле ватерлинии, И когда на смокинге левый борт подгнил. Горевал без памяти В доке, в тихой заводи, Зол и раздосадован крайне, Ржавый и взъерошенный И командой брошенный, В гордом одиночестве лайнер.      А ей невероятно повезло:      Под танго музыкального салона      Пришла к нему под черное крыло —      И встала рядом белая мадонна! 1974[251]

* * *

     Сначала было Слово печали и тоски,      Рождалась в муках творчества планета, —      Рвались от суши в никуда огромные куски      И островами становились где-то. И, странствуя по свету без фрахта и без флага Сквозь миллионолетья, эпохи и века, Менял свой облик остров, отшельник и бродяга, Но сохранял природу и дух материка.      Сначала было Слово, но кончились слова,      Уже матросы Землю населяли, —      И ринулись они по сходням вверх на острова,      Для красоты назвав их кораблями. Но цепко держит берег — надежней мертвой хватки, — И острова вернутся назад наверняка. На них царят морские — особые порядки, На них хранят законы и честь материка.      Простит ли нас наука за эту параллель,      За вольность в толковании теорий, —      Но если уж сначала было слово на Земле,      То это, безусловно, — слово «море»! 1974[252]

ОЧИ ЧЕРНЫЕ

I. ПОГОНЯ

     Во хмелю слегка      Лесом правил я.      Не устал пока, —      Пел за здравие.      А умел я петь      Песни вздорные:      «Как любил я вас,      Очи черные…» То плелись, то неслись, то трусили рысцой. И болотную слизь конь швырял мне в лицо. Только я проглочу вместе с грязью слюну, Штофу горло скручу — и опять затяну:      «Очи черные!      Как любил я вас…»      Но — прикончил я      То, что впрок припас.      Головой тряхнул,      Чтоб слетела блажь,      И вокруг взглянул —      И присвистнул аж: Лес стеной впереди — не пускает стена, — Кони пря́дут ушами, назад подают. Где просвет, где прогал — не видать ни рожна! Колют иглы меня, до костей достают.      Коренной ты мой,      Выручай же, брат!      Ты куда, родной, —      Почему назад?!      Дождь — как яд с ветвей —      Недобром пропах.      Пристяжной моей      Волк нырнул под пах. Вот же пьяный дурак, вот же нáлил глаза! Ведь погибель пришла, а бежать — не суметь, — Из колоды моей утащили туза, Да такого туза, без которого — смерть!      Я ору волкам:      «Побери вас прах!..» —      А коней пока      Подгоняет страх.      Шевелю кнутом —      Бью крученые      И ору притом:      «Очи черные!..» Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс — Бубенцы плясовую играют с дуги. Ах вы кони мои, погублю же я вас, — Выносите, друзья, выносите, враги!      …От погони той      Даже хмель иссяк.      Мы на кряж крутой —      На одних осях,      В хлопьях пены мы —      Струи в кряж лились, —      Отдышались, отхрипели      Да откашлялись. Я лошадкам забитым, что не подвели, Поклонился в копыта, до самой земли, Сбросил с воза манатки, повел в поводу… Спаси бог вас, лошадки, что целым иду![253]

II. СТАРЫЙ ДОМ

     Что за дом притих,      Погружен во мрак,      На семи лихих      Продувных ветрах,      Всеми окнами      Обратясь в овраг,      А воротами —      На проезжий тракт? Ох, устал я, устал, — а лошадок распряг. Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги! Никого, — только тень промелькнула в сенях Да стервятник спустился и сузил круги.      В дом заходишь как      Все равно в кабак,      А народишко —      Кажный третий — враг.      Своротят скулу,      Гость непрошеный!      Образа в углу —      И те перекошены. И затеялся смутный, чудной разговор, Кто-то песню стонал и гитару терзал, И припадочный малый — придурок и вор — Мне тайком из-под скатерти нож показал.      «Кто ответит мне —      Что за дом такой,      Почему — во тьме,      Как барак чумной?      Свет лампад погас,      Воздух вылился…      Али жить у вас      Разучилися? Двери настежь у вас, а душа взаперти. Кто хозяином здесь? — напоил бы вином». А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути — И людей позабыл, — мы всегда так живем!      Трáву кушаем,      Век — на щавеле,      Скисли душами,      Опрыщавели,      Да еще вином      Много тешились, —      Разоряли дом,      Дрáлись, вешались». «Я коней заморил, — от волков ускакал. Укажите мне край, где светло от лампад, Укажите мне место, какое искал, — Где поют, а не стонут, где пол не покат».      «О таких домах      Не слыхали мы,      Долго жить впотьмах      Привыкали мы.      Испокону мы —      В зле да шепоте,      Под иконами      В черной копоти». И из смрада, где косо висят образа, Я башку очертя гнал, забросивши кнут, Куда кони несли да глядели глаза, И где люди живут, и — как люди живут.      …Сколько кануло, сколько схлынуло!      Жизнь кидала меня — не докинула.      Может, спел про вас неумело я,      Очи черные, скатерть белая?! 1974[254]

ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА

Еще — ни холодов, ни льдин, Земля тепла, красна калина, — А в землю лег еще один На Новодевичьем мужчина. Должно быть, он примет не знал, — Народец праздный суесловит, — Смерть тех из нас всех прежде ловит, Кто понарошку умирал. Коль так, Макарыч, — не спеши, Спусти колки, ослабь зажимы, Пересними, перепиши, Переиграй, — останься жѝвым! Но, в слезы мужиков вгоняя, Он пулю в животе понес, Припал к земле, как верный пес… А рядом куст калины рос — Калина красная такая. Смерть самых лучших намечает — И дергает по одному. Такой наш брат ушел во тьму! — Не поздоровилось ему, — Не буйствует и не скучает. А был бы «Разин» в этот год… Натура где? Онега? Нарочь? Всё — печки-лавочки, Макарыч, — Такой твой парень не живет! Вот после врéменной заминки Рок процедил через губу: «Снять со скуластого табу — За то, что он видал в гробу Все панихиды и поминки. Того, с большой душою в теле И с тяжким грузом на горбу, — Чтоб не испытывал судьбу, — Взять утром тепленьким с постели!» И после непременной бани, Чист перед богом и тверез, Вдруг взял да умер он всерьез — Решительней, чем на экране. 1974[255]

О ЗНАКАХ ЗОДИАКА

Неправда, над нами не бездна, не мрак — Катáлог наград и возмездий: Любуемся мы на ночной зодиак, На вечное танго созвездий. Глядим, запрокинули головы вверх, В безмолвие, в тайну и вечность: Там трассы судéб и мгновенный наш век — Отмечены в виде невидимых вех, Что могут хранить и беречь нас. Горячий нектар в холода февралей — Как сладкий елей вместо грога, — Льет звездную воду чудак Водолей В бездонную пасть Козерога. Вселенский поток и извилист и крут, Окрашен то ртутью, то кровью, — Но, вырвавшись мартовской мглою из пут, Могучие Рыбы на нерест плывут По Млечным протокам — к верховью. Декабрьский Стрелец отстрелялся вконец, Он мается, копья ломая,— И может без страха резвиться Телец На светлых урочищах мая. Из августа изголодавшийся Лев Глядит на Овена в апреле. В июнь — к Близнецам свои руки воздев, Нежнейшие девы созвездия Дев Весы превратили в качели. Лучи световые пробились сквозь мрак, Как нить Ариадны конкретны, — Но и Скорпион, и таинственный Рак — От нас далеки и безвредны. На свой зодиак человек не роптал — Да звездам страшна ли опала! — Он эти созвездия с неба достал, Оправил он их в драгоценный металл — И тайна доступною стала. <1974 или 1975>[256]

* * *

Я еще не в угаре,                не втиснулся в роль. Как узнаешь в ангаре,                кто — раб, кто — король, Кто сильней, кто слабей, кто плохой, кто хороший, Кто кого допечет,                допытает, дожмет: Летуна самолет                или наоборот? — На земле притворилась машина — святошей. Завтра я испытаю                судьбу, а пока — Я машине ласкаю                крутые бока. На земле мы равны, но равны ли в полете? Под рукою, не скрою,                ко мне холодок, — Я иллюзий не строю —                я старый ездок: Самолет — необъезженный дьявол во плóти.      Знаю, силы мне утро утроит,      Ну а конь мой — хорош и сейчас, —      Вот решает он: стоит — не стоит      Из-под палки работать на нас. Ты же мне с чертежей,                как с пеленок, знаком, Ты не знал виражей —                шел и шел прямиком, Плыл под грифом «Секретно» по вóлнам науки.      Генеральный конструктор                тебе потакал — И отбился от рук ты                в КБ, в ОТК Но сегодня попал к испытателю в руки! Здесь возьмутся покруче, —                придется теперь Расплатиться, и лучше —                без лишних потерь: В нашем деле потери не очень приятны. Ты свое отгулял                до последней черты, Но и я попетлял                на таких вот, как ты, — Так что грех нам обоим идти на попятный.      Иногда недоверие точит:      Вдруг не все мне машина отдаст,      Вдруг она засбоит, не захочет      Из-под палки работать на нас! …Мы взлетали как утки                с раскисших полей: Двадцать вылетов в сутки —                куда веселей! Мы смеялись, с парилкой туман перепутав. И в простор набивались                мы до тесноты, — Облака надрывались,                рвалѝсь в лоскуты, Пули шили из них купола парашютов. Возвращались тайком —                без приборов, впотьмах, И с радистом-стрелком,                что повис на ремнях. В фюзеляже пробоины, в плоскости — дырки. И по коже — озноб;                и заклинен штурвал, — И дрожал он, и дробь                по рукам отбивал — Как во время опасного номера в цирке.      До сих пор это нервы щекочет, —      Но садились мы, набок кренясь.      Нам казалось — машина не хочет      И не может работать на нас. Завтра мне и машине                в одну дуть дуду В аварийном режиме                у всех на виду, — Ты мне нож напоследок не всаживай в шею! Будет взлет — будет пища:                придется вдвоем Нам садиться, дружище,                на аэродром — Потому что я бросить тебя не посмею. Правда, шит я не лыком                и чую чутьем В однокрылом двуликом                партнере моем Игрока, что пока все намеренья прячет. Но плевать я хотел                на обузу примет: У него есть предел —                у меня его нет, — Поглядим, кто из нас запоет — кто заплачет!      Если будет полет этот прожит —      Нас обоих не спишут в запас.      Кто сказал, что машина не может      И не хочет работать на нас?! 1975[257]

ПЕСНЯ О ПОГИБШЕМ ЛЕТЧИКЕ

Дважды Герою

Советского Союза

Николаю Скоморохову

и его погибшему другу

Всю войну под завязку                я все к дому тянулся, И хотя горячился —                воевал делово, — Ну а он торопился,                как-то раз не пригнулся — И в войне взад-вперед обернулся                за два года — всего ничего.      Не слыхать его пульса      С сорок третьей весны, —      Ну а я окунулся      В довоенные сны.      И гляжу я дурея,      И дышу тяжело:      Он был лучше, добрее,      Добрее, добрее, —      Ну а мне — повезло. Я за пазухой нé жил,                нé пил с господом чая, Я ни в тыл не просился,                ни судьбе под подол, — Но мне женщины молча                намекали, встречая: Если б ты там навеки остался —                может, мой бы обратно пришел?!      Для меня — не загадка      Их печальный вопрос, —      Мне ведь тоже несладко,      Что у них не сбылось.      Мне ответ подвернулся:      «Извините, что цел!      Я случайно вернулся,      Вернулся, вернулся, —      Ну а ваш — не сумел». Он кричал напоследок,                в самолете сгорая: «Ты живи! Ты дотянешь!» —                доносилось сквозь гул. Мы летали под богом                возле самого рая, — Он поднялся чуть выше и сел там,                ну а я — до земли дотянул.      Встретил летчика сухо      Райский аэродром.      Он садился на брюхо,      Но не ползал на нем.      Он уснул — не проснулся,      Он запел — не допел.      Так что я вот вернулся,      Глядите — вернулся, —      Ну а он — не успел. Я кругом и навечно                виноват перед теми, С кем сегодня встречаться                я почел бы за честь, — Но хотя мы живыми                до конца долетели — Жжет нас память и мучает совесть,                у кого, у кого она есть.      Кто-то скупо и четко      Отсчитал нам часы      Нашей жизни короткой,      Как бетон полосы, —      И на ней — кто разбился,      Кто взлетел навсегда…      Ну а я приземлился,      А я приземлился, —      Вот какая беда… 1975[258]

