Беседы с Ли Куан Ю. Гражданин Сингапур, или Как создают нации

«Нет, это еще не исчерпывающий список. Я же не могу видеть себя со стороны».

За этим следует пауза.

Потом он добавляет: «Грехов у меня много. Спросите у моих противников и врагов, а их в Сингапуре достаточно».

Лис и Еж (почти как у Диснея)

Что такое «характер эпохи»? Что можно назвать характером вождя? А что бывает, когда лидер выходит из себя? Когда мы говорим о руководителе авторитарного типа (пусть это будет даже «мягкий авторитаризм»), дающем волю своим эмоциям, обычно приводим в пример Гитлера или Хирохито, за которыми стояли страны, сильные в военном отношении.

Но что в этом смысле можно сказать о лидере страны, не имеющей веса в военном отношении?

Как однажды изрек Сталин, римского папу ставят не для того, чтобы его боялись. Сколько, скажите мне, дивизий в распоряжении у римского папы?

С другой стороны, влиятельность в мире определяется не только военными возможностями. Папа Иоанн Павел II (Кароль Войтыла) содействовал завершению «холодной войны» одним только тем, что не прекращал морального давления на коммунистический лагерь. Ли, точно такой же непреклонный антикоммунист, приобрел немалый политический вес в региональном и международном масштабе благодаря распространению своих идей касательно управления страной, культуры и характера международных отношений. Эти идеи обрели немалый вес отчасти и потому, что в Сингапуре многие из них удалось успешно воплотить в жизнь. Спросите первого встречного, и все, даже его враги, признают: Ли является титаном общеазиатского масштаба, и крошечный размер его страны не отменяет этого факта.

Я обратил его внимание на известный очерк, написанный несколько десятилетий назад знаменитым выходцем из Оксфорда, ныне покойным Исайей Берлином. В этом очерке можно найти ключик к тайне, которая спрятана в голове у ЛКЮ. Речь там идет о том, как можно было бы рассортировать великие исторические фигуры. По аналогии с древнегреческим сюжетом о Лисе и Еже Берлин делит великих на две основные категории.

Ли ворочается в своем кресле, а я тем временем разъясняю ему эту идею. Лис обладает обширными познаниями, ему ведомы самые разные приемы, позволяющие выжить на этом свете. У Ежика в запасе только одна истина, но эта истина всеобъемлюща, она есть основа его жизни и жизни всех окружающих.

В этом свете Эйнштейна, который принес в мир свою грандиозную идею, касающуюся общей теории относительности, можно, естественно, считать Ежиком. А вот гениальный Аристотель, напротив, был ученым, которому открылись тысячи мелких истин. Его с полным на то основанием можно назвать Лисом, знающим многое о малых вещах. Оба они гении, но разной породы.

«Дальше в этой своей знаменитой книге Берлин незаметно переходит к разговору о том, к чему и вел с самого начала, – к обсуждению великого писателя Льва Толстого. Берлин задается вопросом, какова природа толстовского таланта. Кем Толстой считал себя – Лисом или Ежом? И, выбрав образ Ежа, не преуменьшал ли он свой масштаб? Мне кажется, что лично вы с абсолютной уверенностью причислите себя к лисам, что вы освоили множество практических приемов и совсем не готовы предъявить миру какую-нибудь всеобъемлющую идею ежового толка».

Иными словами, я поставил вопрос так: кем же является ЛКЮ – Лисом или Ежом? Это принципиальный, основообразующий вопрос, и мы еще вернемся к нему в конце наших бесед.

Слушая мой монолог, Ли еле слышно вздыхает и потуже затягивает грелку на правой ноге. Потом говорит: «Я не склонен рассуждать в этом ключе. Я не силен в философском теоретизировании. Мне все это очень интересно, но в собственной жизни я руководствуюсь совсем не теориями. Я делаю дело, и пусть потом другие выискивают, какие принципы были положены в основу моих удачных решений. Моя работа – это не теоретизирование. Я ставлю вопрос так: что нужно сделать, чтобы все это заработало? Я принимаю решение за решением, обнаруживаю, что какое-то из них дает хороший результат, после чего стараюсь выяснить, какие принципы были скрыты за удачным решением».

Мне показалось, что Ли буквально животом чувствует: все общие политические теории, как их, скажем, излагают казалось бы невинные и безвредные университетские профессора, – все эти теории скрывают в себе либо исключительно опасную взрывную силу, либо целый океан безбожной наивности. Взять любую из них и проработать до логического завершения – в конце непременно замаячит та или иная форма экстремизма. Не так уж важно, будет это коммунизм в своем чистейшем и брутальнейшем изводе, или же капитализм в форме чуть ли не религиозного «культа свободного рынка», или… Чаще всего мы приходим вообще к какой-то бессмысленной абракадабре.

“Я не силен в философском теоретизировании. Мне все это очень интересно, но в собственной жизни я руководствуюсь совсем не теориями”

Немного подумав, Ли подтверждает мою оценку: «Все эти платоны, аристотели, сократы – они для меня совсем не руководство к действию. Я читал их по диагонали, поскольку философия как таковая меня не интересует. Можете назвать меня хоть прагматиком, хоть кем-нибудь еще. Меня интересует только результат».

