Путешествие к живым

В больнице Гондара, расположенной на краю города, готовят работников здравоохранения, которые должны заменить в Эфиопии недостающих врачей. Это мероприятие проводится правительством страны совместно с Международной организацией здравоохранения. Девушки и юноши получают медицинское образование, достаточное, чтобы лечить наиболее распространенные в Эфиопии болезни. Кроме того, здесь обучают и медицинских сестер, которые со временем станут помощниками фельдшеров во вновь открываемых диспансерах. Люди, прошедшие трехлетний курс обучения под руководством западных профессоров, считаются подготовленными для оказания неотложной медицинской помощи и проведения некоторых мероприятий здравоохранения. Школа может выпускать ежегодно сорок фельдшеров. Каждый из них с помощью одной-двух медицинских сестер будет руководить работой диспансера в отдаленном районе. Нет сомнения, подобный метод — мера вынужденная, однако она оправдана необходимостью срочно решать санитарные проблемы, стоящие перед Эфиопией. Решение такой задачи требует большой веры в свое дело и даже героизма. Почти по всей Эфиопии мало дорог, плохо с питанием, вода вредна для здоровья, нет ни электричества, ни телефонной связи, население крайне суеверно, масса больных. Своего рода непроглядная тьма… Но я вижу, что лица молодых студентов озарены верой.

Вместе с двумя закончившими школу фельдшерами мы направляемся в один из первых диспансеров. Это небольшое деревянное здание посреди жалкой деревни. В нем практикует фельдшер из Судана. Двери открываются на залитую солнцем площадь. В одной из комнатушек диспансера на койке лежит женщина, извиваясь и крича от боли. Столбняк. Когда у человека болит горло, он обращается к знахарю, и тот при помощи конского волоса или ржавой проволоки удаляет пациенту язычок. И теперь в этой маленькой, перегревшейся на солнце комнате на глазах у прохожих женщина напрягает все силы, чтобы не попасть в когти смерти.

В приемной больных осматривают два фельдшера в белых рубахах. Их молодые лица очень серьезны. Один из них выпрямляется. Человек, которого он прослушал, кашляет, по-видимому, у него жар.

— Бронхит.

Голосу молодого человека недостает твердости. Уверен ли он, что это не туберкулез? Фельдшер теряется, и мы не настаиваем на ответе: если даже и туберкулез — где его лечить?

По окончании осмотра мы беседуем со студентами. Это умные, увлеченные своим делом молодые люди, мужественные и окрыленные верой. Тем не менее под конец беседы мы узнаем, что, конечно, им трудно и хотелось бы получить назначение в такое место, где время от времени они имели бы возможность видеться со своими учителями. В какой-то мере родина стала для них местом ссылки. Они знают, что стоит им уехать в глубь страны, как за ними замкнутся двери. Они останутся одни во тьме, среди чужих людей. Когда-нибудь они непременно испытают соблазн вернуться домой, спуститься с круч, на которые они в таком горячем порыве взобрались несколько лет назад.

Эфиопия, эта страна горя и света, нуждается именно в таких молодых существах, готовых затеряться в ее глуши. Почетно и вместе с тем трагично быть первыми избранниками народа. Как божества, несут они бремя ответственности и одиночества. Я завидую тому пути, по которому предстоит пойти этим молодым людям.

Через два дня мы поедем в долину реки Таказе.

Озеро Тана

13 февраля. Чтобы добраться до озера Тана, нам придется сделать большой крюк. Мы выезжаем на заре. Над головой вечно ясное небо, которое скоро озарится солнечными лучами; вокруг разлит все тот же спокойный свет. Повсюду мир, тишина. Над этой обойденной судьбою землей царит атмосфера счастья.

День еще не наступил, но мы уже знаем, что он будет похож на вчерашний и завтрашний. На этой земле все неизменно, кроме времени, которое настойчиво течет, и неба. Здесь все как бы сливается в один гармоничный аккорд — и горы, и плато, и деревья, и рассеивающиеся сейчас тени от камней, и родник, и животное, спасающееся от нас бегством, и шум ручейка, пробивающегося из-под камней брода.

В конце каменистой дороги на берегу озера приютилась деревня. Рядом с небольшой пристанью, окруженная деревьями, стоит круглая церковь. Здесь по воскресеньям собираются верующие. Усевшись на землю, они делят между собой освященную галету из проса. Религия здесь не заточает людей в узкие, мрачные святилища. Во время богослужения священники, облаченные в цветные мантии, выходят на порог и оттуда раздают благословение.

