Меч полководца

И. Стрелкова

МИХАИЛ ФРУНЗЕ

*

МЕЧ ПОЛКОВОДЦА

_{ЮНОСТЬ БОРЬБА СРАЖЕНИЯ}

*

М., Молодая гвардия, 1968

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

[1]

Из лучшей стали выкован клинок. Сталь чуть отливает синевой, будто навечно отразилось в клинке ясное степное небо. Эфес украшен чеканным узором, и впаян в него первый орден революции — орден Красного Знамени.

Это почетное революционное оружие Советская республика вручила Михаилу Васильевичу Фрунзе — полководцу, не знавшему ни одного поражения.

Немногих полководцев назвала история великими.

И впервые великим был признан полководец, который не обучался военному искусству, не прошел смолоду солдатской школы, походов и сражений.

С юных лет Фрунзе стал революционером-подпольщиком, организовывал кружки для рабочих, печатал листовки, руководил забастовками, сражался на баррикадах. Годы провел он на царской каторге и в ссылке.

Это было его военной академией, его солдатской школой. А меч полководца ему вложила в руки революция.

ЮНОСТЬ

БРАТЬЯ

Мальчик десяти лет — голубоглазый, светловолосый, обгоревший под солнцем до белого налета на скулах — сидел на верхушке воза, запряженного парой волов. Поскрипывали, вихляясь, колоса, мягко шлепали по пыли копыта волов, пронзительными голосами перекликались возчики.

Дорога была медленная, долгая. Обоз останавливался на ночевку в степи. Возчики зажигали костер, и мальчик шел к огню, неся охапку курая — сухой, звенящей в руках травы. Подбросив в трескучее пламя свою охапку, он садился у костра как равный. Из ночной степи на огонь подъезжали всадники в войлочных колпаках. Они говорили с возчиками по-киргизски, и мальчик прислушивался, все понимая. Он родился и вырос здесь, на дальней окраине огромной Российской империи, в маленьком глинобитном городке Пишпеке[2]. Он хорошо знал язык киргизов и знал жизнь степи, ее простые законы: идешь к огню, прихвати топлива; увидишь ядовитую змею — убей; незнакомого человека встречай как друга.

Ехал мальчик один, без провожатых. Дорога была тихая, скучная, обыкновенная. Но все равно даже в такую дорогу десятилетнего мальчика не посылают одного, а если посылают — значит случилось что-то неладное.

Случилось же вот что.

Отца мальчика — фельдшера Василия Михайловича Фрунзе — уволили со службы. По распоряжению самого генерал-губернатора. Фельдшер провинился в том, что принимал в Пишпекскую городскую больницу киргизов, дунган и всех прочих «инородцев». Конечно, если бы фельдшер чистосердечно покаялся и обещал, что впредь у него в больнице ни один «инородец» приюта не найдет, его бы простили и оставили на службе. Для такого захолустья знающий фельдшер — редкость, а Василий Михайлович в своем деле был мастер и к тому же безотказный человек — ехал к больному в любую даль, в любой час — днем ли, ночью ли. Сказывалась в нем армейская выучка — ведь Василий Михайлович много лет был военным фельдшером и в этот дальний угол России дошагал пешим походным порядком, вместе со своим полком.

Но такой характер был у Михаила Васильевича, чтобы каяться и просить прощения.

— Перед болезнью все равны, — твердил он.

Генерал-губернатор усмотрел в Словах фельдшера опасную крамолу, Что значит «все равны»? Никакого равенства нет и быть не должно!

Работа для непокорного фельдшера нашлась только далеко от Ппшпека, в селе Мерке. Жена Василия Михайловича Фрунзе — Мавра Ефимовна никак не решалась перебраться туда вслед за главой семьи. Ведь семья-то не маленькая: пятеро детей. А в Пишпеке — свой дом, хозяйство. Попробуй брось все это. Да и уживется ли Василий Михайлович на новом месте?

Мавра Ефимовна с детьми по-прежнему жила в Пишпеке. Но сводить концы с концами ей становилось все труднее, хоть и выручало хозяйство — огород, корова, куры. И тогда десятилетний Миша стал упрашивать, чтобы отправила она его к старшему брагу Косте, который учился в соседнем городе Верном[3]. Там была единственная в тех краях гимназия.

— Костя у нас самостоятельный. Мы с ним вдвоем не пропадом, уговаривал Миша.

И Мавра Ефимовна решилась отправить Мишу с попутным обозом к Косте в Верный. Дома с ней остались дочери: Клаша, Люша и Лида.

Костя был старше Миши ровнехонько на четыре года. Оба они родились 21 января (по старому стилю): Костя в 1881 году, а Миша — в 1885.

Живя в Верном, Костя зарабатывал уроками — репетиторством, как тогда говорили. За жилье Костя тоже расплачивался занятиями с сыном хозяйки дома. Только благодаря своему репетитору этот лентяй еще не вылетел из гимназии, поэтому хозяйка хоть и с неудовольствием, но все же согласилась пустить на квартиру и Костиного брата.