БАЛЛАДА О ДЕТСТВЕ

Час зачатья я помню неточно, — Значит, память моя — однобока, — Но зачат я был ночью, порочно И явился на свет не до срока. Я рождался не в муках, не в злобе, — Девять месяцев — это не лет! Первый срок отбывал я в утробе, — Ничего там хорошего нет.      Спасибо вам, святители,      Что плюнули да дунули,      Что вдруг мои родители      Зачать меня задумали —      В те времена укромные,      Теперь — почти былинные,      Когда срока огромные      Брели в этапы длинные.      Их брали в ночь зачатия,      А многих — даже ранее, —      А вот живет же братия —      Моя честна компания! Ходу, думушки резвые, ходу! Слóва, строченьки милые, слóва!.. В первый раз получил я свободу По указу от тридцать восьмого. Знать бы мне, кто так долго мурыжил, — Отыгрался бы на подлеце! Но родился, и жил я, и выжил, — Дом на Первой Мещанской — в конце.      Там за стеной, за стеночкою,      За перегородочкой      Соседушка с соседочкою      Баловались водочкой.      Все жили вровень, скромно так, —      Система коридорная,      На тридцать восемь комнаток —      Всего одна уборная.      Здесь нá зуб зуб не попадал,      Не грела телогреечка,      Здесь я доподлинно узнал,      Почем она — копеечка. …Не боялась сирены соседка, И привыкла к ней мать понемногу, И плевал я — здоровый трехлетка — На воздушную эту тревогу! Да не все то, что сверху, — от бога, — И народ «зажигалки» тушил; И как малая фронту подмога — Мой песок и дырявый кувшин.      И било солнце в три луча,      Сквозь дыры крыш просеяно,      На Евдоким Кирилыча      И Гисю Моисеевну.      Она ему: «Как сыновья?»      «Да без вести пропавшие!      Эх, Гиська, мы одна семья —      Вы тоже пострадавшие!      Вы тоже — пострадавшие,      А значит — обрусевшие:      Мои — без вéсти павшие,      Твои — безвинно севшие». …Я ушел от пеленок и сосок, Поживал — не забыт, не заброшен, И дразнили меня: «Недоносок», — Хоть и был я нормально доношен. Маскировку пытался срывать я: Пленных гонят — чего ж мы дрожим?! Возвращались отцы наши, братья По домам — по своим да чужим…      У тети Зины кофточка      С драконами да змеями,—      То у Попова Вовчика      Отец пришел с трофеями.      Трофейная Япония,      Трофейная Германия…      Пришла страна Лимония,      Сплошная Чемодания!      Взял у отца на станции      Погоны, словно цацки, я, —      А из эвакуации      Толпой валили штатские. Осмотрелись они, оклемались, Похмелились — потом протрезвели. И отплакали те, кто дождались, Недождавшиеся — отревели. Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, — Мы спросили — зачем? — он в ответ: «Коридоры кончаются стенкой, А тоннели — выводят на свет!»      Пророчество папашино      Не слушал Витька с корешем —      Из коридора нашего      В тюремный коридор ушел.      Да он всегда был спорщиком,      Припрут к стене — откажется…      Прошел он коридорчиком —      И кончил «стенкой», кажется.      Но у отцов — свои умы,      А что до нас касательно —      На жизнь засматривались мы      Уже самостоятельно. Все — от нас до почти годовалых — «Толковищу» вели до кровянки, — А в подвалах и полуподвалах Ребятишкам хотелось под танки. Не досталось им даже по пуле, — В «ремеслухе» — живи да тужи: Ни дерзнуть, ни рискнуть, — но рискнули Из напильников делать ножи.      Они воткнутся в легкие,      От никотина черные,      По рукоятки легкие      Трехцветные наборные…      Вели дела обменные      Сопливые острожники —      На стройке немцы пленные      На хлеб меняли ножики.      Сперва играли в «фантики»,      В «пристенок» с крохоборами, —      И вот ушли романтики      Из подворотен вóрами. …Спекулянтка была номер перший — Ни соседей, ни бога не труся, Жизнь закончила миллионершей — Пересветова тетя Маруся. У Маруси за стенкой говели, — И она там втихую пила… А упала она — возле двери, — Некрасиво так, зло умерла.      Нажива — как наркотика, —      Не выдержала этого      Богатенькая тетенька      Маруся Пересветова.      Но было все обыденно:      Заглянет кто — расстроится.      Особенно обидело      Богатство — метростроевца.      Он дом сломал, а нам сказал:      «У вас носы не вытерты,      А я, за что я воевал?!» —      И разные эпитеты. …Было время — и были подвалы, Было дело — и цены снижали, И текли куда надо каналы, И в конце куда надо впадали. Дети бывших старшин да майоров До ледовых широт поднялѝсь, Потому что из тех коридоров, Им казалось, сподручнее — вниз. 1975[259]

I. ИНСТРУКЦИЯ ПЕРЕД ПОЕЗДКОЙ ЗА РУБЕЖ,

ИЛИ ПОЛЧАСА В МЕСТКОМЕ

     Я вчера закончил ковку,      Я два плана залудил, —      И в загранкомандировку      От завода угодил.      Копоть, сажу смыл под душем,      Съел холодного язя, —      И инструктора послушал —      Что там можно, что нельзя. Там у них пока что лучше                          бытово, — Так чтоб я не отчубучил                          не того, Он мне дал прочесть брошюру —                          как наказ, Чтоб не вздумал жить там сдуру                          как у нас.      Говорил со мной как с братом      Про коварный зарубеж,      Про поездку к демократам      В польский город Будапешт:      «Там у них уклад особый —      Нам так сразу не понять, —      Ты уж их, браток, попробуй      Хоть немного уважать. Будут с водкою дебаты —                          отвечай: „Нет, ребяты-демократы, —                          только чай!“ От подарков их сурово                          отвернись: „У самих добра такого —                          завались!“»      Он сказал: «Живя в комфорте —      Экономь, но не дури, —      И гляди не выкинь фортель —      С сухомятки не помри!      В этом чешском Будапеште —      Уж такие времена —      Может, скажут „пейте-ешьте“,      Ну а может — ни хрена!» Ох, я в Венгрии на рынок                          похожу, На немецких на румынок                          погляжу! Демократки, уверяли                          корешá, Не берут с советских граждан                          ни гроша!      «Буржуазная зараза      Все же ходит по пятам, —      Опасайся пуще глаза      Ты внебрачных связей там:      Там шпиёнки с крепким телом, —      Ты их в дверь — они в окно!      Говори, что с этим делом      Мы покончили давно. Могут действовать они                          не прямиком: Шасть в купе — и притворится                          мужиком, — А сама наложит тола                          под корсет… Проверяй, какого пола                          твой сосед!»      Тут давай его пытать я:      «Опасаюсь — маху дам, —      Как проверить? — лезть под платье —      Так схлопочешь по мордам!»      Но инструктор — парень дока,      Деловой — попробуй срежь!      И опять пошла морока      Про коварный зарубеж… Популярно объясняю                          для невежд: Я к болгарам уезжаю —                          в Будапешт. «Если темы там возникнут —                          сразу снять, — Бить не нужно, а не вникнут —                          разъяснять!»      Я ж по-ихнему — ни слова, —      Ни в дугу и ни в тую́!      Молот мне — так я любого      В своего перекую!      Но ведь я — не агитатор,      Я — потомственный кузнец…      Я к полякам в Улан-Батор      Не поеду наконец! Сплю с женой, а мне не спится:                          «Дусь, а Дусь! Может, я без заграницы обойдусь? Я ж не ихнего замесу —                          я сбегу, Я на ихнем — ни бельмеса,                          ни гугу!»      Дуся дремлет как ребенок,      Накрутивши бигуди, —      Отвечает мне спросонок:      «Знаешь, Коля, — не зуди!      Что ты, Коля, больно робок —      Я с тобою разведусь! —      Двадцать лет живем бок о бок —      И все время: „Дуся, Дусь…“ Обещал, — забыл ты нешто?                          ну хорош! — Что клеенку с Бангладешта                          привезешь. Сбереги там пару рупий —                          не бузи, — Мне хоть чё — хоть чёрта в ступе —                          привези!»      Я уснул, обняв супругу —      Дусю нежную мою, —      Снилось мне, что я кольчугу,      Щит и меч себе кую.      Там у них другие мерки, —      Не поймешь — съедят живьем, —      И всё снились мне венгерки      С бородами и с ружьем. Снились Дусины клеенки                          цвета беж И нахальные шпиёнки                          в Бангладеш… Поживу я — воля божья —                          у румын, — Говорят — они с Поволжья,                          как и мы!      Вот же женские замашки! —      Провожала — стала петь.      Отутюжила рубашки —      Любо-дорого смотреть.      До свиданья, цех кузнечный,      Аж до гвоздика родной!      До свиданья, план мой встречный,      Перевыполненный мной! Пили мы — мне спирт в аорту                          проникал,— Я весь путь к аэропорту                          проикал. К трапу я, а сзади в спину —                          будто лай: «На кого ж ты нас покинул,                          Николай!» 1974[260]