Старая моторная лодка увозит нас далеко от берега. Вдали виднеются заросшие зеленью острова. Почти на всех живут монахи. Там они основали монастыри, построили хижины и церкви. Не знаю, принадлежат ли здешние верующие к различным орденам. Мне сообщили только, что на одном из этих островов живут прокаженные монахи. На другом основалась другая религиозная община. Говорят, там столько пауков, что паутина, опутав прибрежные кусты, опоясывает остров прозрачным барьером.

Мы долго плывем в этом ярком солнечном свете. На озере ни единой лодки, кроме нашей, на берегах— никого, ни одной деревни. Поглощающая тишина. Приближаемся к одному из островов. Причаливаем. На приколе — несколько лодок. Издали мы их не заметили, они сливались с травой. Эти лодки очень напоминают снопы. Они сделаны из стеблей папируса, связанных в пучки. Полые стебли образуют нечто похожее на слегка вогнутый плот. Сидя в таком полом снопе и гребя лопатообразным веслом, монахи переправляются с одного острова на другой. Они редко высаживаются на берег, который почитают нечистым местом. Монахи придерживаются строгих правил: ни одна женщина никогда не ступает ногой на эти острова, все домашние животные-самки изгнаны.

На самом высоком месте острова, спрятавшись за деревьями, растущими на крутом берегу, стоит церковь в окружении монашеских хижин. Монахи угощают нас медовым напитком и лепешками из дикого проса. Напиток приготовлен из меда диких пчел, разведенного озерной водой. Один из монахов, прежде чем подать его нам, наливает немного себе на ладонь и выпивает, давая тем самым понять, что угощение не отравлено. Мы пьем, к еде почти не прикасаемся. Никто не произносит ни слова. У нас нет переводчика. И потом— все поглощает тишина. Молчание — закон озера. Мы достигли места, где все сказано.

Позднее мы подъезжаем к острову, на котором живут прокаженные. Перед церковью лежит большой гладкий камень. Если ударить по нему другим камнем, далеко над водами озера пронесется звук, напоминающий звон колокола. Легенда гласит, что некогда камень принес сюда какой-то святой. По зову этого природного гонга на берег собираются монахи — медлительные, напоминающие в своих развевающихся серых шаммах крылатых насекомых. Одному из монахов перевалило за сто лет. Он слеп. Ощупывая деревья, он медленно передвигается вперед в теплой темноте, и никто ему не помогает. Вокруг не слышно ни разговоров, ни пения птиц. Звук каменного гонга долго удерживается между неподвижными деревьями, над безмолвием вод, над солнечной и мертвой Эфиопией. Потом снова наступает покой. Каждый монах возвращается к себе в шалаш, садится на землю, и ожидание продолжается.

Под вечер мы высаживаемся на последнем острове. Он необитаем. Свыше трех веков назад португальцы воздвигли здесь храм. Сейчас он разрушен, у берега^ между осколками скал и высеченной из камня чашей для святой воды, плавают гиппопотамы.

С наступлением темноты мы возвращаемся. Возле неподвижной и уже помрачневшей воды прогуливаются аисты марабу. Медленно проплывают острова, придавленные тьмой и тишиной.

По ту сторону Ади-Аркаи

15 февраля. Со вчерашнего дня мы находимся в Ади-Аркаи, в этой еще не определившейся провинции, тяготеющей как к Амхаре, так и к Тигрэ. Города эти отстоят друг от Друга всего на сто восемьдесят километров, но дороги не пригодны для машин, и на проезд в коляске потребовалось более пяти часов. Дорога поднимается до трех тысяч километров над уровнем моря, спускается, снова поднимается, сокращая свой путь на крутых склонах нагорий. Время от времени на нашем пути встречаются столбы, напоминающие о гибели воздвигших их генуэзских пионеров. Эмблемы и девизы фашизма, позже высеченные на камне, теперь сбиты. На поворотах г\азам открываются яркие пейзажи, уже затуманенные легкой дымкой.

Кругом вырисовываются контуры многочисленных вершин. Они не покоятся на привычном нашему глазу широком основании, а неожиданно вздымаются прямо из земли, порождая мысли о мощных сдвигах земной коры или о гигантских сооружениях из цельного камня. Одни из вершин напоминают колокольни, другие — усеченные конусы, третьи — башни, четвертые — гладкий, головокружительных размеров каменный перст. Здесь царство геологии. И не просто геологии, а геологии вдохновенной. Человеку она оставила лишь свои нагорья, свои стершиеся вершины.