Так с осени 1895 года четырнадцатилетний Костя стал младшему брату за мать и за отца. Три дня встречал он на окраине Верного обозы, подходившие со стороны Пишпека.

— Мальчика с вами нет? — спрашивал он возчиков. — Беленького такого. Глаза голубые…

На третий день, к вечеру, из облака густой горячей пыли послышался радостный крик:

— Костя-а-а!

Младший брат кубарем скатился с верхушки воза, ткнулся носом в Костину серую гимназическую куртку. Таких нежностей при встречах в Пишпеке, когда Костя приезжал на каникулы, не бывало.

Подошел возчик, которому в Пишпеке мать поручила Мишу, оглядел Костю недоверчиво:

— Братья? Непохожи.

Они и в самом деле были непохожи. Костя — смуглый, узколицый, в отца-молдаванина. Миша — широкая кость, в мать, в воронежскую крестьянку.

— Ладно, — махнул рукой возчик, — забирай брата, забирай поклажу.

Братья поспорили немного, кому нести Мишин деревянный сундучок, потом продели палку в железное кольцо, ввинченное в крышку, и понесли вдвоем.

Верный был изрядным захолустьем, но для приезжего из Пишпека — большой город. На главных улицах, обсаженных деревьями, стояли двухэтажные дома, разъезжали лакированные коляски, на отличных лошадях гарцевали офицеры. Офицеров встречалось много — Верный был городом военным, пограничной крепостью.

Костя все показывал Мише, все объяснял.

— А это кто? — спросил Миша.

По другой стороне улицы шел длинноволосый человек в черной рубашке-косоворотке на мелких белых пуговицах, в высоких сапогах и с палкой — тяжелой и корявой.

— Этот господин из политических ссыльных, — шепотом ответил Костя. — Их тут немало. Карл Романович, террорист из Петербурга, у нас в гимназии музыку преподает.

— А что значит террорист?

— Мал ты еще понимать.

— Кто мал? Я? — возмутился Миша. — А кто приехал один, без провожатых из самого Пишпека?

Костя нахмурился — неизменно спокойный, серьезный Костя.

— Террористы, — сказал он ровным учительским голосом, как будто объяснял совершеннейшему тупице таблицу умножения, — террористы убивают важных сановников. Ими был убит государь император Александр Второй.

— А зачем убили?

— Долго объяснять тебе это… — осмотрительный Костя решил переменить тему. — Ты не устал? А то давай, я один понесу. И расскажи про наших… Как они там?

Мише не хотелось рассказывать Косте, что вечером сидят в темноте — нет денег на керосин, что у Клашиных туфель отлетели подметки, а сапожник сказал: «Больше чинить нельзя». Нет, Миша вспоминал только хорошее, смешное:

— Клаша зубрит ужасно. Уши заткнет и выкрикивает французские глаголы на весь дом. И теперь хоть Люшу, хоть Лиду спроси — любой глагол как песенку пропоют. Мама сказала, что Клаша тоже поступит в гимназию. Люша как заплачет: «А я? А я?»

— И мама что?

— Мама ей обещала: «И ты. И Лида».

Костя слушал и улыбался.

— А мне, — сказал он, — мама знаешь что наказывала, когда я в гимназию уезжал: «Отец у нас фельдшер, но ты будешь непременно доктором». И теперь я уж твердо решил: пойду на медицинский факультет. Представляешь, как мама будет счастлива! Костя — доктор! Я к вам приезжаю… Конечно, в черном сюртуке. Везу всех к себе. На дверях моего дома табличка: «Доктор К. В. Фрунзе. Бедным бесплатно».

— У-у, — восхищенно протянул Миша, представив себе и сюртук, и табличку, и Костю — взрослого и толстого.

— А вы как, ваше превосходительство? — ткнул его в бок Костя.

Дразнилка была старая. Маленького Мишу спросили, кем он станет, когда вырастет. Миша почесал макушку и выпалил: «Генералом!» Все смеялись. А он и вправду тогда собирался стать генералом, скакать перед войском на белом коне. Но теперь Миша опять не знал, быть ли ему генералом или лучше сделаться, как Костя, доктором.

* * *

Через год Миша закончил с наградой Верненское городское училище и был принят в первый класс гимназии.

Костя достал из своего сундучка аккуратно пересыпанные нафталином брюки и куртку с серебряными пуговицами — гимназический мундир, который он носил в младших классах. Костя был бережлив. На локтях, на коленях, даже на известном месте, особо страдающем от усидчивости, — ни одной дырки.

— Желаете примерить, ваше превосходительство?

Миша с готовностью растопырил руки. Честное слово, мундир выглядел не хуже нового. В дальнейшем «его превосходительство» поддерживал блеск своего мундира и щеткой, и утюгом, и кулаками — если нужно было кому-нибудь растолковать, что это вовсе не обноски со старшего брата.