II. СЛУЧАЙ НА ТАМОЖНЕ

     Над Шере-                          метьево      В ноябре                          третьего —      Метеоусловия не те, —      Я стою встревоженный,      Бледный, но ухоженный,      На досмотр таможенный в хвосте. Стоял сначала — чтоб не нарываться: Ведь я спиртного лишку загрузил, — А впереди шмонали уругвайца, Который контрабанду провозил.      Крест на груди в густой шерсти, —      Толпа как хором ахнет:      «За ноги надо потрясти, —      Глядишь — чего и звякнет!»      И точно: ниже живота —      Смешно, да не до смеха —      Висели два литых креста      Пятнадцатого века.      Ох, как он                          сетовал:      Где закон —                          нету, мол!      Я могу, мол, опоздать на рейс!..      Но Христа распятого      В половине пятого      Не пустили в Буэнóс-Айрéс. Мы все-таки мудреем год от года — Распятья нам самим теперь нужны, — Они — богатство нашего народа, Хотя и — пережиток старины.      А раньше мы во все края —      И надо и не надо —      Дарили лики, жития, —      В окладе, без оклада…      Из пыльных ящиков косясь      Безропотно, устало, —      Искусство древнее от нас,      Бывало, и — сплывало.      Доктор зуб                          высверлил      Хоть слезу                          мистер лил,      Но таможник вынул из дупла,      Чуть поддев лопатою, —      Мраморную статую —      Целенькую, только без весла. Общупали заморского барыгу, Который подозрительно притих, — И сразу же нашли в кармане фигу, А в фиге — вместо косточки — триптѝх.      «Зачем вам складень, пассажир? —      Купили бы за трешку      В „Березке“ русский сувенир —      Гармонь или матрешку!»      «Мир-дружба! Прекратить огонь!» —      Попер он как на кассу.      Козе — баян, попу — гармонь,      Икона — папуасу!      Тяжело                          с истыми      Контрабан-                          дистами!      Этот, что статýи был лишен, —      Малый с подковыркою, —      Цыкнул зубом с дыркою,      Сплюнул — и уехал в Вашингтон. Как хорошо, что бдительнее стало, — Таможня ищет ценный капитал — Чтоб золотинки с нимба не упало, Чтобы гвоздок с распятья не пропал!      Таскают — кто иконостас,      Кто крестик, кто иконку, —      И веру в Господа от нас      Увозят потихоньку.      И на поездки в далеко —      Навек, бесповоротно —      Угодники идут легко,      Пророки — неохотно.      Реки льют                          потные!      Весь я тут,                          вот он я —      Слабый для таможни интерес, —      Правда, возле щиколот      Синий крестик выколот, —      Но я скажу, что это — Красный Крест. Один мулла триптѝх запрятал в книги, — Да, контрабанда — это ремесло! Я пальцы сжал в кармане в виде фиги — На всякий случай — чтобы пронесло.      Арабы нынче — ну и ну! —      Европу поприжали, —      Мы в «шестидневную войну»      Их очень поддержали.      Они к нам ездят неспроста —      Задумайтесь об этом! —      И возят нашего Христа      На встречу с Магометом.      …Я пока                          здесь еще,      Здесь мое                          детище, —      Все мое — и дело, и родня!      Лики — как товарищи —      Смотрят понимающе      С почерневших дóсок на меня. Сейчас, как в вытрезвителе ханыгу, Разденут — стыд и срам — при всех святых, — Найдут в мозгу туман, в кармане фигу, Крест на ноге — и кликнут поняты́х!      Я крест сцарапывал, кляня      Судьбу, себя — всё вкупе, —      Но тут вступился за меня      Ответственный по группе.      Сказал он тихо, делово —      Такого не обшаришь:      Мол, вы не трогайте его,      Мол, кроме водки — ничего, —      Проверенный товарищ! 1975[261]

ПЕСНЯ О ВРЕМЕНИ

Зáмок временем срыт и укутан, укрыт В нежный плед из зеленых побегов, Но… развяжет язык молчаливый гранит — И холодное прошлое заговорит О походах, боях и победах.      Время подвиги эти не стерло:      Оторвать от него верхний пласт      Или взять его крепче за горло —      И оно свои тайны отдаст.      Упадут сто замков и спадут сто оков,      И сойдут сто потов с целой груды веков, —      И польются легенды из сотен стихов      Про турниры, осады, про вольных стрелков.      Ты к знакомым мелодиям ухо готовь      И гляди понимающим оком, —      Потому что любовь — это вечно любовь,      Даже в будущем вашем далеком. Звонко лопалась сталь под напором меча, Тетива от натуги дымилась, Смерть на копьях сидела, утробно урча, В грязь валились враги, о пощаде крича, Победившим сдаваясь на милость.      Но не все, оставаясь живыми,      В доброте сохраняли сердца,      Защитив свое доброе имя      От заведомой лжи подлеца.      Хорошо, если конь закусил удила      И рука на копье поудобней легла,      Хорошо, если знаешь — откуда стрела,      Хуже — если по-подлому, из-за угла.      Как у вас там с мерзавцами? Бьют? Поделом!      Ведьмы вас не пугают шабашем?      Но… не правда ли, зло называется злом      Даже там — в добром будущем вашем? И вовеки веков, и во все времена Трус, предатель — всегда презираем, Враг есть враг, и война все равно есть война, И темница тесна, и свобода одна — И всегда на нее уповаем.      Время эти понятья не стерло,      Нужно только поднять верхний пласт —      И дымящейся кровью из горла      Чувства вечные хлынут на нас.      Ныне, присно, во веки веков, старина, —      И цена есть цена, и вина есть вина,      И всегда хорошо, если честь спасена,      Если другом надежно прикрыта спина.      Чистоту, простоту мы у древних берем,      Саги, сказки — из прошлого тащим, —      Потому, что добро остается добром —      В прошлом, будущем и настоящем! 1975[262]

ПЕСНЯ О ВОЛЬНЫХ СТРЕЛКАХ

Если рыщут за твоею      Непокорной головой, Чтоб петлей худую шею      Сделать более худой, — Нет надежнее приюта:      Скройся в лес — не пропадешь, — Если продан ты кому-то      С потрохами ни за грош. Бедняки и бедолаги,      Презирая жизнь слугѝ, И бездомные бродяги,      У кого одни долги, — Все, кто загнан, неприкаян,      В этот вольный лес бегут, — Потому что здесь хозяин —      Славный парень Робин Гуд! Здесь с полслова понимают,      Не боятся острых слов, Здесь с почетом принимают      Оторви-сорви-голов. И скрываются до срока      Даже рыцари в лесах: Кто без страха и упрека —      Тот всегда не при деньгах! Знают все оленьи тропы,      Словно линии руки, В прошлом — слуги и холопы,      Ныне — вольные стрелки. Здесь того, кто все теряет,      Защитят и сберегут: По лесной стране гуляет      Славный парень Робин Гуд! И живут да поживают      Всем запретам вопреки И ничуть не унывают      Эти вольные стрелки, — Спят, укрывшись звездным небом,      Мох под ребра подложив, — Им, какой бы холод ни был —      Жив, и славно, если жив! Но вздыхают от разлуки —      Где-то дом и клок земли — Да поглаживают луки,      Чтоб в бою не подвели, И стрелков не сыщешь лучших!..      Что же завтра, где их ждут — Скажет первый в мире лучник      Славный парень Робин Гуд! 1975[263]

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Когда вода Всемирного потопа Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На сушу тихо выбралась Любовь — И растворилась в воздухе до срока, А срока было — сорок сороков… И чудаки — еще такие есть — Вдыхают полной грудью эту смесь, И ни наград не ждут, ни наказанья, — И, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же — неровного — дыханья.      Я поля влюбленным постелю —      Пусть поют во сне и наяву!..      Я дышу, и значит — я люблю!      Я люблю, и значит — я живу! И много будет странствий и скитаний: Страна Любви — великая страна! И с рыцарей своих — для испытаний — Все строже станет спрашивать она: Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна… Но вспять безумцев не поворотить — Они уже согласны заплатить: Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули.      Я поля влюбленным постелю —      Пусть поют во сне и наяву!..      Я дышу, и значит — я люблю!      Я люблю, и значит — я живу! Но многих захлебнувшихся любовью Не докричишься — сколько ни зови, — Им счет ведут молва и пустословье, Но этот счет замешен на крови. А мы поставим свечи в изголовье Погибших от невиданной любви… И душам их дано бродить в цветах, Их голосам дано сливаться в такт, И вечностью дышать в одно дыханье, И встретиться — со вздохом на устах — На хрупких переправах и мостах, На узких перекрестках мирозданья.      Свежий ветер избранных пьянил,      С ног сбивал, из мертвых воскрешал, —      Потому что если не любил —      Значит, и не жил, и не дышал! 1975[264]

ПЕСНЯ О ДВУХ ПОГИБШИХ ЛЕБЕДЯХ

Трубят рога: скорей, скорей! — И копошится свита. Душа у ловчих без затей, Из жил воловьих свита. Ну и забава у людей — Убить двух белых лебедей! И стрелы ввысь помчались… У лучников наметан глаз, — А эти лебеди как раз Сегодня повстречались. Она жила под солнцем — там, Где синих звезд без счета, Куда под силу лебедям Высокого полета. Ты воспари — крыла раскинь — В густую трепетную синь, Скользи по божьим склонам, — В такую высь, куда и впредь Возможно будет долететь Лишь ангелам и стонам. Но он и там ее настиг — И счастлив миг единый, — Но может, был тот яркий миг Их песней лебединой… Двум белым ангелам сродни, К земле направились они — Опасная повадка! Из-за кустов, как из-за стен, Следят охотники за тем, Чтоб счастье было кратко. Вот утирают пот со лба Виновники паденья: Сбылась последняя мольба — «Остановись, мгновенье!» Так пелся вечный этот стих В пик лебединой песне их — Счастливцев одночасья: Они упали вниз вдвоем, Так и оставшись на седьмом, На высшем небе счастья. 1975[265]

ПЕСНЯ О НЕНАВИСТИ

Торопись — тощий гриф над страною кружѝт! Лес — обитель твою — по весне навести! Слышишь — гулко земля под ногами дрожит? Видишь — плотный туман над полями лежит? — Это росы вскипают от ненависти!      Ненависть — в почках набухших томится,      Ненависть — в нас затаенно бурлит,      Ненависть — пóтом сквозь кожу сочится,           Головы наши палит! Погляди — что за рыжие пятна в реке, — Зло решило порядок в стране навести. Рукояти мечей холодеют в руке, И отчаянье бьется, как птица, в виске, И заходится сердце от ненависти!      Ненависть — юным уродует лица,      Ненависть — просится из берегов,      Ненависть — жаждет и хочет напиться           Черною кровью врагов! Да, нас ненависть в плен захватила сейчас, Но не злоба нас будет из плена вести. Не слепая, не черная ненависть в нас, — Свежий ветер нам высушит слезы у глаз Справедливой и подлинной ненависти!      Ненависть — пей, переполнена чаша!      Ненависть — требует выхода, ждет.      Но благородная ненависть наша           Рядом с любовью живет! 1975[266]

БАЛЛАДА О БОРЬБЕ

Средь оплывших свечей и вечерних молитв, Средь военных трофеев и мирных костров Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от детских своих катастроф.      Детям вечно досаден           Их возраст и быт —      И дрались мы до ссадин,           До смертных обид.      Но одежды латали           Нам матери в срок,      Мы же книги глотали,           Пьянея от строк. Липли волосы нам на вспотевшие лбы, И сосало под ложечкой сладко от фраз, И кружил наши головы запах борьбы, Со страниц пожелтевших слетая на нас.      И пытались постичь —           Мы, не знавшие войн,      За воинственный клич           Принимавшие вой, —      Тайну слова «приказ».           Назначенье границ,      Смысл атаки и лязг           Боевых колесниц. А в кипящих котлах прежних боен и смут Столько пищи для маленьких наших мозгов! Мы на роли предателей, трусов, иуд В детских играх своих назначали врагов.      И злодея следам           Не давали остыть,      И прекраснейших дам           Обещали любить;      И, друзей успокоив           И ближних любя,      Мы на роли героев           Вводили себя. Только в грезы нельзя насовсем убежать: Краткий век у забав — столько боли вокруг! Попытайся ладони у мертвых разжать И оружье принять из натруженных рук.      Испытай, завладев           Еще теплым мечом      И доспехи надев, —           Что почем, что почем!      Разберись, кто ты — трус           Иль избранник судьбы,      И попробуй на вкус           Настоящей борьбы. И когда рядом рухнет израненный друг И над первой потерей ты взвоешь, скорбя, И когда ты без кожи останешься вдруг Оттого, что убили — его, не тебя, —      Ты поймешь, что узнал,           Отличил, отыскал      По оскалу забрал —           Это смерти оскал! —      Ложь и зло, — погляди,           Как их лица грубы,      И всегда позади —           Воронье и гробы! Если путь прорубая отцовским мечом Ты соленые слезы на ус намотал, Если в жарком бою испытал что почем, — Значит, нужные книги ты в детстве читал!      Если мяса с ножа           Ты не ел ни куска,      Если руки сложа           Наблюдал свысока      И в борьбу не вступил           С подлецом, с палачом —      Значит, в жизни ты был           Ни при чем, ни при чем! 1975[267]

