Меч полководца

Это были первые заработанные им деньги. Заработанные пятерками.

ОТЛИЧНЫЕ УСПЕХИ…

Костя закончил гимназию и поступил на медицинский факультет Казанского университета. Учителя собрали ему на дорогу 122 рубля, но Миша видел, как перед отъездом Костя почти все деньги отдал матери — знал, что ей без него придется трудновато.

Вскоре от Кости пришло письмо: хожу на лекции, жилье нашлось, уроки есть. Уже совсем недалеко был Костин докторский сюртук, медная табличка на дверях.

А в Верном за старшего остался пятнадцатилетний Миша. Надо было всерьез думать о заработке.

После уроков к Мише подошел его одноклассник Сепчиковский, у которого было двойное имя Николай-Сигизмунд. В гимназии его звали Колькой, а дома Сигизмундом.

— Мой отец просит тебя зайти, — сказал Колька-Сигизмунд.

Колькин отец был провизором, владельцем единственной в городе аптеки.

— Не согласитесь ли вы репетировать моего лодыря? — спросил Сенчиковский. — По латыни и всем другим предметам. Жить будете у меня, столоваться вместе с нашей семьей. Не отказывайтесь, молодой человек.

За спиной отца Колька-Сигизмунд корчил рожи: «Соглашайся». Он думал, что Мишка будет снисходительным репетитором. Но ошибся.

Перебравшись к Сенчиковским, новый репетитор в первое же утро поднял приятеля спозаранку с постели, чтобы растолковать алгебру, а на ночь принялся вдалбливать нудную латынь. Но это не мешало им жить дружно. До самого окончания гимназии Михаил прожил у своего одноклассника Кольки-Сигизмунда.

В доме Сенчиковских по вечерам собирались друзья Колькиного отца, польские революционеры, сосланные в Верный за участие в восстании 1863 года[4]. Они попали сюда, потому что были самыми молодыми и не самыми главными. Руководителям восстания выпала иная доля: смертная казнь, каторга, Сибирь…

Со времени восстания прошло больше тридцати лет. В Верный их привезли юнцами, а теперь они уже старики. Все эти годы надо было как-то жить. И вот у Сенчиковского — аптека, а остальные — кто служит в канцелярии губернатора, кто приказчик в частной конторе.

Но когда друзья встречаются у Сенчиковского — им снова всем по двадцать лет, они снова скачут тайными гонцами через всю Польшу, снова сражаются за свободу.

— Ах, если бы во главе наших отрядов встал Ярослав! Тогда бы…

Все жарче становится разговор. Кто-то откидывает крышку пианино. Услышав мелодию давней, но незабытой песни, все встают и начинают петь — сначала почти шепотом, а потом все громче, громче…

— Помни, Сигизмунд! — говорит сыну Сенчиковский.

Колька-Сигизмунд кивает головой. Михаил сидит рядом с ним. Гости Сенчиковского к нему привыкли, а он уже отлично понимает польскую речь.

Когда гости уходят, старый провизор тоскливо обводит глазами комнату. Праздник кончился — снова надо идти взбалтывать микстуры, развешивать порошки… И тут Сенчиковский ловит настойчивый взгляд Михаила.

— Ты о чем-то хотел меня спросить?

— Да. О Ярославе… Кто это?

— О, Ярослав!

Сенчиковский просто счастлив, что может снова говорить о Ярославе Домбровском. Если бы Михаил мог представить себе, что это был за человек! Блестящий, офицер, получил на Кавказе орден за храбрость. Да, да, на Кавказе. Ярослав был офицером русской армии. Окончил одним из лучших Академию генерального штаба. Вот кто должен был бы командовать польскими повстанцами. Но незадолго до восстания Домбровского арестовали, посадили в крепость. Потом его должны были судить вместе со всеми, но ему удалось бежать. Ярослав поселился в Париже, а там…

Хрипло бьют стоячие часы, узорчатая стрелка уперлась в цифру «два» на медном циферблате. Старый провизор рассказывает Михаилу о Парижской коммуне. Ярослав Домбровский был генералом коммуны, ее главнокомандующим… Парижане ему сначала не доверяли — зачем поляку сражаться за свободу Франции? Но свобода есть только одна — для всех людей. Ярослав погиб на баррикадах коммуны…

Флегматичный Колька-Сигизмунд уже давно спит, свернувшись в кресле. Михаил расталкивает его, тащит в постель. Он слышит, как в кабинете Сенчиковского звенят склянки — провизор ищет в шкафчике сердечные капли. Без них он сегодня не уснет. Михаилу жаль старика. За год борьбы — десятки лет тусклого прозябания в ссылке… Но разве нельзя было бежать из Верного? Ярослав бежал бы отсюда обязательно, непременно! Ярослав… Русский офицер. Гене рал коммуны. Бывает же такая удивительная судьба!