Эвкалипты, сосны, кактусы, мимозы, зонтичные акации растут на склонах гор на уровне нашей дороги, а ниже громоздятся скалы, голые и мрачные в своем пророческом молчании. В узких долинах и ущельях растительность сохранила свежесть. Горные потоки обмелели в период засухи, но все же тень и прохлада приходят туда раньше, чем наступает вечер.

Ади-Аркаи — поселок, состоящий из ряда жалких хижин; во времена оккупации итальянцы построили здесь несколько примитивных домов. Один из них занимает выездная бригада Всемирной организации здравоохранения, у которой я нахожусь в гостях. В этом доме, как и во всей деревне, нет ни электрического освещения, ни водопровода, ни других удобств. Мы обедаем при свете керосиновой лампы с рефлектором, потом укладываемся спать на походные кровати. Всю ночь с улицы доносится людской гомон; воют собаки, очевидно, чующие гиен.

Утром меня будит пение. Поют священники. Дом, в котором мы остановились, стоит рядом с церковью— их разделяет только стена. К нам во двор набиваются мужчины и женщины — так называемые нечистые. Сегодня они не смеют ступить на территорию церкви: она открыта лишь для тех, кто последние три дня не ел мяса, не пил спиртного, не предавался любовным ласкам. Запрет распространяется и на тех, кто заражен солитером, а также на женщин в период месячных очищений.

Мы отправимся в экспедицию только после полудня. Новозеландский врач, вместе со своим помощником, санитаром из Ливерпуля, руководящий бригадой местного вспомогательного персонала, сообщил, что нам должны привести мулов. Гидом будет священник. Меня знакомят с ним. Он долго держит мою руку. Я повторяю: «Tenas te ling» — «Здравствуйте» — единственное известное мне выражение. Врач осматривает священника, прослушивает его, чтобы убедиться в том, что он здоров. Пока стетоскоп перемещается по груди, бородатый священник с черной митрой на голове целует свой большой металлический крест.

Какой-то человек приковылял на деревяшке.

— Недавно нога у меня почернела и отвалилась, — объясняет он.

Такие больные в этой местности встречаются часто. Все они рассказывают одно и то же. Иностранные врачи не понимают, в чем дело.

— Чудная страна, — говорит новозеландец, почесывая затылок.

16 февраля. Мы установили палатки на пригорке, в пятистах метрах от деревни, в которой оставили свои машины. Наш лагерь находится на высоте полутора тысяч метров, а пригорок — самая высокая точка на обширном, усеянном буграми плато. У его основания протекает река Таказе. Мулы так и не появились, а священник, которому предстояло стать нашим гидом, исчез. Необходимо раздобыть семь мулов и восемь ослов. Чувствую, что и этот день пройдет в ожидании. Около наших палаток нет ни деревца. С восходом солнца здесь станет невыносимо жарко.

Вот солнце вышло из-за гор. Воркуют голуби, обезьяна пришла взглянуть на нас, но тут же скрылась в чаще. В этом районе Эфиопии водятся также леопарды и крупные львы. Много змей и скорпионов. Когда я вышел из палатки, вооруженный страж, карауливший нас ночью, спал у потухшего костра.

К врачу пришли люди. Многие из них чуть ли не всю ночь находились в пути. Весть о том, что приехал доктор, непонятно каким образом, уже успела разнестись по всему району. В ожидании, когда врач займется больными, люди сидят на корточках вокруг нашего лагеря. В нескольких метрах от меня расположились ребятишки и с любопытством смотрят, как я пишу.

У меня такое чувство, что наше присутствие здесь неуместно. Стоит ли брать в расчет то, что мы приносим с собой, в частности медицину, когда такие понятия, как судьба человека и проклятие над человеком, не потеряли еще здесь своего глубокого смысла?

17 февраля. Мулов вчера нам так и не привели, ослов тоже не удалось раздобыть. Жители деревни относятся к нам с явным предубеждением. Они решили, что мы хотим отобрать у них скот, и почти не ошиблись. Упорное сопротивление жителей заставило врача изменить тактику: он пообещал уплатить за ослов, которые были нам необходимы для дальнейшего передвижения. Долгие словопрения закончились туманным обещанием старосты деревни — эдакого черного апостола. Пока же нам остается только ждать. Поэтому мы принимаемся за осмотр новой партии больных, прибывших из еще более дальних мест, чем первые.