РАЗБОЙНИЧЬЯ

Как во смутной волости Лютой, злой губернии Выпадали мóлодцу Всё шипы да тернии. Он обиды зачерпнул, зачерпнул Полные пригоршни, Ну а горе, что хлебнул, — Не бывает горше.      Пей отраву, хочь залейся!      Благо, денег не берут.      Сколь веревочка ни вейся —      Все равно совьешься в кнут! Гонит неудачников Пó миру с котомкою, Жизнь текет меж пальчиков Паутинкой тонкою. А которых повело, повлекло По лихой дороге — Тех ветрами сволокло Прямиком в остроги.      Тут на милость не надейся —      Стиснуть зубы да терпеть!      Сколь веревочка ни вейся —      Все равно совьешься в плеть! Ах, лихая сторона, Сколь в тебе ни рыскаю — Лобным местом ты красна Да веревкой склизкою! А повешенным сам дьявол-сатана Голы пятки лижет. Смех, досада, мать честна! — Ни пожить, ни выжить!      Ты не вой, не плачь, а смейся      Слез-то нынче не простят.      Сколь веревочка ни вейся —      Все равно укоротят! Ночью думы муторней. Плотники не мешкают — Не успеть к заутрене: Больно рано вешают. Ты об этом не жалей, не жалей, — Что тебе отсрочка?! На веревочке твоей Нет ни узелочка!      Лучше ляг да обогрейся —      Я, мол, казни не просплю…      Сколь веревочка ни вейся —      А совьешься ты в петлю! 1975[268]

КУПОЛА

Михаилу Шемякину

Как засмотрится мне нынче, как задышится?! Воздух крут перед грозой, крут да вязок. Что споется мне сегодня, что услышится? Птицы вещие поют — да все из сказок.      Птица Сирин мне радостно скалится —      Веселит, зазывает из гнезд,      А напротив — тоскует-печалится,      Травит душу чудной Алконост.           Словно семь заветных струн           Зазвенели в свой черед —           Это птица Гамаюн           Надежду подает! В синем небе, колокольнями проколотом, — Медный колокол, медный колокол — То ль возрадовался, то ли осерчал… Купола в России кроют чистым золотом — Чтобы чаще Господь замечал. Я стою, как перед вечною загадкою, Пред великою да сказочной страною — Перед солоно- да горько-кисло-сладкою, Голубою, родниковою, ржаною.      Грязью чавкая жирной да ржавою,      Вязнут лошади по стремена,      Но влекут меня сонной державою,      Что раскисла, опухла от сна.           Словно семь богатых лун           На пути моем встает —           То мне птица Гамаюн           Надежду подает! Душу, сбитую утратами да тратами, Душу, стертую перекатами, — Если дó крови лоскут истончал, — Залатаю золотыми я заплатами — Чтобы чаще Господь замечал! 1975[269]

I. ОШИБКА ВЫШЛА

Я был и слаб и уязвим, Дрожал всем существом своим, Кровоточил своим больным      Истерзанным нутром, — И, словно в пошлом попурри, Огромный лоб возник в двери И озарился изнутри      Здоровым недобром.      И властно дернулась рука:      «Лежать лицом к стене!» —      И вот мне стали мять бока      На липком топчане.      А самый главный — сел за стол,      Вздохнул осатанело      И что-то на меня завел,      Похожее на «дело». Вот в пальцах цепких и худых Смешно задергался кадык, Нажали в пах, потом — под дых,      На печень-бедолагу, — Когда давили под ребро — Как ёкало мое нутро! И кровью харкало перо      В невинную бумагу.      В полубреду, в полупылу      Разделся донага, —      В углу готовила иглу      Нестарая карга, —      И от корней волос до пят      По телу ужас плелся:      А вдруг уколом усыпят,      Чтоб сонный раскололся?! Он, потрудясь над животом, Сдавил мне череп, а потом Предплечье мне стянул жгутом      И крови ток прервал, — Я, было, взвизгнул, но замолк — Сухие губы на замок, — А он кряхтел, кривился, мок,      Писал и ликовал.      Он в раж вошел — знакомый раж, —      Но я как заору:      «Чего строчишь? А ну покажь      Секретную муру!..»      Подручный — бывший психопат —      Вязал мои запястья, —      Тускнели, выложившись в ряд,      Орудия пристрастья. Я терт и бит, и нравом крут, Могу — вразнос, могу — враскрут, — Но тут смирят, но тут уймут —      Я никну и скучаю. Лежу я голый как сокóл, А главный — шмыг да шмыг за стол — Все что-то пишет в протокол,      Хоть я не отвечаю.      Нет, надо силы поберечь,      А то уже устал, —      Ведь скоро пятки станут жечь,      Чтоб я захохотал.      Держусь на нерве, начеку,      Но чувствую отвратно, —      Мне в горло всунули кишку —      Я выплюнул обратно. Я взят в тиски, я в клещи взят — По мне елозят, егозят, Всё вызнать, выведать хотят,      Всё пробуют на ощупь, — Тут не пройдут и пять минут, Как душу вынут, изомнут, Всю испоганят, изорвут,      Ужмут и прополощут.      «Дыши, дыши поглубже ртом!      Да выдохни, — умрешь!»      «У вас тут выдохни — потом      Навряд ли и вздохнешь!»      Во весь свой пересохший рот      Я скалюсь: «Ну, порядки!      У вас, ребятки, не пройдет      Играть со мною в прятки!» Убрали свет и дали газ, Доска какая-то зажглась, — И гноем брызнуло из глаз,      И булькнула трахея. Он стервенел, входил в экстаз, Приволокли зачем-то таз… Я видел это как-то раз —      Фильм в качестве трофея.      Ко мне заходят со спины      И делают укол…      «Колите, сукины сыны,      Но дайте протокол!»      Я даже на колени встал,      Я к тазу лбом прижался;      Я требовал и угрожал,      Молил и унижался. Но туже затянули жгут, Вон вижу я — спиртовку жгут, Все рыжую чертовку ждут      С волосяным кнутом. Где-где, а тут свое возьмут! А я гадаю, старый шут: Когда же раскаленный прут —      Сейчас или потом?      Шабáш калился и лысел,      Пот лился горячо, —      Раздался звон — и ворон сел      На белое плечо.      И ворон крикнул: «Nevermore!» —      Проворен он и прыток, —      Напоминает: прямо в морг      Выходит зал для пыток. Я слабо подымаю хвост, Хотя для них я глуп и прост: «Эй! За пристрастный ваш допрос      Придется отвечать! Вы, как вас там по именам, — Вернулись к старым временам! Но протокол допроса нам      Обязаны давать!»      И я через плечо кошу      На писанину ту:      «Я это вам не подпишу,      Покуда не прочту!»      Мне чья-то желтая спина      Ответила бесстрастно:      «А ваша подпись не нужна —      Нам без нее все ясно». «Сестренка, милая, не трусь — Я не смолчу, я не утрусь, От протокола отопрусь      При встрече с адвокатом! Я ничего им не сказал, Ни на кого не показал, — Скажите всем, кого я знал:      Я им остался братом!»      Он молвил, подведя черту:      «Читай, мол, и остынь!»      Я впился в писанину ту,      А там — одна латынь…      В глазах — круги, в мозгу — нули, —      Прокля́тый страх, исчезни:      Они же просто завели      Историю болезни! 1975[270]

II. НИКАКОЙ ОШИБКИ

На стене висели в рамках бородатые мужчины — Все в очечках на цепочках, по-народному — в пенсне, — Все они открыли что-то, все придумали вакцины, Так что если я не умер — это все по их вине.      Мне сказали: «Вы больны», —      И меня заколотило,      Но сердечное светило      Улыбнулось со стены, —      Здесь не камера — палата,      Здесь не нары, а скамья,      Не подследственный, ребята,      А исследуемый я! И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то, — Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол! Мне приятен Склифосовский, основатель института, Мне знаком товарищ Боткин — он желтуху изобрел.      В положении моем      Лишь чудак права качает:      Доктор, если осерчает,      Так упрячет в «желтый дом».      Все зависит в доме оном      От тебя от самого:      Хочешь — можешь стать Буденным,      Хочешь — лошадью его! У меня мозги за разум не заходят — верьте слову, — Задаю вопрос с намеком, то есть лезу на скандал: «Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться к Пирогову — Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал…»      Доктор мой не лыком шит —      Он хитер и осторожен.      «Да, вы прáвы, но возможен      Ход обратный», — говорит.      Вот палата на пять коек,      Вот профессор входит в дверь —      Тычет пальцем: «Параноик», —      И пойди его проверь! Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку — Я за вами, дорогие, как за каменной стеной: На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку, — Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!      Род мой крепкий — весь в меня, —      Правда, прадед был незрячий;      Шурин мой — белогорячий,      Но ведь шурин — не родня!      «Доктор, мы здесь с глазу на глаз —      Отвечай же мне, будь скор:      Или будет мне диагноз,      Или будет — приговор?» И врачи, и санитары, и светила все смутились, Заоконное светило закатилось за спиной, И очечки на цепочке как бы влагою покрылись, У отца желтухи щечки вдруг покрылись белизной.      И нависло остриё,      И поежилась бумага, —      Доктор действовал во благо,      Жалко — благо не мое, —      Но не лист перо стальное —      Грудь пронзило как стилет:      Мой диагноз — паранойя,      Это значит — пара лет! 1975[271]

III. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Вдруг словно канули во мрак Портреты и врачи, Жар от меня струился как От доменной печи. Я злую ловкость ощутил — Пошел как на таран, — И фельдшер еле защитил Рентгеновский экран.      И — горлом кровь, и не уймешь —      Залью хоть всю Россию,—      И — крик: «На стол его, под нож!      Наркоз! Анестезию!» Мне обложили шею льдом — Спешат, рубаху рвут, — Я ухмыляюсь красным ртом, Как на манеже шут. Я сам кричу себе: «Трави! — И напрягаю грудь.— В твоей запекшейся крови Увязнет кто-нибудь!»      Я б мог, когда б не глаз да глаз,      Всю землю окровавить, —      Жаль, что успели медный таз      Не вовремя подставить! Уже я свой не слышу крик, Не узнаю сестру, — Вот сладкий газ в меня проник, Как водка поутру. Цветастый саван скрыл и зал И лица докторов, — Но я им все же доказал, Что умственно здоров!      Слабею, дергаюсь и вновь      Травлю, — но иглы вводят      И льют искусственную кровь —      Та горлом не выходит. «Хирург, пока не взял наркоз, Ты голову нагни, — Я важных слов не произнес — Послушай, вот они. Взрезайте с богом, помолясь, Тем более бойчей, Что эти строки не про вас, А про других врачей!..      Я лег на сгибе бытия,      На полдороге к бездне, —      И вся история моя —      История болезни. Я был здоров — здоров как бык, Как целых два быка, — Любому встречному в час пик Я мог намять бока. Идешь, бывало, и поёшь, Общаешься с людьми, И вдруг — на стол тебя, под нож, — Допелся, черт возьми!..»      «Не огорчайтесь, милый друг, —      Врач стал чуть-чуть любезней. —      Почти у всех людей вокруг —      История болезни. Все человечество давно Хронически больно — Со дня творения оно Болеть обречено. Сам первый человек хандрил — Он только это скрыл, — Да и создатель болен был, Когда наш мир творил.      Вы огорчаться не должны —      Для вас покой полезней, —      Ведь вся история страны —      История болезни.      У человечества всего —      То колики, то рези, —      И вся история его —      История болезни.      Живет больное всё бодрей,      Всё злей и бесполезней —      И наслаждается своей      Историей болезни…» 1976[272]