В гимназии Мишу встретили хорошо. И все потому, что у пего такой старший брат. Каждый учитель выражал надежду, что Миша пойдет по стопам Кости, будет примерным и старательным. Только Костя не разделял пока эти надежды учителей, хотя в классном журнале у Миши стояли сплошные пятерки. Костю тревожила беззаботность младшего брата, его неусидчивость. Тревожила странная дружба Миши с Костей Суконкиным — первым на всю гимназию озорником. С этим новым другом Миша нередко удирал сразу после занятий в горы и возвращался затемно. Костя к этому времени уже успевал все выучить и брался за любимую свою скрипку. Он водил смычком, закрыв глаза, склонив голову набок. С лица слетала озабоченность, появлялась застенчивая улыбка…

Миша приходил через сад и бесшумно влезал в окно. Он садился на свою кровать, слушал, как играет брат, и просил:

— Еще, еще…

Когда Костя убирал скрипку в футляр, Миша отрывисто выкладывал:

— Я в горах был. Ночь светлая, светлая. Снег на вершинах так и сверкает под луной. За кузнецовской мельницей мы барсука спугнули. Вот бы ружье! Охотников встретили, они там ночуют у костра… А знаешь, кто эти охотники? Ссыльный, который у Суконкиных живет, с ним Карл Романыч и еще один — новый. Они спорили…

— О чем же? — сонным голосом спрашивал Костя.

— О путях… — неуверенно отвечал Миша.

В споре ссыльных ему не все было ясно. Зато главное он все-таки понял — это люди спорили не о своих собственных путях и не о своем будущем. Они говорили о будущем России и о путях, которыми должен пойти народ, чтобы свергнуть царя и зажить свободно.

Смысл этого спора стал понятен Мише много позже. Но слова, услышанные ночью у костра, жили в памяти, не тускнея со временем, а, наоборот, проступая все четче и ясней.

На каникулы братья отправлялись домой, в Пишпек. Триста верст то с попутным обозом, то пешком.

Однажды по пути домой они заночевали в муллушке — небольшом глинобитном домике, какие киргизы ставили в степи над могилами. Утром Костя проснулся первым и ужаснулся, увидев мохнатого черного паука на руке спящего Миши. Каракурт! Сейчас, весной, его укус смертелен!

Костя боялся пошевельнуться. Сбросить паука? Нет. Его только тронь — и сразу вцепится Мише в руку. Разбудить Мишу? Боязно. Он дернется спросонок, прижмет каракурта…

Косте казалось, что он уже несколько часов сидит и смотрит на отвратительного паука. И вдруг Костя заметил, что Миша не спит, а, прищурив глаза, внимательно следит за каракуртом. Вот паук медленно пополз по руке. Ниже, ниже… Каракурт на земле. Миша вскочил, прихлопнул паука.

— Ты давно проснулся? — спросил Костя.

— Порядком. Как только эта гадина начала играть в щекотку, — ответил Миша потягиваясь. — Ну, что ты так смотришь на меня, будто раньше никогда не видел?

— Да… — ответил Костя. — Выдержка у тебя…

И больше ничего не сказал. А про себя подумал: «Крепкий характер будет у Мишки».

Это было их последнее летнее путешествие из Верного в Пишпек. Весной следующего года в Мерке умер Василий Михайлович. Ничего больше не оставалось Мавре Ефимовне, как перебираться с девочками в Верный, к Косте, который стал теперь главой семьи.

Костя купил хорошей бумаги и сел писать старательным почерком первого ученика:

«Прошение вдовы фельдшера Мавры Ефимовны Фрунзе.

Решаюсь обратиться к покровительству Вашего превосходительства и нижайше просить, не признаете ли Вы возможным помочь мне выдачею пособия из какого-либо источника по Вашему усмотрению».

Мише казались унизительными все эти старательно обдуманные Костей и матерью слова: «решаюсь обратиться», «нижайше». Но если не попросить «нижайше», обоих братьев завтра же отчислят из гимназии. И не быть Косте доктором, а если не станет Костя доктором, то кто же тогда вырастит, выведет в люди сестренок.

Мавра Ефимовна неутомимо ходила по городу с нижайшими просьбами, написанными красивым Костиным почерком. Только подпись внизу была выведена коряво: Мавра Фрунзе. Мать еле умела писать. Но ученье детей она считала самым главным делом своей жизни.

Косте дали в гимназии пособие на бедность — три дцать рублей — и обещали выдавать стипендию — десять рублей в месяц. Мишу освободили от платы за обучение. Теперь можно было кое-как прожить всей семьей на Костины репетиторские заработки.

А тут еще Мише вдруг повезло — он тоже получил стипендию. Не ждал, не мечтал — как с неба она свалилась. Весной 1899 года вся Россия праздновала столетие со дня рождения Пушкина. Пишпекская городская управа тоже решила почтить память великого поэта и учредила Пушкинскую стипендию, которую должен был получить уроженец Пишпека, обучающийся в Верненской гимназии и достигший наивысших успехов.

Уроженец Пишпека? Наивысшие успехи? В гимназии стипендию отдали ученику третьего класса Михаилу Фрунзе.