Со всеми этими идеологиями всегда нужно держать ухо востро. Того и гляди, они улизнут из-под носа вместе с вашим здравым смыслом. В подтверждение Ли приводит весьма живой пример. «Тогда, в 60-е, 70-е, 80-е, – говорит он чуть отстраненно, – когда все так называемые лидеры „третьего мира“ пребывали в рабстве модных (и не слишком-то оригинальных) теорий о „социализме“, „коммунизме“, „республике советов“, „борьбе против транснациональных компаний“, я оседлал эту тенденцию и оказался в выигрыше. Чуть позже за мной пристроились и другие в этом регионе».

Идейный базис, распространенный тогда в странах «третьего мира», подразумевал один не допускающий критики (и на поверку иррационально-идеологизированный) постулат: разрешите, мол, транснациональным компаниям хоть немного похозяйничать в вашей стране – и вы неизбежно отдадите им ключи от вашей казны, не избежите разграбления природных ресурсов и позволите увести от вас самых талантливых из ваших детей. Правда, в Сингапуре государство располагало мощными людскими ресурсами, а главное, здесь во главе встал бдительный и хитрый ЛКЮ, который неотрывно присматривал за транснациональными спрутами, сводя к минимуму их хищнические наклонности.

Итак, Ли не скрывает своего прагматического подхода, однако нравится ему это или нет, но столь четко сформулированный утилитарно-прагматический подход тоже можно назвать своего рода «жизненной философией». «Выходит, вы внесли в сферу политической культуры новую религию утилитаризма!»

Ли, судя по всему, пропускает мой эксцентричный ход мимо ушей и продолжает в серьезном тоне: «В чем состоит мой руководящий принцип? Когда я сталкиваюсь с какой-нибудь трудностью или серьезной проблемой, когда мне нужно примирить между собой противоречивые факты, я сразу прикидываю, какие у меня останутся альтернативы, если не сработает тот алгоритм, который я выбрал в качестве основного. Разумеется, на первом месте у меня будет решение, которое обещает максимальную вероятность выигрыша, но если оно не сработает, у меня должен остаться какой-то запасной маршрут. Никогда нельзя попадать в тупик».

«Понятно. То есть всегда должен иметься в запасе „план В“ – на тот случай, если потребуется быстро соскочить с „плана А“?»

«Совершенно верно – если не сработает „план А“.

«И вы не позволите каким-либо лоббистам или другим заинтересованным группам оставаться на „траектории А“, если она не соответствует интересам государства?»

«Конечно, нет!»

Итак, работая с транснациональными компаниями, наш ЛКЮ выступает как антимарксист? Не правда ли, это уже начинает походить на своего рода идеологию, на что-то вроде «ежовой идеи»?

Вот как он мне ответил: «Я совсем не антимарксист. Я антикоммунист, то есть противник ленинских принципов организации партии специально для захвата власти и для того, чтобы, придя к власти, удерживать в железных клещах все общество».

Злые языки, напротив, любят утверждать, что, организуя Партию народного действия (РАР), Ли действовал почти так же, как Ленин. Впрочем, методы управления через посредство центрального правительства подразумевают гораздо более тонкие механизмы и подходы, не имеющие ничего общего с жестокостью большевиков. Такая структура не избавляет от обязанности отчитываться в своих действиях, даже если они приводят к блестящим экономическим и социальным результатам. Тем западным комментаторам, которые не видят особой разницы между ЛКЮ и Фиделем Кастро, следовало бы больше интересоваться биографией сингапурского основателя.

Ли продолжает: «Согласно Марксу, труд порождает прибавочный продукт, и капиталисты ухитряются как-то снимать эти сливки. Однако Маркс оказался не прав, предсказывая, что это приведет к морю несправедливости и в конце концов к всеобщему восстанию и крушению капиталистической системы. Всего этого не случилось благодаря возникновению профсоюзов, борющихся за лучшие условия труда, и благодаря правительствам, перераспределяющим доходы, направляя их на жилищное строительство, здравоохранение, образование и социальное страхование».

Ли считает, что все это играет безусловно положительную роль – особенно государственное вмешательство, сглаживающее острые углы капитализма. Именно благодаря всему этому мир движется вперед. Однако если ту же практику государственного вмешательства свести к идеологическим принципам, к какой-то абстрактной формуле (или к платформе какой-либо политической партии), она тут же станет опасной для общества.

В этом плане ЛКЮ выражает озабоченность тем направлением, в котором движутся Соединенные Штаты. Он добавляет: «В Европе из-за чрезмерного великодушия сетей социального страхования рабочие до некоторой степени утратили присущее им трудолюбие, и экономика двинулась в сторону застоя. В США, напротив, еще сохраняется дух конкуренции, а социальная защита реализована в меньших объемах. Однако если администрация Обамы вместе с конгрессом двинутся в сторону европейской модели социальной защиты, это приведет к снижению динамизма в американской экономике».

“Можете назвать меня хоть прагматиком, хоть кем-нибудь еще. Меня интересует только результат”

Как мы уже видели (а дальше увидим это еще более явственно), Ли не испытывает никакой неловкости, навязывая другим свои советы и расставляя перед ними «запрещающие знаки». Ему определенно нравится выступать в роли «главного мудреца Сингапура», хотя он, конечно же, не так глуп, чтобы «лезть в воду, не зная броду». В прежних интервью он от случая к случаю уклонялся от вопросов о власти, используя примерно такие шуточки: «Нет, что вы! По этому пункту я не хотел бы вступать в конфликт с конгрессом США».