ГЕРБАРИЙ

Лихие пролетарии, Закушав водку килечкой, Спешат в свои подполия      Налаживать борьбу, — А я лежу в гербарии, К доске пришпилен шпилечкой, И пальцами до боли я      По дереву скребу. Корячусь я на гвоздике, Но не меняю позы. Кругом — жуки-навозники И мелкие стрекозы, — По детству мне знакомые — Ловил я их, копал, Давил, — но в насекомые Я сам теперь попал. Под всеми экспонатами — Эмалевые планочки, — Всё строго по-научному —      Указан класс и вид… Я с этими ребятами Лежал в стеклянной баночке, Дрались мы, — это к лучшему:      Узнал, кто ядовит. Я представляю мысленно Себя в большой постели, — Но подо мной написано: «Невиданный доселе»… Я гомо был читающий, Я сапиенсом был, Мой класс — млекопитающий, А вид… уже забыл. В лицо ль мне дуло, в спину ли, В бушлате или в робе я — Тянулся, кровью крашенный,      Как звали, к шалашу, — И нá тебе — задвинули В наглядные пособия, — Я злой и ошарашенный      На стеночке вишу. Оформлен как на выданье, Стыжусь как ученица, — Жужжат шмели солидные, Что надо подчиниться, А бабочки хихикают На странный экспонат, Сороконожки хмыкают И куколки язвят. Ко мне с опаской движутся Мои собратья прежние — Двуногие, разумные, —      Два пишут — три в уме. Они пропишут ижицу — Глаза у них не нежные, — Один брезгливо ткнул в меня      И вывел резюме: «Итак, с ним не налажены Контакты, и не ждем их, — Вот потому он, гражданы, Лежит у насекомых. Мышленье в ём не развито, И вечно с ним ЧП, — А здесь он может разве что Вертеться на пупе». Берут они не круто ли?! — Меня нашли не вó поле! Ошибка это глупая —      Увидится изъян, — Накажут тех, кто спутали, Заставят, чтоб откнопили, — И попаду в подгруппу я      Хотя бы обезьян. Нет, не ошибка — акция Свершилась надо мною, — Чтоб начал пресмыкаться я Вниз пузом, вверх спиною, — Вот и лежу, расхристанный, Разыгранный вничью, Намеренно причисленный К ползучему жучью. Червяк со мной не кланится, А оводы со слéпнями Питают отвращение      К навозной голытьбе, — Чванливые созданьица Довольствуются сплетнями, — А мне нужны общения      С подобными себе! Пригрел сверчка-дистрофика — Блоха сболтнула, гнида, — И глядь — два тертых клопика Из третьего подвида, — Сверчок полузадушенный Вполсилы свиристел, Но за покой нарушенный На два гвоздочка сел. А может, все провертится И соусом приправится… В конце концов, ведь досочка —      Не плаха, говорят, — Все слюбится да стерпится: Мне даже стали нравиться Молоденькая осочка      И кокон-шелкопряд. Да, мне приятно с осами — От них не пахнет псиной, Средь них бывают особи И с талией осиной. И кстати, вдруг из коконов Родится что-нибудь Такое, что из локонов И что имеет грудь… Паук на мозг мой зарится, Клопы кишат — нет роздыха, Невестой хороводится      Красавица оса… Пусть что-нибудь заварится, А там — хоть на три гвоздика, — А с трех гвоздей, как водится,      Дорога — в небеса. В мозгу моем нахмуренном Страх льется по морщинам: Мне будет шершень шурином — А что мне будет сыном?.. Я не желаю, право же, Чтоб трутень был мне тесть! Пора уже, пора уже Напрячься и воскресть! Когда в живых нас тыкали Булавочками колкими — Махали пчелы крыльями,      Пищали муравьи, — Мы вместе горе мыкали — Все проткнуты иголками, — Забудем же, кем были мы,      Товарищи мои! Заносчивый немного я, Но — в горле горечь комом: Поймите, я, двуногое, Попало к насекомым! Но кто спасет нас, выручит, Кто снимет нас с доски?! За мною — прочь со шпилечек, Сограждане жуки! И, как всегда в истории, Мы разом спины выгнули, — Хоть осы и гундосили,      Но кто силен, тот прав, — Мы с нашей территории Клопов сначала выгнали И паучишек сбросили      За старый книжный шкаф. Скандал потом уляжется, Зато у нас все дóма, И поживают, кажется, Вполне не насекомо. А я — я тешусь ванночкой Без всяких там обид… Жаль, над моею планочкой Другой уже прибит. 1976[273]

* * *

Наши помехи эпохе под стать, Все наши страхи причинны. Очень собаки нам стали мешать — Эти бездомные псины. Бред, говоришь… Но — судить потерпи, — Не обойдешься без бредней. Что говорить — на надежной цепи Пес несравненно безвредней. Право, с ума посходили не все — Это не бредни, не басни: Если хороший ошейник на псе — Это и псу безопасней. Едешь хозяином ты вдоль земли — Скажем, в Великие Луки, — А под колеса снуют кобели, И попадаются суки. Их на дороге размазавши в слизь, Что вы за чушь создадите? Вы поощряете сюрреализм, Милый товарищ водитель. Дрожь проберет от такого пятна! Дворников следом когорты Будут весь день соскребать с полотна Мрачные те натюрморты. Пса без намордника чуть раздразни, — Он только челюстью лязгни! — Вот и кончай свои грешные дни В приступе водобоязни. Не напасутся и тоненьких свеч За упокой           наши дьяки… Все же намордник — прекрасная вещь, — Ежели он на собаке! Мы и собаки — легли на весы! Всем нам спокойствия нету, Если бездомные шалые псы Бродят свободно по свету. И кругозор крайне узок у вас, Если вас цирк не пленяет, — Пляшут собачки под музыку вальс — Прямо слеза прошибает! Или — ступают, вселяя испуг, Страшные пасти раззявив, — Будто у них даже больше заслуг, Нежели чем у хозяев. Этих собак не заманишь во двор — Им отдохнуть бы, поспать бы, — Стыд просто им и семейный позор — Эти собачие свадьбы. Или — на выставке псы, например, Даже хватают медали, — Пусть не за доблесть, а за экстерьер, Но награждают — беда ли? Эти хозяева славно живут, Не получая получку, — Слышал, огромные деньги гребут За… извините — за случку. Значит, к чему это я говорю, — Что мне, седому, неймется? Очень я, граждане, благодарю Всех, кто решили бороться! Вон, притаившись в ночные часы, Из подворотен укромных Лают в свое удовольствие псы — Не приручить их, никчемных. Надо с бездомностью этой кончать, С неприручённостью — тоже. Слава же собаколовам! Качать!.. Боже! Прости меня, боже!.. Некуда деться бездомному псу? Места не хватит собакам?.. Это — при том, что мы строим вовсю, С невероятным размахом?! 1976[274]

ДВЕ СУДЬБЫ

Жил я славно в первой трети Двадцать лет на белом свете —                               по учению, Жил безбедно и при деле, Плыл, куда глаза глядели, —                               по течению. Заскрипит ли в повороте, Затрещит в водовороте —                               я не слушаю. То разуюсь, то обуюсь, На себя в воде любуюсь —                               брагу кушаю. И пока я наслаждался, Пал туман и оказался                               в гиблом месте я, — И огромная старуха Хохотнула прямо в ухо,                               злая бестия. Я кричу, — не слышу крика, Не вяжу от страха лыка,                               вижу плохо я, На ветру меня качает… «Кто здесь?» Слышу — отвечает:                               «Я, Нелегкая! Брось креститься, причитая,— Не спасет тебя святая                               Богородица: Кто рули да весла бросит, Тех Нелегкая заносит —                               так уж водится!» И с одышкой, ожиреньем Ломит, тварь, по пням, кореньям                               тяжкой поступью. Я впотьмах ищу дорогу, Но уж брагу понемногу —                               только пó сту пью. Вдруг навстречу мне — живая Колченогая Кривая —                               морда хитрая. «Не горюй, — кричит, — болезный, Горемыка мой нетрезвый, —                               слезы вытру я!» Взвыл я, ворот разрывая: «Вывози меня, Кривая, —                               я на привязи! Мне плевать, что кривобока, Криворука, кривоока, —                               только вывези!» Влез на горб к ней с перепугу, — Но Кривая шла по кругу —                               ноги разные. Падал я и полз на брюхе — И хихикали старухи                               безобразные. Не до жиру — быть бы жѝвым, — Много горя над обрывом,                               а в обрыве — зла. «Слышь, Кривая, четверть ставлю — Кривизну твою исправлю,                               раз не вывезла! Ты, Нелегкая, маманя! Хочешь истины в стакане —                               на лечение? Тяжело же столько весить, А хлебнешь стаканов десять —                               облегчение!» И припали две старухи Ко бутыли медовухи —                               пьянь с ханыгою, — Я пока за кочки прячусь, К бережкý тихонько пячусь —                               с кручи прыгаю. Огляделся — лодка рядом, — А за мною по корягам,                               дико охая, Припустились, подвывая, Две судьбы мои — Кривая                               да Нелегкая. Греб до умопомраченья, Правил против ли теченья,                               на стремнину ли, — А Нелегкая с Кривою От досады, с перепою                               там и сгинули! 1976[275]

ПЕСНЯ О СУДЬБЕ

Куда ни втисну душу я, куда себя ни дену, За мною пес — Судьба моя, беспомощна, больна, — Я гнал ее каменьями, но жмется пес к колену — Глядит, глаза навыкате, и с языка — слюна.           Морока мне с нею —           Я оком грустнею,           Я ликом тускнею           И чревом урчу,           Нутром коченею,           А горлом немею, —           И жить не умею,           И петь не хочу!           Должно быть, старею, —           Пойти к палачу…           Пусть вздернет на рею,           А я заплачý. Я зарекался столько раз, что на Судьбу я плюну, Но жаль ее, голодную, — ласкается, дрожит, — Я стал тогда из жалости подкармливать Фортуну — Она, когда насытится, всегда подолгу спит.           Тогда я гуляю,           Петляю, вихляю,           Я ваньку валяю           И небо копчу.           Но пса охраняю,           Сам вою, сам лаю —           О чем пожелаю,           Когда захочу.           Нет, не постарею —           Пойду к палачу, —           Пусть вздернет скорее,           А я приплачу. Бывают дни, я голову в такое пекло всуну, Что и Судьба попятится, испуганна, бледна, — Я как-то влил стакан вина для храбрости в Фортуну — С тех пор ни дня без стаканá, еще ворчит она:           Закуски — ни корки!           Мол, я бы в Нью-Йорке           Ходила бы в норке,           Носила б парчу!..           Я ноги — в опорки,           Судьбу — на закорки, —           И в гору и с горки           Пьянчугу влачу.           Когда постарею,           Пойду к палачу, —           Пусть вздернет на рею,           А я заплачý. Однажды пере-перелил Судьбе я ненароком — Пошла, родимая, вразнос и изменила лик, — Хамила, безобразила и обернулась Роком, — И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык.           Мне тяжко под нею,           Гляди — я синею,           Уже сатанею,           Кричу на бегу:           «Не надо за шею!           Не надо за шею!           Не надо за шею, —           Я петь не смогу!»           Судьбу, коль сумею,           Снесу к палачу —           Пусть вздернет на рею,           А я заплачý! <1976>[276]