Солнце начинает припекать. Как и накануне, мы прячемся в тени единственного дерева, торчащего среди камней. У него редкая листва. В течение дня мы методично перемещаемся вокруг ствола, следуя за тенью. Позади нас, на востоке, высокие скалистые горы кажутся синими.

— Посмотрите, вон та вершина — совсем как готическая церковь, — замечает врач.

Осмотр больных продолжается. Малярия здесь свирепствует во всех долинах и на некоторых плато. Она вспыхивает так же мгновенно, как и чума, а следом за ней шествует смерть. Совсем недавно в нескольких деревнях, расположенных неподалеку отсюда, от малярии за неделю умерли тысяча восемьсот человек. Деревни были подвергнуты карантину, так как предполагалось, что в них началась эпидемия неизвестной болезни.

Первым осматривают ребенка. Из его груди вырывается прерывистое, хриплое дыхание. Ему три года. Его принес на руках отец. Ребенок испуганно и умоляюще смотрит на отца и тянется худыми ручонками к его лицу. Над губой у малыша капли испарины. Врач прослушивает больного — двухстороннее воспаление легких.

— Легкие плотные, — говорит он мне по-английски.

Я успокаиваюсь… Но нет, я его неправильно понял: доктор хочет сказать, что легкие уплотнены. Надежды на выздоровление почти нет. Ребенок закричал от укола пенициллина. Я слышу его хриплое дыхание даже на расстоянии пятидесяти метров. Подходит его мать. Волосы у нее заплетены в тонкие косички, смазанные маслом, как принято у племени тигрэ. Она кладет ребенка в широкий кожаный мешок, висящий у нее за спиной, и долго чего-то ждет в толпе больных. Чего она ждет? Мне хотелось бы не слышать больше хриплого дыхания ребенка. Наконец сна уходит.

Скоро полдень. Люди убивают камнями черную змейку. Нестерпимая жара. Мы переносим стулья, но укрыться в тени почти невозможно. Нам подают чай— вода для него взята из того же грязного ручейка, в котором берет воду и моется вся деревушка.

Увеличенная селезенка, чесотка, ревматизм, сифилис, трахома — медленная процессия не имеет конца… Мы проглатываем скудный завтрак. Время от времени, устав сидеть, встаем, но не можем сделать и шагу — за пределами тени палящий зной.

К нам приводят еще одного ребенка. Ему тоже три года. Он очень худ, язык обложен, губы бесцветны. Малярия, недоедание, наверное, глисты. Ребенка заставляют проглотить лекарство. Он с жадностью пьет воду, которую ему протягивают в банке из-под консервов.

Ослов все еще нет. Тень переместилась. Теперь мы сидим лицом к горе. Больные разошлись. Врач не знает, чем себя занять.

— Эта гора действительно как настоящая готическая церковь, — снова замечает он.

Спускаемся в деревню. Там бродит очень много ослов. Староста деревни пускается в долгие объяснения, ничего общего не имеющие с истиной, угощает нас большой серой горьковатой на вкус лепешкой, основной пищей жителей Эфиопии.

Возвращаемся в лагерь. По дорожке, проходящей недалеко от наших палаток, двое мужчин несут на плечах носилки. На носилках маленький труп, покрытый тряпкой. Сзади молча бредут несколько человек. Шествие замыкают трое мужчин с заступами и лопатами. Скоро стемнеет. Мы зажигаем костер и усаживаемся вокруг. Нам видно, как похоронная процессия взбирается на небольшой лесистый холм по левую руку от нас. Через некоторое время до нас доносятся вопли и причитания. Выходим на тропинку, поджидаем возвращения траурного шествия.

Пропустив женщин, просим переводчика узнать у мужчин, кого хоронили. Наша «летучая мышь» освещает суровые лица. Умер ребенок, тот самый, у которого был обложен язык. Он скончался вскоре после осмотра врача. Здесь хоронят через час после того, как человек умирает. Возвращаемся к костру. Горы, напоминающей церковь, уже не видно.