В чем, безусловно, не откажешь этому сингапурскому мудрецу – так это в исключительном качестве его интеллектуального базиса. Этот базис абсолютно уравновешен. Ли не из тех фанатов, которые с религиозным пафосом верят в постулаты свободного рынка. Он никогда не опустится до такой глупости, чтобы считать, что люди всегда и повсюду выступают как рациональные субъекты, движимые собственной выгодой. Он понимает, что людское поведение не поддается моделированию с такой степенью точности, которая позволяет уверенные предсказания. Он знает, что решения, принимаемые людьми, отнюдь не всегда направлены на их личную или общественную пользу.

Теперь я задаю такой вопрос: «Как вы пришли к вашим фундаментальным взглядам, к вашей картине мира?»

«Можете начать с моего характера. Это, как я думаю, определяется моим характером. Как я стал тем, что я есть? Может, сыграла свою роль наследственность. Потом есть еще жизненный опыт. В жизни мы сталкиваемся с целой цепью непредвиденных, непредсказуемых ситуаций, когда рушится весь наш мир. По крайней мере, с моим миром такое случалось. Считалось, что в Юго-Восточной Азии Британская империя продержится еще тысячу лет, но она рухнула, когда в 1942 году там появилась японская армия. Мне и в голову не могло прийти, что они захватят Сингапур и выбьют оттуда англичан. Однако они смогли это сделать. Помню их жестокость, в том числе и по отношению ко мне лично. Слава Богу, мне не отрубили голову. Многим другим повезло меньше».

«Говорят, один раз вы едва спаслись».

Он в подтверждение кивнул головой.

«Я многое узнал о власти еще до того, как Мао Цзэдун написал, что власть исходит из винтовочного ствола. Японцы показывали это на каждом шагу, а вот Британия этого стеснялась. Они (англичане) подошли к завершающей фазе в строительстве своей империи, когда грубая сила была уже не нужна. Англичане не имели явного превосходства в технике, коммерции и знаниях. Используя труд заключенных индусов, в 1868 году они построили здесь, на холме, грандиозный Дом правительства, демонстрируя этим свою власть над нашим населением. Это здание господствовало над всем островом. Тогда я узнал, как устроены рычаги власти, как можно управлять людьми на британский манер и как использовали свою власть японцы.

Как только японцы на острове взяли верх, они захватили все большие здания. Они объявили себя главной силой, в их руках была власть над нашей жизнью и смертью. Либо ты подчиняешься, либо остаешься без еды, попадаешь под арест, тебя пытают. Этой власти подчинилось все общество за исключением единиц, которые ушли в джунгли и начали партизанскую войну. Если их ловили…»

«Пытали, да?»

Он снова закашлялся.

«Да, многих. Вы можете меня определить как „лиса“ в том смысле, что я уже понимал: одна ситуация должна привести к одному исходу, другая – к другому. На каждом шагу требовалась лисья осторожность».

«И вы знали множество уловок, позволявших выжить. Верно?»

Он кивает: «А есть ли вообще такой руководящий принцип, такая золотая нить, которую можно протянуть от одного удачного шага к другому? Вряд ли. Я не уверен».

Поддавшись то ли азарту, то ли глупости, Бог его знает, я продолжаю гнуть свое: «Давайте теперь расставим точки над „и“, ведь это именно та мысль, к которой пришел Исайя Берлин, рассуждая о Льве Толстом. Толстой говорил примерно то же, что и вы. Правда! Он, по сути, сказал, что ему неведом какой-то единый общий принцип, неведома всеобъемлющая философская концепция, есть только эмпирические данные, есть частности, а я отвечаю на них так, как необходимо… Вот, собственно, и все. Но тут Берлин клонит к тому, что Толстой, как и все гении, стремится, пусть даже подсознательно, нащупать некий объединяющий принцип, разглядеть хоть какой-то всеобщий порядок. Вы понимаете, о чем я говорю. Вам же не хотелось бы после каждого шага заново перестраивать всю вашу картину мира».

Берлин полагал, что Толстой втайне исповедовал «ежовый принцип», и ему (Берлину) было не важно, что думал о себе по этому поводу великий русский писатель. Примерно такую же позицию занял и я – по отношению к основателю современного Сингапура. С другой стороны, я знал, что Ли видит себя скорее в роли здравомыслящего эмпирика, воспитанного в британских традициях и не щеголяющего претензиями на излишнее теоретизирование. Понятно, что мою идею насчет Толстого и «ежового принципа» трудно будет навязать этому закаленному в спорах политикану. Но это еще не повод сразу же сдаваться. Мы, американцы, рождены оптимистами!

А как насчет Платона? Я спросил, не подойдет ли для его любимого Сингапура (сейчас я имел в виду страну, а не фильм) порядок в духе поздней республики, описанной Платоном, – порядок элитаристский, меритократический, приводящий к власти людей образованных и отрицающий принцип «один человек – один голос». Понятно, что авторитетом Платона вам не удастся обосновать принцип, согласно которому ютящиеся в трущобах бездомные должны иметь такое же право голоса, как и президент Гарварда.

Я спросил: «Если бы у вас в распоряжении была система, способная породить Платона с его идеей города-утопии, самой утопичной идеей на свете, не хотели бы вы, чтобы такой Платон управлял вашей страной?»