* * *

Этот день будет первым всегда и везде — Пробил час, долгожданный серебряный час: Мы ушли по весенней высокой воде, Обещанием помнить и ждать заручась. По горячим следам мореходов живых и экранных, Что пробили нам курс через рифы, туманы и льды, Мы под парусом белым идем с океаном на равных Лишь в упряжке ветров — не терзая винтами воды.      Впереди — чудеса неземные!      А земле, чтобы ждать веселей,      Будем честно мы слать позывные —      Эту вечную дань кораблей. Говорят, будто парусу реквием спет, Черный бриг за пиратство в музей заточен, Бросил якорь в историю стройный корвет, Многотрубные увальни вышли в почет. Но весь род моряков — сколько есть — до седьмого колена Будет помнить о тех, кто ходил на накале страстей. И текла за кормой добела раскаленная пена, И щадила судьба непутевых своих сыновей.      Впереди — чудеса неземные!      А земле, чтобы ждать веселей,      Будем честно мы слать позывные —      Эту вечную дань кораблей. Материк безымянный не встретим вдали, Островам не присвоим названий своих — Все открытые земли давно нарекли Именами великих людей и святых. Расхватали открытья — мы ложных иллюзий не строим, — Но стекает вода с якорей, как живая вода. Повезет — и тогда мы в себе эти земли откроем, — И на берег сойдем — и останемся там навсегда.      Не смыкайте же век, рулевые, —      Вдруг расщедрится серая мгла —      На «Летучем Голландце» впервые      Запалят ради нас факела!      Впереди — чудеса неземные!      А земле, чтобы ждать веселей,      Будем честно мы слать позывные —      Эту вечную дань кораблей! 1976[277]

* * *

Вы в огне да и в море вовеки не сыщете брода, — Мы не ждали его — не за легкой добычей пошли. Провожая закат, мы живем ожиданьем восхода И, влюбленные в море, живем ожиданьем земли. Помнишь детские сны о походах Великой Армады, Абордажи, бои, паруса — и под ложечкой ком?.. Все сбылось: «Становись! Становись!» —                                         раздаются команды, — Это требует море — скорей становись моряком! Наверху, впереди — злее ветры, багровее зори, — Правда, сверху видней, впереди же — исход и земля. Вы матросские робы, кровавые ваши мозоли Не забудьте, ребята, когда-то надев кителя! По сигналу «Пошел!» оживают продрогшие реи, Горизонт опрокинулся, мачты упали ничком. Становись, становись, становись человеком скорее, — Это значит на море — скорей становись моряком! Поднимаемся к небу по вантам, как будто по вехам, — Там и ветер живой — он кричит, а не шепчет тайком: Становись, становись, становись, становись человеком! — Это значит на море — скорей становись моряком! Чтоб отсутствием долгим вас близкие не попрекали, Не грубейте душой и не будьте покорны судьбе, — Оставайтесь, ребята, людьми, становясь моряками; Становясь капитаном — храните матроса в себе! 1976[278]

ШТОРМ

Мы говорим не «штормы», а «штормá» — Слова выходят коротки и смачны: «Ветрá» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчевывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутье компáсов и носов. Упругие тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звездных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы — призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов. И словно заострились струи ветра — И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шел — и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, — Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные четкие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы. Изведать то, чего не ведал сроду, — Глазами, ртом и кожей пить простор!.. Кто в океане видит только воду — Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь, Лей звездный дождь, вселяя в наши души Землей и морем вечную болезнь! 1976[279]

ГИМН МОРЮ И ГОРАМ

Заказана погода нам Удачею самой, Довольно футов нам под киль обещано, И небо поделилось с океаном синевой — Две синевы у горизонта скрещены. Не правда ли, морской хмельной невиданный простор Сродни горам в безумье, буйстве, кротости: Седые гривы волн чисты, как снег на пиках гор, И впадины меж ними — словно пропасти!      Служение стихиям не терпит суеты,      К двум полюсам ведет меридиан.      Благословенны вечные хребты,      Благословен Великий океан! Нам сам Великий случай — брат, Везение — сестра, Хотя — на всякий случай — мы встревожены. На суше пожелали нам ни пуха ни пера, Созвездья к нам прекрасно расположены. Мы все — впередсмотрящие, все начали с азов, И если у кого-то невезение — Меняем курс, идем на SOS, как там, в горах, — на зов, На помощь, прерывая восхождение.      Служение стихиям не терпит суеты,      К двум полюсам ведет меридиан.      Благословенны вечные хребты,      Благословен Великий океан! Потери подсчитаем мы, когда пройдет гроза, — Не сединой, а солью убеленные, — Скупая океанская огромная слеза Умоет наши лица просветленные… Взята вершина — клотики вонзились в небеса! С небес на землю — только на мгновение: Едва закончив рейс, мы поднимаем паруса — И снова начинаем восхождение.      Служение стихиям не терпит суеты,      К двум полюсам ведет меридиан.      Благословенны вечные хребты,      Благословен Великий океан! 1976[280]

МОРЕПЛАВАТЕЛЬ-ОДИНОЧКА

Вот послал господь родителям сыночка: Люльку в лодку переделать велел, — Мореплаватель родился одиночка — Сам укачивал себя, сам болел…      Не по году он мужал — по денечку,      И уже из колыбели дерзал:      К мореплаванью готовясь в одиночку,      Из пеленок паруса вырезал. …Прямо пó носу — глядите! — то ли бочка, То ли яхта, то ли плот, то ли — нет: Мореплаватель, простите, одиночка Посылает нам мудреный привет!      Ой, ребята, не к добру проволочка!      Сплюньте трижды все, кто на корабле:      Мореплаватель на море одиночка —      Вроде черного кота на земле! «Вы откуда — отвечайте нам, и точка, — Не могли же вы свалиться с небес?! Мы читали, что какой-то одиночка В треугольнике Бермудском исчез…»      «Это утка, это бред — все до строчки! —      И простите, если резок и груб, —      Я там плавал, извините, в одиночку:      Он совсем не треугольник, а — куб! Были бедствия — посуда на кусочки! Била Бетси — ураган — все подряд, — Мореплаватели нынче — одиночки — Из летающих тарелок едят!..»      Вот добавил он в планктон кипяточку…      Как орудует: хоть мал, да удал!      Глядь — и ест деликатесы в одиночку, —      А из нас — таких никто не едал. И поведал он, что пьет он по глоточку, Чтоб ни капле не пропасть в бороде, — Мореплаватель, простите, в одиночку Философию развел на воде.      «Не искусственную ли оболочку      Вы вокруг себя, мой друг, возвели?      Мореплаванью, простите, в одиночку      Наше общество предпочли?» Он ответил: «Вы попали прямо в точку! Жаль, на суше не пожать вам руки: В море плавая подолгу в одиночку, Я по вас затосковал, моряки!»      Мы, услыша что-нибудь, сразу — в строчку,      Мы, завидя что-нибудь, — в негатив!      Мореплавателя сняли, одиночку,      В фотографию его превратив. Ах, побольше б нам немного юморочку! — Поскучнели, отрешась от земли, — Мореплавателя — брата — одиночку Мы хотя бы как смогли развлекли!      Так поменьше им преград и отсрочек,      И задорин на пути, и сучков!      Жаль, что редко их встречаешь — одиночек, —      Славных малых и таких чудаков! 1976[281]

ПРО ГЛУПЦОВ

Этот шум — не начало конца, Не повторная гибель Помпеи — Спор вели три великих глупца: Кто из них, из великих, глупее. Первый выл: «Я физически глуп, — Руки вздел, словно вылез на клирос. — У меня даже мудрости зуб, Невзирая на возраст, не вырос!» Но не приняли это в расчет — Даже умному эдак негоже: «Ах, подумаешь, зуб не растет! Так другое растет — ну и что же?..» К синяку прижимая пятак, Встрял второй: «Пóлно вам, загалдели! Я — способен все видеть не так, Как оно существует на деле!» «Эх, нашел чем хвалиться, простак, — Недостатком всего поколенья!.. И к тому же все видеть не так — Доказательство слабого зренья!» Третий был непреклонен и груб, Рвал лицо на себе, лез из платья: «Я — единственный подлинно глуп, — Ни про что не имею понятья». Долго спорили — дни, месяца, — Но у всех аргументы убоги… И пошли три великих глупца Глупым шагом по глупой дороге. Вот и берег — дороге конец. Откатив на обочину бочку, В ней сидел величайший мудрец, — Мудрецам хорошо в одиночку. Молвил он подступившим к нему: Дескать, знаю — зачем, кто такие, — Одного только я не пойму — Для чего это вам, дорогие! Или, может, вам нечего есть, Или — мало друг дружку побили? Не кажитесь глупее чем есть, — Оставайтесь такими, как были. Стóит только не спорить о том, Кто главней, — уживетесь отлично, — Покуражьтесь еще, а потом — Так и быть — приходите вторично!.. Он залез в свою бочку с торца — Жутко умный, седой и лохматый… И ушли три великих глупца — Глупый, глупенький и глуповатый. Удаляясь, ворчали в сердцах: «Стар мудрец — никакого сомненья! Мир стоит на великих глупцах, — Зря не выказал старый почтенья!» Потревожат вторично его — Темной ночью попросят: «Вылазьте!» Все бы это еще ничего, Но глупцы — состояли при власти… И у сказки бывает конец: Больше нет на обочине бочки — В «одиночку» отправлен мудрец. Хорошо ли ему в «одиночке»? 1977[282]

ПРИТЧА О ПРАВДЕ И ЛЖИ

Булату Окуджаве

Нежная Правда в красивых одеждах ходила, Принарядившись для сирых, блаженных, калек, — Грубая Ложь эту Правду к себе заманила: Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег. И легковерная Правда спокойно уснула, Слюни пустила и разулыбалась во сне, — Грубая Ложь на себя одеяло стянула, В Правду впилась — и осталась довольна вполне. И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью: Баба как баба, и что ее ради радеть?! — Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, — Если, конечно, и ту и другую раздеть. Выплела ловко из кос золотистые ленты И прихватила одежды, примерив на глаз; Деньги взяла, и часы, и еще документы, — Сплюнула, грязно ругнулась — и вон подалась. Только к утру обнаружила Правда пропажу — И подивилась, себя оглядев делово: Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу, Вымазал чистую Правду, а так — ничего. Правда смеялась, когда в нее камни бросали: «Ложь это все, и на Лжи одеянье мое…» Двое блаженных калек протокол составляли И обзывали дурными словами ее. Стервой ругали ее, и похуже чем стервой, Мазали глиной, спустили дворового пса… «Духу чтоб не было, — на километр сто первый Выселить, выслать за двадцать четыре часа!» Тот протокол заключился обидной тирадой (Кстати, навесили Правде чужие дела): Дескать, какая-то мразь называется Правдой, Ну а сама — пропилась, проспалась догола. Чистая Правда божилась, клялась и рыдала, Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, — Грязная Ложь чистокровную лошадь украла — И ускакала на длинных и тонких ногах. Некий чудак и поныне за Правду воюет, — Правда, в речах его правды — на ломаный грош: «Чистая Правда со временем восторжествует, — Если проделает то же, что явная Ложь!» Часто, разлив по сто семьдесят граммов на брата, Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь. Могут раздеть, — это чистая правда, ребята, — Глядь — а штаны твои носит коварная Ложь. Глядь — на часы твои смотрит коварная Ложь. Глядь — а конем твоим правит коварная Ложь. 1977[283]