18 февраля. Наконец, сегодня утром нам привели десяток ослов. Шагая впереди них, мы прошли по каменистым тропам добрых пятнадцать километров. Неподалеку от кучки хижин мы разбили лагерь. Рядом бьет родник, вокруг него кувыркаются шимпанзе. Жители деревни приносят нам зеленые лимоны, мед диких пчел, несколько яиц. Кругом много света. Тишина. Как далеко позади остался вчерашний маленький покойник! Здесь кроется какая-то ошибка: сейчас я не могу верить, что всего лишь в нескольких километрах от нас несчастье продолжает безжалостно преследовать людей.

Деревушка, рядом с которой мы натянули свои палатки, принадлежит монахам. Земля тоже. Крестьяне выращивают на ней «дурру» — сорт проса, из которого готовят лепешки. Его собирают ровно столько, сколько нужно на еду. Менее чем в ста метрах от хижин земля остается невозделанной. Ни одного фруктового дерева, никаких овощей, хотя здешний климат и почва позволяют разводить сады и огороды. Рядом с родником взметнули в небо свои огромные ветви кофейные деревья.

— Почему вы их ни разу не подрезали? — спрашиваем мы у нескольких человек, полощущих у источника свои шаммы.

— Мы позабыли, как это делается.

Кажется, что только религия определяет жизнь этой деревушки и только источник ее поддерживает. Легенда гласит, что это место было указано императором Фазилем, правившим в XVII веке. Проезжая по этим краям, он выстрелил из лука, и там, где стрела воткнулась в землю, забило сорок четыре родника. Император основал здесь монастырь — несколько жалких хибарок; монастырь и по сей день сохранил свой первоначальный вид.

Нас принимают монахи. На них яркие священнические одеяния, в руках большие серебряные кресты, с которых свисают куски цветной материи. Церковь представляет собой большую круглую хижину, внутри которой помещается квадратный алтарь, массивный, как блокгауз. Доступ к нему разрешен только старшему священнику. Здесь мы обнаружили репродукцию «Скрижалей завета». Дальше идет большая комната овальной формы, в которой собираются верующие. На стенах алтаря картинки, изображающие страсти господни и другие сцены из Евангелия, — скверные копии византийской живописи. Какой-то художник пытался даже имитировать мозаику, но настолько аляповато, что его творение скорее напоминает детский рисунок. К XIV веку в Эфиопии начал было вырабатываться свой оригинальный стиль живописи, но несколько позднее его подменило наивное подражание Византии.

Я возвращаюсь в лагерь; следом за мной появляются мужчина и женщина. Лица их печальны. Вот уже четыре дня, как их молодая родственница мучается в родовых схватках. Не может ли ей помочь доктор?

Врач объясняет, что у него нет необходимых инструментов. Мужчина и женщина продолжают упрашивать. Уже поздно. Хижина роженицы находится в горах, в часе ходьбы от нас, в стороне от каких бы то ни было дорог. Врач колеблется. Я прошу его согласиться.

Мы выходим в темноте. Идти трудно. Вокруг нас вздымаются к небу горы, зловещие, черные. Перед хижиной, вокруг костра, прямо на земле, молча сидят встревоженные люди. Входим в хижину, освещенную небольшим костром из сучьев. Женщина лежит под кучей тряпья, серого от грязи. Временами она стонет. На вид ей лет пятнадцать-шестнадцать. Врач осматривает ее, затем выпрямляется и качает головой — он бессилен чем-либо помочь. Ребенок жив, но у матери слишком частый пульс. Больница? До ближайшей больницы — два дня пути!

Врач хочет сделать юной роженице укол морфия. Но попробуйте подготовиться к уколу при свете карманного электрического фонарика! Куда-то запропастилась пилочка, которой вскрывают ампулы. Врач пытается отломать кончик пальцами, но трескается вся ампула. Эго последняя оставшаяся у нас ампула. Мы двигаемся обратно. Камни скатываются у нас из-под ног. Мы устали. Врач говорит, что пришлет сюда фельдшера с другой ампулой. Но даже если он этого и не сделает, осуждать его не за что: ведь он — первый врач, побывавший в этих краях с сотворения мира. Он один не в состоянии рассчитаться за все прошлое.

Вот и утро. Интересно, родился ли ребенок, жива ли мать? Я пишу этот дневник, укрывшись от мух в палатке. Их такое множество, что маленькую равнину, которую приходится пересечь, чтобы добраться сюда, так и называют «равниной мух».

21 февраля. Ребенок умер. У него была водянка мозга. Мать жива и, конечно, будет жить. Мы не можем идти дальше, так как нет ослов. Нас терзают мухи. Мы съели последний хлеб, взятая с собой провизия приходит к концу. Питаемся козлятиной, которую покупаем в деревне, и незрелыми лимонами.