Ли прочищает горло с такой миной, будто прочищает себе мозги, и переключает фокус с конкретного Сингапура на более широкий вопрос идеального руководства и устойчивого мирового порядка: «Платон строил свои рассуждения применительно к городу-государству. Мы же рассуждаем в терминах меганаций с множеством разных этнических групп, культур, религий и множеством противоречий, возникающих между ними. Я вам не скажу, что должно получиться в сухом остатке, но я твердо знаю, что сложившаяся на сегодня система отнюдь не является концом истории, что бы ни думал по этому поводу Фукуяма (Фрэнсис Фукуяма, американский политолог-экономист). В отличие от Фукуямы я не считаю демократию венцом творения, который нельзя превзойти и заменить на что-то лучшее. Все не так просто».

Я поддакнул: «Классическая либеральная демократия вполне способна завести нас в тупик. Готовясь к этому интервью, я четыре или пять месяцев читал все, что вы написали, размышлял над вашими словами и теперь понимаю, что вы одновременно решаете несколько задач. И если смотреть с „ежовых позиций“, вся ваша неявная критика демократических порядков, принципа „один человек – один голос“, все ваши взгляды, которые в Америке были бы по меньшей мере осуждены как политически некорректные, все эти мысли проистекают из глубокого колодца доброй воли. А еще из искреннего страха. Я не вижу в них никаких злых поползновений. Вы стремитесь к хорошему управлению страной. То есть если вы склонны хоть как-то формулировать ваши глобальные цели, это будет хорошее управление страной».

И вот теперь вы услышите громкий и отчетливый голос настоящего прагматика британской закваски.

«Всякий социум желал бы, чтобы им управляли лидеры, стремящиеся к максимальному благу для самого широкого круга и при этом не нарушающие принципов чести и справедливости. Нам бы не удалось сохранить мир в нашем обществе, если бы мы не откорректировали работу нашей системы так, чтобы и малайцы получили свой кусок пирога, хоть они и не склонны усердно работать, да и по своим способностям отстают от других рас. Их жизнь улучшается на глазах, у них собственные дома, многие получают высшее образование, становятся профессионалами в той или иной области. Они зашевелились, увидев, как их соседи заботятся об образовании своих детей и какую пользу это приносит».

Здесь ЛКЮ обходится только намеком, лишь кивает на застарелые и глубоко укоренившиеся представления, которые можно было бы назвать «принципами негативной евгеники». Мы видим, что в мире животных целенаправленное скрещивание может привести к выведению пород с улучшенными качествами. Из этого, казалось бы, можно сделать вывод, что бессистемное скрещивание в животном мире (и в мире людей) должно порождать субкультуры, характеризующиеся меньшей одаренностью и трудоспособностью. Он с сочувствием смотрит на выросших в деревнях малайцев, но не стесняется их осуждать. Это племя выращено вовсе не для высоких достижений. Примерно так же он смотрит и на уйгуров, которыми сейчас бесцеремонно помыкают этнические ханьцы, в огромных количествах понаехавшие в Западный Китай и непосредственно в Синьцзян-Уйгурский район. Теперь здесь межнациональная напряженность принимает порой экстремистские формы, как это было и на Малайском полуострове, и решением этой проблемы может быть только экономическое развитие, от которого должны выиграть обе стороны. Правда, в таких случаях механизмы перераспределения материальных благ приходится настраивать по-новому.

Он говорит: «Они (китайское правительство) занялись активным развитием Синьцзяна и надеются таким образом снять наболевшую проблему. Я рассказывал одному из китайских министров, что, побывав в 1990 году в Урумчи, столице Синьцзяна, видел, что уйгуры в то время составляли там большинство, то есть их было более 50 %, и проживали они в основном в малоэтажных зданиях. Когда начались известные волнения, уйгуры составляли в Урумчи уже всего 14 %, и ханьцы более чем на 70 % заселяли эти здоровенные высотные здания. Ханьцы привезли с собой из своих прибрежных городов и приличные дороги, и прочую макроструктуру. Ну и как же могли уйгуры конкурировать на этом поприще с ханьцами?

Я предложил китайским властям посмотреть на эту проблему с другой стороны. Каждому видно, что уйгуры не смогут конкурировать в бизнесе с китайцами, у которых за плечами тысячелетний опыт коммерческой деятельности. Так почему бы не подтолкнуть ханьские компании к тому, чтобы они выбирали лучших из уйгуров и привлекали их в качестве миноритарных партнеров? Так они постепенно получат свою долю прибыли и переселятся в высотные дома. А вместо этого их вообще выпихивают из деловой жизни – и не только относительно крупные уйгурские компании, но даже мелких лавочников и разъездных торговцев. Если бы я был уйгуром, я бы тоже почувствовал, что ханьцы садятся мне на шею. Развитие инфраструктуры подразумевает повсеместное распространение ханьцев. Их будет становиться все больше и больше… И пусть в результате я стану богаче – все равно я буду чувствовать свое обнищание».