Другой мир, другие интересы, другие увлечения встречали Михаила в доме одноклассника Эраста Пояркова. Отец Эраста Федор Владимирович Поярков — известный ученый, этнограф, путешественник — основал в Верном отделение Русского географического общества. У Поярковых с величайшим уважением произносили имя вице-председателя общества — знаменитого путешественника Семенова, восхищались подвигом исследователей Азии Пржевальского, Козлова. Здесь останавливались проездом географы и естественники, здесь собирались местные любители археологии.

Каждое лето Федор Владимирович уезжал в экспедиции. Он привозил из своих странствий древнюю утварь, украшения, изъеденное ржавчиной оружие. Эраст и Михаил помогали Федору Владимировичу упаковывать его находки и отправлять в Петербург, в географическое общество. Иногда Поярков брал мальчиков с собой на раскопки. Ему был очень по душе горячий интерес Михаила к истории. Эраст — тот больше тянулся к естественным наукам, к физике, математике. Если они выезжали втроем в степь, то уже заранее можно было сказать, что Эраст со своим неизменным сачком, со своими банками и морилками отправится ловить насекомых, змей, ящериц, а доктор Поярков и Михаил поднимутся на курган, и Федор Владимирович будет рассказывать внимательнейшему из слушателей, что за племена кочевали когда-то по этой степи, какие сторожевые посты стояли вот здесь, на курганах, как они сигналили кострами, завидев врагов… А какие только полчища тут не проходили — Чингисхан, Тимур…

В доме Поярковых была отличная библиотека. Михаил по нескольку раз перечитывал классические биографии великих полководцев. Ему правилась мудрая неторопливость повествования Квинта Курция Руфа — «История Александра Македонского». У Александра Македонского было отлично обученное войско, его пехота имела прочный строй — фалангу… Александр дошел до города Маракеиды… Маракенды? Это же нынешний Самарканд. А Бактры? Там сейчас стоит Бухара… Вот бы где побывать!

…Михаил закрыл книгу. В ушах еще звон мечей, скрип боевых колесниц. А на террасе поярковского дома тишина. За дощатым столом Эраст препарирует очередную ящерицу.

— Эраст! Послушай!

Но Эраст только молча затряс головой — не мешай. Куда пойти теперь Михаилу? Может, к Косте Сукон-кипу?

У Кости собирались самые отчаянные гимназисты. Его отец — отставной солдат — держал небольшую лавочку. Он любил рассказывать, как били турок, как шли пешим порядком через чертову пустыню и как генерал Перовский приказал живьем закопать в песок солдата, который сказал, что нет сил дальше идти… Пока в лавочке немногие посетители слушали рассказы бывалого солдата, в летней кухне заседал «военный совет». Гимназисты готовились провести очередную вылазку, поменять местами городские вывески.

Ночью Михаил вместе со всеми принимал участие в задуманной операции. Вывеску «Трактир» водрузили на дом полицмейстера, трактир обрел изящную, в вензелях и цветочках вывеску модной лавки. Под пересвист городовых гимназисты со всех ног улепетывали к дому Суконкина. Костин отец их никогда не выдавал, он сам выходил к городовым и говорил, что ничего не слышал и не видел, что в доме никого из чужих пет, а если и есть, то все уже давно спят.

У дружной ватаги гимназистов что ни день были новые забавы. Обстрелять из самодельной пращи дом инспектора гимназии. Затеять в степи скачки на необъезженных лошадях. Ходить над пропастью в горах по узкому, шаткому бревнышку.

Во всех забавах один из первых — Михаил Фрунзе. У него широкие плечи, крепкие кулаки, меткий глаз. По утрам он обливается у колодца ледяной водой, его кровать стоит в саду под яблоней до самых заморозков. А на каникулах он косит траву на горных склонах, управляется с лошадьми. И целыми неделями пропадает на охоте. Бродит по горам, высматривая, где прячется осторожный снежный барс. В камышах на берегу быстрой и мутной реки Или подкарауливает диких кабанов. Кабаны идут на водопой. Их приближение выдает треск, с которым они продираются через камышовые заросли, чавканье прибрежной топи под острыми копытцами. И Михаил сжимает в руках отцовское ружье — промахнуться нельзя, потому что раненый кабан кидается на охотника…

Михаилу нравится испытывать силу, испытывать храбрость. Однажды он и Костя Сукопкин взяли ружья, ушли, никому не сказавшись, в горы. Здесь, в зарослях осины, они устроили американскую дуэль — как в недавно прочитанном романе Жюля Верна «Из пушки на Луну». Хорошо еще, что ружья были заряжены только дробью. Несколько дробинок впились в лицо Михаилу. Маленькие шрамы, похожие на следы оспы, остались на всю жизнь.