ПРО РЕЧКУ ВАЧУ И ПОПУТЧИЦУ ВАЛЮ

Под собою ног не чую — И качается земля… Третий месяц я бичую, Так как списан подчистую С китобоя-корабля. Ну а так как я бичую, Беспартийный, нееврей, — Я на лестницах ночую, Где тепло от батарей. Это жизнь! Живи и грейся — Хрен вам, пуля и петля! Пью, бывает, хочь залейся: Кореша приходят с рейса — И гуляют «от рубля»! Рупь — не деньги, рупь — бумажка, Экономить — тяжкий грех. Ах, душа моя тельняшка — В сорок пóлос, семь прорех! Но послал господь удачу — Заработал свечку он! — Увидав, как горько плачу, Он сказал: «Валяй на Вачу! Торопись, пока сезон!» Что такое эта Вача — Разузнал я у бича, — Он на Вачу ехал плача — Возвращался хохоча. Вача — это речка с мелью Во глубине сибирских руд, Вача — это дом с постелью, Там стараются артелью, — Много золота берут! Как вербованный ишачу — Не ханыжу, не «торчу»… Взял билет, — лечу на Вачу, Прилечу — похохочу! Нету золота богаче — Люди знают, им видней! В общем, так или иначе, Заработал я на Ваче Сто семнадцать трудодней. Подсчитали, отобрали, — За еду, туда-сюда, — Но четыре тыщи дали Под расчет — вот это да! Рассовал я их в карманы, Где и рупь не ночевал, И уехал в жарки страны, Где кафе да рестораны — Позабыть, как бичевал. Выпью — там такая чача! — За советчика бича: Я на Вачу ехал плача — Возвращаюсь хохоча! …Проводник в преддверье пьянки Извертелся на пупе, То же и официантки, А на первом полустанке Села женщина в купе. Может, вам она — как кляча, Мне — так просто в самый раз! Я на Вачу ехал плача — Возвращаюсь веселясь! То да сё, да трали-вали, — Как узнала про рубли… Слово по слову, у Вали Сотни пó столу шныряли — С Валей вместе и сошли. С нею вышла незадача, — Я и это залечу! Я на Вачу ехал плача, Возвращаюсь — хохочу!.. Суток пять — как просквозило, — Море вот оно — стоит. У меня что было — сплыло, — Проводник воротит рыло И за водкой не бежит. Рупь последний в Сочи трачу — Телеграмму накатал: Шлите денег — отбатрачу, Я их все прохохотал. Где вы, где вы, рассыпные, — Хоть ругайся, хоть кричи! Снова ваш я, дорогие, — Магаданские, родные, Незабвенные бичи! Мимо носа носят чачу, Мимо рота — алычу… Я на Вачу еду, плачу, Над собою хохочу! 1977[284]

* * *

Вадиму Туманову

     Был побег на рывок —      Наглый, глупый, дневной, —      Вологодского — с ног      И — вперед головой.      И запрыгали двое,      В такт сопя на бегу,      На виду у конвоя      Да по пояс в снегу. Положен строй в порядке образцовом, И взвыла «Дружба» — старая пила, И осенили знáменьем свинцовым С очухавшихся вышек три ствола.      Все лежали плашмя,      В снег уткнули носы, —      А за нами двумя —      Бесноватые псы.      Девять граммов горячие,      Аль вам тесно в стволах!      Мы на мушках корячились,      Словно как на колах. Нам — добежать до берега, до цели, — Но свыше — с вышек — все предрешено: Там у стрелков мы дергались в прицеле — Умора просто, до чего смешно.      Вот бы мне посмотреть,      С кем отправился в путь,      С кем рискнул помереть,      С кем затеял рискнуть!      Где-то виделись будто, —      Чуть очухался я —      Прохрипел: «Как зовут-то?      И — какая статья?» Но поздно: зачеркнули его пули — Крестом — в затылок, пояс, два плеча — А я бежал и думал: добегу ли? — И даже не заметил сгоряча.      Я — к нему, чудаку:      Почему, мол, отстал?      Ну а он — на боку      И мозги распластал.      Пробрало! — телогрейка      Аж просохла на мне:      Лихо бьет трехлинейка —      Прямо как на войне! Как за грудкѝ, держался я за камни: Когда собаки близко — не беги! Псы покропили землю языками — И разбрелись, слизав его мозги.      Приподнялся и я,      Белый свет стервеня, —      И гляжу — кумовья      Поджидают меня.      Пнули труп: «Эх, скотина!      Нету проку с него:      За поимку полтина,      А за смерть — ничего». И мы прошли гуськом перед бригадой, Потом — за вахту, отряхнувши снег: Они обратно в зону — за наградой, А я — за новым сроком за побег.      Я сначала грубил,      А потом перестал.      Целый взвод меня бил —      Аж два раза устал.      Зря пугают тем светом, —      Тут — с дубьем, там — с кнутом:      Врежут там — я на этом,      Врежут здесь — я на том. Я гордость под исподнее упрятал — Видал, как пятки лижут гордецы, — Пошел лизать я раны в лизолятор, — Не зализал — и вот они, рубцы.      Эх бы нам — вдоль реки, —      Он был тоже не слаб, —      Чтобы им — не с руки,      А собакам — не с лап!..      Вот и сказке конец.      Зверь бежал на ловца.      Снес — как срезал — ловец      Беглецу пол-лица. …Все взято в трубы, перекрыты краны, — Ночами только воют и скулят, Что надо, надо сыпать соль на раны: Чтоб лучше помнить — пусть они болят! 1977[285]

* * *

Вадиму Туманову

В младенчестве нас матери пугали, Суля за ослушание Сибирь, грозя рукой, — Они в сердцах бранились — и едва ли Желали детям участи такой.      А мы пошли за так на четвертак, за ради бога,      В обход и напролом, и просто пылью по лучу…      К каким порогам приведет дорога?      В какую пропасть напоследок прокричу? Мы Север свой отыщем без компáса — Угрозы матерей мы зазубрили как завет, — И ветер дул, с костей сдувая мясо И радуя прохладою скелет. Мольбы и стоны здесь не выживают — Хватает и уносит их поземка и метель, Слова и слезы на лету смерзают, — Лишь брань и пули настигают цель.      И мы пошли за так на четвертак, за ради бога,      В обход и напролом, и просто пылью по лучу…      К каким порогам приведет дорога?      В какую пропасть напоследок прокричу? Про всё писать — не выдержит бумага, Всё — в прошлом, ну а прошлое — былье и трын-трава, — Не раз нам кости перемыла драга — В нас, значит, было золото, братва! Но чуден звон души моей помина, И белый день белей, и ночь черней, и суше снег, — И мерзлота надежней формалина Мой труп на память схоронѝт навек.      А мы пошли за так на четвертак, за ради бога,      В обход и напролом, и просто пылью по лучу…      К каким порогам приведет дорога?      В какую пропасть напоследок прокричу? Я на воспоминания не падок, Но если занесла судьба — гляди и не тужи: Мы здесь подохли — вон он, тот распадок, — Нас выгребли бульдозеров ножи.      Здесь мы прошли за так на четвертак, за ради бога,      В обход и напролом, и просто пылью по лучу, —      К таким порогам привела дорога…      В какую ж пропасть напоследок прокричу?.. 1977[286]

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ПЕРЕДАЧИ «ОЧЕВИДНОЕ-НЕВЕРОЯТНОЕ» ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА — С КАНАТЧИКОВОЙ ДАЧИ

Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, Вся Канатчикова дача      К телевизору рвалась, — Вместо чтоб поесть, помыться, Уколоться и забыться, Вся безумная больница      У экрана собралась. Говорил, ломая руки, Краснобай и баламут Про бессилие науки Перед тайною Бермуд, — Все мозги разбил на части, Все извилины заплел — И канатчиковы власти Колют нам второй укол. Уважаемый редактор! Может, лучше — про реактор? Про любимый лунный трактор?!      Ведь нельзя же! — год подряд: То тарелками пугают — Дескать, подлые, летают; То у вас собаки лают,      То руины — говорят! Мы кой в чем поднаторели: Мы тарелки бьем весь год — Мы на них собаку съели, — Если повар нам не врет. А медикаментов груды — В унитаз, кто не дурак. Это жизнь! И вдруг — Бермуды! Вот те раз! Нельзя же так! Мы не сделали скандала — Нам вождя недоставало: Настоящих буйных мало —      Вот и нету вожаков. Но на происки и бредни Сети есть у нас и бредни — Не испортят нам обедни      Злые происки врагов! Это их худые черти Бермутят воду во пруду, Это все придумал Черчилль В восемнадцатом году! Мы про взрывы, про пожары Сочиняли ноту ТАСС… Тут примчались санитары — Зафиксировали нас. Тех, кто был особо боек, Прикрутили к спинкам коек — Бился в пене параноик      Как ведьмак на шабашé: «Развяжите полотенцы, Иноверы, изуверцы! Нам бермуторно на сердце      И бермутно на душе!» Сорок душ посменно воют — Раскалились добела, — Во как сильно беспокоют Треугольные дела! Все почти с ума свихнулись — Даже кто безумен был, — И тогда главврач Маргулис Телевизор запретил. Вон он, змей, в окне маячит — За спиною штепсель прячет, — Подал знак кому-то — значит,      Фельдшер вырвет провода. Нам осталось уколоться — И упасть на дно колодца, И пропасть на дне колодца,      Как в Бермудах, навсегда. Ну а завтра спросят дети, Навещая нас с утра: «Папы, что сказали эти Кандидаты в доктора?» Мы откроем нашим чадам Правду — им не все равно: «Удивительное рядом — Но оно запрещено!» Вон дантист-надомник Рудик — У него приемник «грундиг», — Он его ночами крутит —      Ловит, контра, ФРГ. Он там был купцом по шмуткам — И подвинулся рассудком, — К нам попал в волненье жутком      С номерочком на ноге. Прибежал, взволнован крайне, — Сообщеньем нас потряс, Будто — наш научный лайнер В треугольнике погряз: Сгинул, топливо истратив, Весь распался на куски, — Двух безумных наших братьев Подобрали рыбаки. Те, кто выжил в катаклизме, Пребывают в пессимизме, — Их вчера в стеклянной призме      К нам в больницу привезли — И один из них, механик, Рассказал, сбежав от нянек, Что Бермудский многогранник —      Незакрытый пуп Земли. «Что там было? Как ты спасся?» — Каждый лез и приставал, — Но механик только трясся И чинарики стрелял. Он то плакал, то смеялся, То щетинился как еж, — Он над нами издевался, — Сумасшедший — что возьмешь! Взвился бывший алкоголик, Матерщинник и крамольник: «Надо выпить треугольник!      На троих его! Даешь!» Разошелся — так и сыпет: «Треугольник будет выпит! — Будь он параллелепипед,      Будь он круг, едрена вошь!» Больно бьют по нашим душам «Голоса» за тыщи миль, — Зря «Америку» не глушим, Зря не давим «Израѝль»: Всей своей враждебной сутью Подрывают и вредят — Кормят, поят нас бермутью Про таинственный квадрат! Лекторá из передачи! Те, кто так или иначе Говорят про неудачи      И нервируют народ! Нас берите, обреченных, — Треугольник вас, ученых, Превратит в умалишенных,      Ну а нас — наоборот. Пусть — безумная идея, — Не решайте сгоряча. Отвечайте нам скорее Через доку главврача! С уваженьем… Дата. Подпись. Отвечайте нам — а то, Если вы не отзоветесь, Мы напишем… в «Спортлото»! 1977[287]