Ли поражается идиотизму правительств, которые позволяют разным национальностям и этносам, заселяющим страну, вцепляться друг другу в горло. Либо национальные группы объединяются экономически и политически каждая в своем гетто, либо они интегрируются в единое целое. Второй вариант будет предпочтительнее и в экономическом плане, и в плане политической стабильности. Оседлав своего любимого конька, он прямо из воздуха выхватывает еще один современный пример, не отличающийся, правда, особой оригинальностью. Так можно промурлыкать несколько тактов из всем знакомой пьески.

«Возьмем хотя бы Шри-Ланку. Эту страну не назовешь ни единой, ни благополучной. Допустим, на этот раз они (правительство сингальского большинства) разгромили Тамильских тигров, но теперь получается так, что сингальцы, не блистающие особыми талантами, будут притеснять меньшинство тамилов из Джафны, которые, что греха таить, по развитию сильно превосходят сингальцев. Из них и так выжимали все соки, отчего они, собственно, и взбунтовались. Правда, я сомневаюсь, чтобы они преуспели с этнической чисткой в отношении тамилов Джафны, которых там больше двух миллионов. Эти тамилы живут на острове ровно столько же, сколько и сингальцы».

«Итак, в Азии на это смотрят как на этническую чистку?»

«Безусловно!»

«Значит, вы думаете, что Тамильские тигры еще вернутся?»

«Вряд ли они куда-нибудь денутся со своего острова или позволят себя подчинить. Нынешний президент Шри-Ланки считает, что решил эту проблему, просто поубивав Тамильских тигров».

Я отрываюсь от своих записей с чувством, что вот сейчас ЛКЮ раскроется перед нами с такой стороны, о которой мало кто знает. Я спросил: «Смотрите-ка, мы тут подошли к очень интересному моменту. Насколько все мы вас знаем (если, конечно, мы вообще что-то знаем), мы привыкли представлять вас как „крутого бойца“, не стесняющегося по любому поводу применять силу. А ведь на деле получается, что вся ваша система управления построена на мягкости, согласии и разумности. Выходит, что сингальцы на Шри-Ланке как бы пародируют такого ЛКЮ, какого никогда на свете и не было».

Ли отмахивается с явным раздражением: поди разбери, чем оно вызвано – моей неудачной аналогией или каким-то тягостным воспоминанием. Он начинает что-то говорить, замолкает, бросает начатую тему и возвращается к президенту Шри-Ланки: «Читал я его речи. Я сразу понял, что он сингальский экстремист. Мне его не переубедить».

Ввязываться в сражения, где нельзя победить, – это не слишком-то соответствует прагматическим установкам ЛКЮ, которые всегда нацелены на успех. Не разделяет он и квазирелигиозного почтения перед так называемой «чистой демократией» как предпочтительной формой управления обществом. Сейчас он не напоминает нам, что на Шри-Ланке действует настоящая демократия, основанная на принципе «один гражданин – один голос». ЛКЮ ничего не имеет против демократий, когда они нормально работают. Он против того, чтобы их защищать всего лишь потому, что это демократии. Такая позиция представляется мне более последовательной, чем внешняя политика США, когда мы поддерживаем другие демократии, если их действия соответствуют нашим идеалам, и осуждаем (а то и хуже), когда их действия нас не устраивают.

Кроме того, моему собеседнику не нравится, когда те или иные позиции отстаивают не потому, что они основаны на добротном фундаменте, а лишь потому, что они политически корректны. Он действительно убежден, что китайский народ более трудолюбив, чем многие другие национальности или этносы (хотя, конечно, японцам он, может быть, и уступит). Он действительно полагает, что XXI век будет веком Китая или Азии. Он считает, что тамилы заслуживают большего уважения, чем им оказывают сингальцы. Он сомневается, чтобы какой-нибудь средний малаец сумел вдруг превратиться в ответственного трудоголика – такого, каковы многие китайцы, многие (как мы увидим позже) израильтяне… каковы, в конце концов, японцы. Посмотрите, к примеру, на них – они служат отличной демонстрацией того факта, что даже совершенно неэффективная демократическая система управления не является препятствием на пути экономического роста.

Китайский синдром

В беседах с ЛКЮ мы часто возвращались к вопросу отношений между Сингапуром и Китаем, однако, чтобы сейчас перейти к этой теме, полезно было бы сделать небольшое отступление.

ЛКЮ без оговорок признает, что его внимание буквально приковано к Китаю. Если не считать его родного Сингапура, ничего он не рассматривает так пристально, как Китай. (Следует отметить, что последнее время на экране его радара ярко засветилась еще одна точка – это Индия.)

Китай – это не просто грандиозные просторы, которых не охватить воображением. Теперь он постепенно превращается в олицетворение новой грандиозной концепции. Впервые за долгие времена все наше будущее станет в большой степени зависеть от того, что Китай надумает делать (или не надумает делать). Многим из нас, особенно на Западе, эту новость будет трудно переварить. Уж очень мы привыкли считать себя пупом земли.

Китай отличается от всего остального мира не только большим числом обитателей. Возвращая себе достойный статус в мировом геополитическом раскладе, он являет нам образец стремительного экономического развития. Будет ли оно таковым и дальше? Никто не знает. Всякое может случиться – вон в Китае случилось такое, чего никто не ждал. И сейчас дело идет к тому, чтобы Китай в XXI веке стал локомотивом для всей Азии. А ведь еще в 60-е годы прошлого века, когда это был дремлющий гигант, нетвердо стоящий на ногах, никто не предсказывал ему такого будущего. Глубоко спрятанные исторические силы не могут слишком долго оставаться втуне.