И еще осталась на всю жизнь в его характере мальчишеская черта — рисковать, испытывать судьбу.

… И ПРИМЕРНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

Весной, когда в Верном буйно цвели яблоневые сады и весь город будто окутывало белыми облаками, — в гимназии проводили торжественный акт вручения наград лучшим ученикам. В зале выстраивали всех гимназистов, впереди, в креслах, усаживали городское начальство и других почетных гостей.

— С наградой первой степени переводится ученик Фрунзе Михаил…

И Михаил шел принимать из рук директора награду — книгу с золотым обрезом, с надписью: «За отличные успехи и примерное поведение».

Наградных книг у него уже набралась целая стопа. Еще бы! Михаил Фрунзе — гордость Верненской мужской гимназии. Первый ученик. Лучший в городе репетитор.

И только инспектор гимназии Павел Герасимович Бенько все подозрительнее приглядывался к ученику Фрунзе.

Инспектор преподавал латынь. И особое удовольствие ему доставляло допекать Костю Суконкина.

— Ну-с, душа моя Тряпичкин, — вызывал он Костю на уроке. — Пожалуйте за двойкой к доске.

Костя багровел. «Душа Тряпичкин» — надо же выискать у Гоголя в «Ревизоре» такую пакость, такое издевательство над Костиной фамилией! Ну да, Суконкин! Не граф, не дворянин! Сын солдата, внук крестьянина…

Но вместо того чтобы выпалить все это в самодовольную физиономию инспектора, Костя покорно поднимался и шел к доске. В лихих проделках он держался храбрецом, а инспектора боялся. Все гимназисты побаивались мелочного и злопамятного инспектора. И молча опускали головы, чтобы не смотреть на Костю Суконкина.

Но однажды Михаил не выдержал:

— У Хлестакова одолжаетесь? — оборвал он забаву инспектора.

Разъяренный Бенько вылетел из класса — к директору. Но неожиданно для инспектора все учителя приняли сторону гимназиста, Словесник Стратилатов с чувством сказал Михаилу:

— Вы поступили честно.

Стратилатова гимназисты любили. В старших классах он рассказывал о Добролюбове, Чернышевском, которых не было в программе, и даже о молодом Максиме Горьком, чтение книг которого было гимназистам строжайше запрещено.

После истории с Бенько Михаил решил доверить Стратилатову очень большую свою тайну: он показал учителю стихи, которые начал писать с недавних пор.

За ответом Михаил был приглашен к Стратилатову домой. Словесник говорил, дирижируя сложенными очками:

— Ясность слога есть ясность мысли.

Михаил понял, что стихи понравились.

— А вот эти спрячьте. Нет, лучше сожгите. При мне. Если такие стихи попадут к инспектору, вы рискуете вылететь из гимназии, несмотря на все ваши пятерки.

Учитель открыл дверцу круглой печи. Михаил бросил в огонь листок. Там были строки про свободу, про мщенье тиранам.

Пусть горит листок — эти опасные слова все равно живут в памяти Михаила!

Получив одобрение Стратилатова, Михаил решился прочесть стихи на собрании гимназического кружка самообразования. Кружок обычно собирался у Суконкина. Костин отец заговорщически подмигивал проходившим мимо него гимназистам. Он думал, что они затевают очередное озорство. А в летней кухне на этот раз говорились иные речи:

Свобода, свобода! Одно только слово, Но как оно душу и тело живит!

К Михаилу, с жаром декламировавшему стихи, приглядывался исподлобья молодой человек в синей форменной тужурке — студент из Москвы Владимир Павлович Затинщиков.

Выслушав поздравления товарищей, бурно приветствовавших рождение нового поэта, Михаил подошел к Затинщикову и сказал напрямик:

— А вам стихи не понравились!

Затинщиков пожал плечами — ничего не поделаешь, не понравились. И ждал, что голубоглазый гимназист самолюбиво напыжится, отойдет. А гимназист, смущенно усмехнувшись, сел рядом.

— С кем-нибудь из ссыльных дружите? — спросил Затинщиков.

Михаил кивнул головой.

— С Лебедевым, с Никифоровым. Они высланы сюда за участие в студенческих беспорядках. Потом тут еще террорист один есть, отставной бомбардир. Он у нас давно. Отбывает ссылку за участие в группе «Пролетарий».

— Знаю, — сказал Затинщиков. — Славный старик.

— Офицер, разжалованный в рядовые, служит здесь в горной батарее… Смотритель нашей гимназии Петров тоже из политических…

— Да, — задумчиво протянул Затинщиков. — Чуть ли не вся история российского революционного движения в образе ссыльных из разных партий прошла через ваш город.