* * *

Мне судьба — до последней черты, до креста Спорить до хрипоты (а за ней — немота), Убеждать и доказывать с пеной у рта, Что — не то это вовсе, не тот и не та! Что — лабазники врут про ошибки Христа, Что — пока еще в грунт не влежалась плита, — Триста лет под татарами — жизнь еще та: Маета трехсотлетняя и нищета. Но под властью татар жил Иван Калита, И уж был не один, кто один против ста. <Пот> намерений добрых и бунтов тщета, Пугачевщина, кровь и опять — нищета… Пусть не враз, пусть сперва не поймут ни черта, — Повторю даже в образе злого шута, — Но не стóит предмет, да и тема не та, — Суета всех сует — все равно суета. Только чашу испить — не успеть на бегу, Даже если разлить — все равно не смогу; Или выплеснуть в наглую рожу врагу — Не ломаюсь, не лгу — все равно не могу! На вертящемся гладком и скользком кругу Равновесье держу, изгибаюсь в дугу! Что же с чашею делать?! Разбить — не могу! Потерплю — и достойного подстерегу: Передам — и не надо держаться в кругу И в кромешную тьму, и в неясную згу, — Другу передоверивши чашу, сбегу! Смог ли он ее выпить — узнать не смогу. Я с сошедшими с круга пасусь на лугу, Я о чаше невыпитой здесь ни гугу — Никому не скажу, при себе сберегу, — А сказать — и затопчут меня на лугу. Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу! Может, кто-то когда-то поставит свечу Мне за голый мой нерв, на котором кричу, И веселый манер, на котором шучу… Даже если сулят золотую парчу Или порчу грозят напустить — не хочу, — На ослабленном нерве я не зазвучу — Я уж свой подтяну, подновлю, подвинчу! Лучше я загуляю, запью, заторчу, Все, что ночью кропаю, — в чаду растопчу, Лучше голову песне своей откручу, — Но не буду скользить словно пыль по лучу! …Если все-таки чашу испить мне судьба, Если музыка с песней не слишком груба, Если вдруг докажу, даже с пеной у рта, — Я умру и скажу, что не все суета! 1978[288]

* * *

Реальней сновидения и бреда, Чуднее старой сказки для детей — Красивая восточная легенда Про озеро на сопке и про омут в сто локтей. И кто нырнет в холодный этот омут, Насобирает рáкушек, приклеенных ко дну, — Ни заговор, ни смерть его не тронут; А кто потонет — обретет покой и тишину.      Эх, сапоги-то стоптаны — походкой косолапою      Протопаю по тропочке до каменных гольцов,      Со дна кружки блестящие я соскоблю, сцарапаю —      Тебе на серьги, милая, а хошь — и на кольцо! Я от земного низкого поклона Не откажусь, хотя спины не гнул. Родился я в рубашке — из нейлона, — На шелковую, тоненькую я не потянул. Спасибо и за ту на добром слове: Ношу — не берегу ее, не прячу в тайниках, — Ее легко отстирывать от крови, Не рвется — хоть от ворота рвани ее — никак!      Я на гольцы вскарабкаюсь, на сопку тихой сапою,      Всмотрюсь во дно озерное при отблеске зарниц:      Мерцающие рáкушки я подкрадусь и сцапаю —      Тебе на ожерелие, какое у цариц! Пылю посýху, топаю по жиже, — Я иногда спускаюсь по ножу… Мне говорят, что я качусь все ниже, А я — хоть и внизу, а все же уровень держу! Жизнь впереди — один отрезок прожит, Я вхож куда угодно — в терема и в закрома: Рожден в рубашке — Бог тебе поможет, — Хоть наш, хоть удэгейский — старый Сангия-мамá!      Дела мои любезные, я вас накрою шляпою —      Я доберусь, долезу до заоблачных границ, —      Не взять волшебных рáкушек — звезду с небес сцарапаю,      Алмазную да крупную — какие у цариц! Нанес бы звезд я в золоченом блюде, Чтобы при них вам век прокоротать, — Да вот беда — заботливые люди Сказали: «Звезды с неба — не хватать!» Ныряльщики за рáкушками — тонут. Но кто в рубашке — что тому тюрьма или сума: Бросаюсь головою в синий омут — Бери меня к себе, не мешкай, Сангия-мамá!..      Но до того, душа моя, по странам по Муравиям      Прокатимся, и боги подождут-повременят!      Мы в галечку прибрежную, в дорожки с белым гравием      Вобьем монету звонкую, затопчем — и назад.      А помнишь ли, голубушка, в денечки наши летние      Бросали в море денюжку — просила ты сама?..      А может быть, и в озеро те рáкушки заветные      Забросил Бог для верности — сам Сангия-мамá!.. 1978[289]

ИЗ ДЕТСТВА

Аркадию Вайнеру

Ах, черная икорочка Да едкая махорочка!.. А помнишь — кепка, челочка      Да кабаки до трех?.. А чёренькая Норочка С подъезда пять — айсорочка? Глядишь — всего пятерочка,      А — вдоль и поперек… А вся братва одесская… Два тридцать — время детское. Куда, ребята, деться, а?      К цыганам в «поплавок»! Пойдемте с нами, Верочка!.. Цыганская венгерочка! Пригладь виски, Валерочка,      Да чуть примни сапог!.. А помнишь — вечериночки У Солиной Мариночки, Две бывших балериночки      В гостях у пацанов?.. Сплошная безотцовщина: Война, да и ежовщина, — А значит — поножовщина,      И годы — до обнов… На всех клифты казенные — И флотские, и зонные, — И братья заблатненные      Имеются у всех. Потом отцы появятся, Да очень не понравятся, — Кой с кем, конечно, справятся,      И то — от сих до сех… Дворы полны — ну надо же! — Тангó хватает за души, — Хоть этому, да рады же,      Да вот еще — нагул. С Малюшенки — богатые, Там — шпанцири «подснятые», Там и червонцы мятые,      Там Клещ меня пырнул… А у Толяна Рваного Братан пришел с «Желанного» — И жить задумал наново,      А был хитер и смел, — Да хоть и в этом возрасте, А были позанозистей, — Помыкался он в гордости —      И снова загремел… А всё же брали «соточку» И бацали чечеточку, — А ночью взял обмоточку —      И чтой-то завернул… У матери бессонница, — Все сутки книзу клонится. Спи! Вдруг чего обломится, —      Небось — не в Барнаул… 1978[290]

ПОПЫТКА САМОУБИЙСТВА

Подшит крахмальный подворотничок И наглухо застегнут китель серый — И вот легли на спусковой крючок Бескровные фаланги офицера. Пора! Кто знает время сей поры? Но вот она воистину близка: О, как недолог жест от кобуры До выбритого начисто виска!      Движение закончилось, и сдуло      С назначенной мишени волосок —      С улыбкой Смерть уставилась из дула      На аккуратно выбритый висок. Виднелась сбоку поднятая бровь, А рядом что-то билось и дрожало — В виске еще не пущенная кровь Пульсировала, то есть возражала. И перед тем как ринуться посметь От уха в мозг, наискосок к затылку, — Вдруг загляделась пристальная Смерть На жалкую взбесившуюся жилку…      Промедлила она — и прогадала:      Теперь обратно в кобуру ложись!      Так Смерть впервые близко увидала      С рожденья ненавидимую Жизнь. <До 1978>[291]

* * *

Другу моему Михаилу Шемякину

     Открытые двери      Больниц, жандармерий —      Предельно натянута нить, —      Французские бесы —      Большие балбесы,      Но тоже умеют кружить. Я где-то точно — наследил, — Последствия предвижу: Меня сегодня бес водил По городу Парижу, Канючил: «Выпей-ка бокал! Послушай-ка гитары!» — Таскал по русским кабакам, Где — венгры да болгары. Я рвался на природу, в лес, Хотел в траву и в воду, — Но это был — французский бес: Он не любил природу. Мы — как сбежали из тюрьмы, — Веди куда угодно, — Пьянели и трезвели мы Всегда поочередно. И бес водил, и пели мы, И плакали свободно. А друг мой — гений всех времен, Безумец и повеса, — Когда бывал в сознанье он — Седлал хромого беса. Трезвея, он вставал под душ, Изничтожая вялость, — И бесу наших русских душ Сгубить не удавалось. А то, что друг мой сотворил, — От бога, не от беса, — Он крупного помола был, Крутого был замеса. Его снутри не провернешь Ни острым, ни тяжелым, Хотя он огорожен сплошь Враждебным частоколом. Пить — наши пьяные умы Считали делом кровным, — Чего наговорили мы И правым и виновным! Нить порвалась — и понеслась, — Спасайте наши шкуры! Больницы плакали по нас, А также префектуры. Мы лезли к бесу в кабалу, С гранатами — под танки, — Блестели слезы на полу, А в них тускнели франки. Цыгане пели нам про шаль И скрипками качали — Вливали в нас тоску-печаль, — По горло в нас печали. Уж влага из ушей лилась — Все чушь, глупее чуши, — Но скрипки снова эту мразь Заталкивали в души. Армян в браслетах и серьгах Икрой кормили где-то, А друг мой в черных сапогах — Стрелял из пистолета. Набрякли жилы, и в крови Образовались сгустки, — И бес, сидевший визави, Хихикал по-французски. Всё в этой жизни — суета, — Плевать на префектуры! Мой друг подписывал счета И раздавал купюры.      Распахнуты двери      Больниц, жандармерий —      Предельно натянута нить, —      Французские бесы —      Такие балбесы! —      Но тоже умеют кружить. <1978>[292]

ПИСЬМО К ДРУГУ,

ИЛИ ЗАРИСОВКА О ПАРИЖЕ

Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу — И то, что слышу, и то, что вижу, — Пишу в блокнотик, впечатлениям вдогонку: Когда состарюсь — издам книжонку      Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже      Нужны — как в бане пассатижи. Все эмигранты тут второго поколенья — От них сплошные недоразуменья: Они всё путают — и имя, и названья, — И ты бы, Ваня, у них был — «Ванья».      А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже      Нужны — как в русской бане лыжи! Я сам завел с француженкою шашни, Мои друзья теперь — и Пьер, и Жан. Уже плевал я с Эйфелевой башни На головы беспечных парижан! Проникновенье наше по планете Особенно заметно вдалеке: В общественном парижском туалете Есть надписи на русском языке! 1975, 1978[293]

I. ОХОТА НА ВОЛКОВ

Рвусь из сил — и из всех сухожилий, Но сегодня — опять как вчера: Обложили меня, обложили — Гонят весело на номера! Из-за елей хлопочут двустволки — Там охотники прячутся в тень, — На снегу кувыркаются волки, Превратившись в живую мишень.      Идет охота на волков, идет охота —      На серых хищников, матерых и щенков!      Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,      Кровь на снегу — и пятна красные флажков. Не на равных играют с волками Егеря — но не дрогнет рука, — Оградив нам свободу флажками, Бьют уверенно, наверняка. Волк не может нарушить традиций, — Видно, в детстве — слепые щенки — Мы, волчата, сосали волчицу И всосали: нельзя за флажки!      И вот — охота на волков, идет охота —      На серых хищников, матерых и щенков!      Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,      Кровь на снегу — и пятна красные флажков. Наши ноги и челюсти быстры, — Почему же, вожак, — дай ответ — Мы затравленно мчимся на выстрел И не пробуем — через запрет?! Волк не может, не должен иначе. Вот кончается время мое: Тот, которому я предназначен, Улыбнулся — и поднял ружье.      Идет охота на волков, идет охота —      На серых хищников, матерых и щенков!      Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,      Кровь на снегу — и пятна красные флажков. Я из повиновения вышел — За флажки, — жажда жизни сильней! Только сзади я радостно слышал Удивленные крики людей. Рвусь из сил — и из всех сухожилий, Но сегодня не так, как вчера: Обложили меня, обложили — Но остались ни с чем егеря!      Идет охота на волков, идет охота —      На серых хищников, матерых и щенков!      Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,      Кровь на снегу — и пятна красные флажков. 1968[294]