Благодаря политической интуиции ЛКЮ и его ближайшего окружения им удалось заглянуть за следующий поворот истории, увидеть новые, захватывающие дух перспективы и даже публично и ясно сформулировать свои выводы по этому поводу. Подобно великому мыслителю Арнольду Дж. Тойнби (1889–1975), ЛКЮ убежден, что, если какая-либо цивилизация или культура не желает исчезнуть с мировой сцены, она должна с открытым забралом принимать вызовы и угрозы истории. Он также согласен с Тойнби, что любая страна или культура, если у нее нет энергичной, высокообразованной элиты, преданной общественному служению, будет обречена на слишком медленную реакцию, а такая медлительность чревата трагическими или даже фатальными последствиями.

На одном уровне понимания мы видим, что ставка, которую Ли делает на элитаристские механизмы управления, связана, скорее всего, с унаследованной культурой, памятью об эффективном управлении, которое в прежних династиях реализовывалось руками китайских мандаринов. Впрочем, здесь наблюдается не только повторение пройденного – современная сингапурская управленческая элита реализует эти принципы в новых условиях и распространяет их на область совершенно новых реалий. Короче говоря, современное искусство управления, включающее в себя базовые принципы принятия решений и установки приоритетов, являет собой слишком сложное ремесло, чтобы его можно было доверить простому человеку с улицы.

Ли всегда знал, что его пристальный интерес к Китаю лежит в русле долгосрочных приоритетов Сингапура. Если Сингапур, это крошечное и беззащитное государство, не заберется на борт огромного китайского парохода, он рискует фатально отстать от жизни. Особенно хорошо было бы не просто «пробраться на борт», а пристроиться прямо за спиной капитана, выступить в роли неофициального «первого помощника». Кроме того, Ли не оставляют опасения, что, если сам Китай не решится на радикальную перестройку, его пароход так никогда и не покинет свою гавань, а без его мощной экономической машины затормозится развитие и всего окружающего региона.

Ловко и незаметно, как… как, скажем, лиса, ЛКЮ забирается на борт, забегает на капитанский мостик и затевает свои игры с Дэн Сяопином (1904–1997). Великий, ныне покойный китайский лидер, преемник Мао Цзэдуна, спас Китай от полного развала. Бывший сингапурский премьер играл при этом роль «всего лишь» Лиса (по своей собственной оценке), но кто как не Дэн должен был в этом контексте называться Ежом? Дэн пришел к пониманию грандиозной идеи – она состояла в том, что коммунистический Китай можно спасти от саморазрушения только с помощью того или иного вида реформированного предпринимательского капитализма. Как любят говорить в Америке – он «понял суть», «увидел перспективу».

Двух этих лидеров роднило между собой запредельное честолюбие, решимость смести что угодно и кого угодно со своего пути и общее убеждение, что китайский народ, где бы он ни жил, заслуживает особой роли на мировых подмостках. Они встретились впервые, когда миниатюрно сложенный, непрерывно курящий Дэн, достигнув 74-летнего возраста, оказался на вершине власти в государстве материкового Китая, но еще не успел никуда сдвинуть эту махину. Ли, представитель ничтожного островка, затерявшегося где-то к югу от Малайского полуострова, был на 20 лет моложе, но уже знал, что такое настоящая власть. Он был не слишком известен на мировой арене, но в Сингапуре о нем знали все. Шел 1978 год (датировка в этой истории очень важна). Уже тогда Ли опасался, что, как только Китай наберет скорость, Сингапур рискует остаться позади.

Почти что эпохальная встреча Дэна и Ли произошла лишь через 6 лет после того, как в феврале 1972 года в Китае совершенно неожиданно с секретной миссией побывал Ричард Никсон. Американо-китайский альянс, эта озорная выходка Никсона, ход, весьма циничный для обеих сторон, привел к заключению поворотного документа – Шанхайского коммюнике. Этот договор обязывал правительства США и КНР стремиться к нормализации отношений и не «бороться за господство в Азиатско-Тихоокеанском регионе». Давно американские политические маневры не приводили мир в такое изумление. Конкретно в Азии это восприняли как настоящее политическое землетрясение. Сегодня Ли смотрит на 1972 год (и в этом он отнюдь не оригинален) как на некий водораздел в развитии стратегической структуры отношений Востока и Запада.

По мнению Ли, этой дерзкой акцией президент Ричард Никсон уготовил для себя в мировой истории особое, почетное место. Никто не будет его оправдывать за сотни мелких политических глупостей, но попробуйте упрекнуть его за эти великие достижения в отношениях с Китаем! Забудем о грехах Уотергейта и других серьезных ошибках, совершенных в эпоху его правления. Зато Никсон по крайней мере имел представление о тех великих силах и идеях, которые приводят в движение весь мир. В течение очень долгого времени – вплоть до этой революционной встречи – на Западе полагали, что в отношениях с Китаем лучшей политической линией будет не тормошить этого спящего гиганта, выдавая ему каждый день по здоровенной миске супа из акульих плавников – чтобы его сон был еще крепче. Никсон первым осознал, что Китай не будет спать вечно, и если не использовать его в интересах собственной державы, то придется уступить влияние в этом регионе более дальновидному противнику. В тот момент это была блестящая идея – включить Пекин в общий фронт противостояния Москве, которая тогда олицетворяла грозную и агрессивную советскую империю.