Затинщиков все чаще стал приходить на собрания кружка гимназистов, приносил нелегальную литературу — тоненькие книжки, обрезанные у самого шрифта, чтобы меньше занимали места меж двойных стенок чемоданов или под переплетами дозволенных книг. Пряча за пазухой такую книжку, Михаил представлял себе длинную-длинную цепочку людей, протянувшуюся от Москвы и Петербурга во все уголки России. По этой цепочке — прочной, неразрывной — движутся книжки, движутся листовки, передаются слова правды.

А Затинщиков повторял Михаилу и его товарищам:

— Читайте, больше читайте. Революции не нужны восторженные верхогляды. Предстоит огромная работа, трудная борьба. Вы Лафарга читали? Воспоминания о Марксе? Нет? Плохо! Ведь чуть ли не впервые в России эти воспоминания напечатала газета «Степной край», которую в Верном получают чуть ли не в каждом доме. Как удалось напечатать? В редакции работают все те же ссыльные, сумели протащить… Найдите номера 44 и 45 за 1897 год. Обязательно!

…Газету Михаил решил посмотреть у Поярковых, В домашней библиотеке Федора Владимировича сохранялись аккуратно переплетенные номера «Степного края» за многие годы. Михаил нашел: «Поль Лафарг. Воспоминания о Марксе».

«Мозг его был подобен военному кораблю, стоящему в гавани под парами: он был всегда готов отплыть в любом направлении мышления».

— «…был всегда готов отплыть в любом направлении мышления», — прошептал Михаил.

Рядом, за письменным столом, Федор Владимирович Поярков писал отчет о недавней экспедиции. Он отложил перо, внимательно посмотрел на Михаила.

— Что тебя, Миша, заинтересовало в старой газете?

Послушайте, какие слова: «Работать для человечества». Просто и мужественно! И дальше… К коммунистическим убеждениям Маркс пришел не путем сентиментальных рассуждений о тяжелой участи рабочего класса, а путем изучения истории и политической экономии. «Всякий беспристрастный ум придет к тому же».

— Твой ум беспристрастен? — шутливо спросил Федор Владимирович, и ему сразу же стало неловко от взятого им снисходительного тона. Ведь Миша Фрунзе уже не мальчик, серьезный юноша. Поярков встал, подошел к книжному шкафу.

— Ты знаешь — я не ввязываюсь в политику. Я ученый. И как ученого меня интересовал когда-то Маркс. Вот, полистай.

Михаил взял в руки тяжелую плотную книгу, «Капитал». Критика политической экономии. Перевод с немецкого. Издано в 1872 году в С.-Петербурге».

«Всякий беспристрастный ум придет к тому же». Какие спокойные, какие уверенные слова!

* * *

Главным автором кондуита[5] — гимназической ябедной книги, куда записывались все проступки и наказания, — был, конечно, инспектор Бенько. В поисках очередной жертвы он рыскал по городу с утра до позднего вечера, не гнушался высиживать в засаде.

Однажды он вошел в учительскую со скорбным лицом, неся брезгливо, копчиками пальцев, испачканный в земле листок.

— Полюбуйтесь, господа, что я нашел на берегу Алмаатинки.

Вместе с другими подошел словесник Михаил Андреевич Стратилатов. Революционная листовка. Синие расплывшиеся буквы. «Обращение Партии Вольных Соколов в городе Верном ко всем гимназистам и гимназисткам. Долой царя! Да здравствует республика!»

Стратилатов пробежал глазами листовку, привычно отметив и грамотность и красоту слога. «Ясность слога ость ясность мысли», — вспомнились ему собственные высокие слова, которые он говорил только самым достойным своим ученикам. И Стратилатов отошел подальше от инспектора, как будто тот мог подслушать фамилии, прозвучавшие в памяти учителя словесности.

Павел Герасимович Бенько поспешил в полицию. Там ему показали еще один листок с синими расплывшимися буквами:

— Отпечатано на гектографе. Вам известно, господин инспектор, как это делается? Ваши воспитанники, очевидно, осведомлены лучше. Кого вы могли бы назвать?

Инспектор никого назвать не смог. Но обещал, что приложит все силы к искоренению крамолы.

Верный был небольшим городом. Новости, особенно тайные, там распространялись быстро. Все уже знали, что в гимназии ищут подпольное революционное сообщество. Верпенские телеграфисты передали гимназистам, что полностью им сочувствуют и окажут поддержку. По вечерам под окнами телеграфа слышался хруст веток. Дежурный высовывался в окошко: прокурору опять была телеграмма из Ташкента.

— О чем? — шепотом спрашивали из темноты.

— Шифром переписываются! — с досадой отвечал телеграфист. — Цифры, цифры, а потом вдруг какое-нибудь слово.

— Какое?

— Сегодня, например, Ташкент отстучал: «Произведите 674».