Ли высоко оценивал тот новый геополитический фундамент, который был заложен Никсоном и его советником по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджером. Когда дни Мао были уже сочтены, Ли стал налаживать связи с Дэном – насколько это позволяли политические приличия. В 1978 году Дэн с нетерпением перебирал все мыслимые способы, которые помогли бы ему сдвинуть страну с мертвой точки и придать ей достаточную скорость. Его тогдашний визит в Сингапур был воспринят как манифестация нового, широко разрекламированного революционного пути – быстрого пути в направлении капиталистической экономики под управлением государства. И в движении по этому пути Ли был объявлен «другом, соратником и наставником». Завершая визит и отправляясь на следующие встречи, назначенные в этом политическом туре, Дэн очень похвально отозвался о Ли Куан Ю и его достижениях в управлении Сингапуром. В ответ на комплименты Ли выразил глубокую признательность, однако оба собеседника хорошо понимали, что все население Сингапура едва ли дотянет хотя бы до трети или четверти одного только Шанхая. Как рассказывает Ли, в какой-то момент Дэн вздохнул и сказал что-то в таком духе: «Если бы у меня был только один Шанхай, я бы тоже смог быстро вытащить его из болота (как это получилось у вас с Сингапуром). Но у меня ведь весь Китай целиком!»

Мы можем только изумляться, глядя, как этот небольшой Сингапур, этот «миниатюрный титан», в демографическом плане заселенный на две трети китайцами, стал вдруг образцом хороших манер, примером для подражания и обучения в глазах самого Великого Дэна, который сумел поставить на дыбы весь свой огромный Китай. Эта «наставническая позиция» в отношениях с Дэном оказалась мощным позитивным фактором, поднявшим престиж Сингапура в глазах всего азиатского региона. С другой стороны, этот возросший престиж оказался одним из важнейших аргументов, подкрепивших стремление Китая к своей модели социализированного капитализма. Возможно, мы несколько переоцениваем истинную меру влияния, которое Ли оказал на Китай и на его путь построения «китайской формы капитализма», но, может быть, напротив, эта роль остается пока еще недооцененной. Трудно спорить с фактом, что в тот момент Китай отчаянно искал любые образцы для собственных действий, руководствуясь всего двумя критериями: они, эти примеры, должны были разыгрываться на китайской почве и вести к успеху. В 1978 году таких образцов имелось не так уж и много. И одним из них оказался Сингапур – он располагался в Азии, а не где-нибудь в Скандинавии, он был населен китайцами, а не какими-нибудь японцами или уроженцами Запада, и, наконец, Сингапур был явным победителем.

Ли кивает головой: «Китайцы понимают, что в прошлом я оказал им существенную помощь. Если бы Дэн Сяопин не приехал сюда в 70-е годы, если бы он не увидел, как западные транснациональные компании, действующие на территории Сингапура, производят для нас материальные блага, воспитывают и обучают наш народ, чтобы мы сами смогли построить процветающее общество, тогда, вполне возможно, он выбрал бы другие стратегические направления и не стал бы открывать… открывать эти прибрежные SEZ („особые экономические зоны“), а уж благодаря этим зонам и весь Китай раскрылся навстречу Западу и вступил наконец во Всемирную торговую организацию.

“В качестве основы нашего государственного устройства я положил тот факт, что все – и мужчины и женщины – готовы работать первым делом на себя самих и на благо своей семьи. Лишь после этого они согласятся выделить часть своих благ в пользу тех, кому повезло меньше, чем им самим”

Он ведь оказался в Сингапуре совершенно случайно. Помню, мы с ним беседовали еще в 1978 году, и я сказал, что коммунизм способен победить только в том случае, если по-настоящему верить, будто все готовы на самопожертвование ради ближнего, а не ставят на первое место собственное благо и благо своей семьи. В качестве основы нашего государственного устройства я положил тот факт, что все – и мужчины и женщины – готовы работать первым делом на себя самих и на благо своей семьи. Лишь после этого они согласятся выделить часть своих благ в пользу тех, кому повезло меньше, чем им самим. Таков фундамент, на который я опираюсь в своей работе».

По сути, Ли Куан Ю претендует на видную роль (насколько она в самом деле значительна, нам покажет история) в закладке фундамента под такое будущее, которое, возможно, будет названо «веком Китая».

«Итак, он решил раздать землю в пользование крестьянам-частникам, и производительность труда сразу же пошла вверх. Он наверняка думал о таких мерах и раньше, но пример Сингапура подтвердил его мысли. Идея свободных зон, SEZ, в прибрежных провинциях себя полностью оправдала – особенно в случае с Шеньженем, который имеет прямые связи с Гонконгом. Потом были открыты все остальные города, и теперь уже вся страна входит в ВТО».

Тут и я добавил свой очевидный тезис: «И все это явилось ответственным политическим решением, которое повлекло за собой рывок в развитии страны».

Ли согласился: «Так что история наших взаимоотношений насчитывает уже много лет, и я все время открывал для них окна, чтобы они могли взглянуть на окружающий мир. Сейчас Китай ведет диалог с моими последователями, и все обстоит несколько по-другому. Китайцы уже достигли великих успехов. Но все равно им еще есть чему у нас поучиться, так что они продолжают нас навещать».

Это узловой момент в позициях Ли Куан Ю, именно через него можно понять тезис, что значение Сингапура должно выйти далеко за пределы его собственного масштаба и собственного народонаселения. Вместо того чтобы робко поеживаться в тени великанов, эта крошечная страна завоевала весьма уважаемые позиции, дерзко вступая в игры с «большими парнями» и постоянно демонстрируя бесстрашие, не переходящее тем не менее в безрассудство.

Он переводит на меня свои черные как изюминки глаза и поспешно добавляет: «Вы уж не подумайте, что они просто копируют наши действия. Они смотрят, как мы тут живем, и прикидывают, будет ли это работать в Китае. Если они видят что-то для себя пригодное, они заимствуют именно этот сегмент и прививают его к своей системе, внося при этом в него кое-какие изменения».

Тут он углубляется в нюансы касательно того, как в Китае внедряют специфически сингапурские политические приемы: «Возьмем, к примеру, их программу жилищного строительства. Чжу Жунцзи (тогда он был китайским премьер-министром) побывал здесь в 1990 году и попытался вникнуть, как же мы добились того, что все наше население теперь является владельцами своих собственных жилищ. Он занялся изучением нашей системы. У нас в то время действовал Центральный фонд (пенсионных) накоплений (CPF) с индивидуальными счетами на любого желающего. Вы, допустим, платите в него 20 % от вашей зарплаты, а ваш работодатель добавляет к этой сумме еще 20 %. Из этих накоплений вы можете в течение 30 лет выплачивать очередные взносы за жилье. Часть этого CPF откладывается в фонд Medisave – расходы на медобслуживание частично оплачиваются пациентом, так что люди у нас не склонны обращаться к врачам без достаточно веских причин. И вот Чжу Жунцзи опробовал аналогичную схему в жилищном строительстве Шанхая».

«А что, в Шанхае действует и сингапурская система медицинского страхования?»

«Да, именно она. Успешно работает, скопирована с кое-какими изменениями и теперь, после переработки, тиражируется в других районах Китая».

Я прошу собеседника сравнить действия Дэна последних лет его правления с относительно недавними мероприятиями, проведенными Чжу Жунцзи, который до 2003 года был в Китае персоной № 2. Именно его прославляли как технического гения, сумевшего провести последние экономические реформы в Китае и добиться вступления своей страны в ВТО. Мой вопрос прозвучал так: «Не явился ли Чжу Жунцзи кем-то вроде духовного последователя Дэн Сяопина, проводя его прагматическую политику в Китае последнего десятилетия?»

Задумавшись на минутку, ЛКЮ поправляет грелку, оборачивается направо, в коридор, ведущий к его кабинету, и говорит: «Ветераны Великого Похода, по сути дела, ничего не понимали в свободном рынке. Может быть, они когда-то читали в переводе Адама Смита, но по-настоящему они знали только свою коммунистическую систему. Поэтому Китай и рухнул. Перед глазами у Дэна стояли Советский Союз, Куба и Восточная Европа. Он искал путь, как бы вырваться из всего этого. Сингапур послужил полезным примером, источником, откуда можно было многое заимствовать, внося при этом свои изменения».

Не желая принижать заслуг «великолепного Чжу», Ли вынужден признать величие Дэна, коммуниста, у которого хватило мужества порвать с коммунизмом, совершив таким образом революционный поворот в управлении государством.

Теперь я пытаюсь направить русло нашей беседы поближе к сегодняшней прагматике: «Смотрите, что получается: ваш Сингапур как бы размножается отростками, почкованием. Те или иные фрагменты вашего исторического пути можно пересаживать на другую почву, и они приживутся, если она для этого окажется пригодна. Как вам нравится такая метафора?»

Ли не возражает и напоминает мне о знаменитом проекте Сучжоу, реализованном на территории КНР: «Вы бывали в Сучжоу? Это их лучший населенный пункт, красивый, отлично спланированный, и озеро рядом. Это место мы выбрали сами. Это были сельхозугодья, лот площадью 70 квадратных километров. На нас свалилась куча хлопот, поскольку китайцы тогда были совсем бедными, так что всю инфраструктуру пришлось строить самим, и все накладные расходы легли на наши плечи. Мы сами платили за подвод силовых кабелей и за соединение городка с ближайшим магистральным шоссе».

Он вздыхает, поправляет грелку и продолжает не без раздражения: «Все эти расходы свалились нам на голову, а это большие деньги. Мы привезли в Сингапур на обучение больше двух тысяч их чиновников, а когда они вернулись на родину, вслед за ними поехали наши специалисты. И сейчас для них Сучжоу – предмет гордости. Недавно они отпраздновали 15-летие города. И меня приглашали. Привезли туда всех прежних министров и нынешнего министра – лишь бы поприсутствовал, просто для антуража. Им это на руку, да и нам тоже. Когда этот город только построили и пустили первую рекламу в „Financial Times“, об этом проекте говорили без упоминания Сингапура – это был просто Сучжоу. Будто они все это сами сделали. Но пока они не дали нам слова, никакие инвесторы к ним не шли».

«Правда?»

«Только потом они назвали этот проект „совместным предприятием Сингапур-Сучжоу“. Тут и инвесторы появились, а китайцы умоляли нас, чтобы мы никуда не исчезали».