За вчерашний день врач осмотрел сто больных. Нищета потрясающая. У многих женщин обриты головы— в знак скорби по умершим близким. Вдовы раздирают себе лица ногтями или шипами растений. Одна из них явилась к нам с глубокими ранами на лбу и щеках.

Юные девушки Эфиопии, как правило, хорошо сложены. Но с замужеством — а в брак здесь вступают зачастую в тринадцать лет — они теряют всю свою привлекательность. Дело в том, что матери очень долго не отнимают детей от груди. Кроме того, ребенок сосет по целым дням, так что к двадцати пяти годам грудь женщины становится совсем увядшей.

Кажется, этот мир застыл в вечной неподвижности.

Мы приближаемся к его обитателям с инструментами, традиционными для цивилизации белых, — со шприцем, наполненным пенициллином, с фотоаппаратом «лейка». Такое изгнание духов недолговечно. Пенициллин не излечит болезней, унаследованных от предков; фотография не покажет прошлого. Мы проходим, и все остается как было — прочно, извечно, тревожно, в неотступном кольце причудливых гор.

Каждый вечер, до наступления темноты, я хожу к источнику. Это единственное «интеллектуальное» место в округе.

23–24 февраля. В сопровождении носильщика и вооруженного стража я спустился к деревне. По пути зашел к черным евреям (национальное меньшинство Эфиопии, насчитывающее сто пятьдесят тысяч человек). Они считают себя потомками священников царя Соломона, прибывших с посольством к царице Савской. Это жалкая горсть бедняков, отделенная от остальных жителей религиозными предрассудками. Их называют «феллахами». Некоторые из них говорят на особом языке, который не похож ни на амаринья, ни на иврит, и твердо придерживаются древнеиудейскои религии. В числе их обычаев есть довольно странные. Так, женщину в период месячных очищений считают «нечистой» и на семь дней изгоняют в отдельную хижину. После родов ее тоже изолируют на сорок дней, если родился мальчик, и на восемьдесят — если родилась девочка.

Феллахи приняли меня радостно и сердечно. Вскоре за мной приехал джип. Врач со своей бригадой остался наверху. Ему почти нечего есть. Бедняга приехал сюда для проведения эпидемиологического обследования, но, атакуемый бесчисленными больными, только тем и занят, что прописывает пенициллин или другие лекарства. Этот невозмутимый человек, бывший врач королевского флота, сидя под деревом и выслушивая больных, все поглядывает на горы, старается отыскать в их очертаниях сходство то с готической церковью, то с военным кораблем.

Проезжая место, где мы останавливались в первый раз, я узнал, что ребенку, больному воспалением легких, стало немного лучше.

В Ади-Аркаи я снова вернулся к отдыху на походной койке, под крышей, сквозь дыры которой в дом заглядывают звезды, вновь обрел обеды при свете лампы с рефлектором и одиночество. Врач-новозеландец и его помощник, бывший санитар британского флота, месяцами живут здесь в промежутках между экспедициями. Как-то вечером врач вернулся из АддисАбебы, расположенной отсюда в двух днях пути джипом и самолетом. Он привез аккордеон.

— Вы умеете играть на аккордеоне? — спросил его фельдшер.

— Нет, — ответил врач. — А вы не умеете петь? Ну, попробуем все-таки…

С тех пор каждый вечер эти серьезные люди, заброшенные судьбой в темную деревню, пытаются, один — играя на аккордеоне, другой — подпевая, как могут рассеять страшную тишину своих вечеров. Я восхищаюсь этими людьми. Здесь, на бесплодных плато, в пыли дорог, в духоте долин, в скуке островов, в зачумлен-ности глухих деревень они решают проблемы, над сложностью которых мог бы долго размышлять какой-нибудь ученый муж, защищенный от остального мира покоем своего рабочего кабинета. Призванные заботиться о настоящем человечества, они задумываются о его будущем и в общении с людьми вырабатывают далеко идущие планы. Углубленные в свои мысли, понимающие красоту незнакомой природы, привыкшие к лишениям и зною, они идут вперед, озабоченные и судьбой человека и тем, где сейчас отыскать брод.

Соль Массауа

26 февраля. Асмара — сияющий белизной итальянский город. К нему примыкает большая деревня, представляющая собой ряд серых хижин… Все здесь напоминает об Италии. Историю Эритреи можно прочесть в ее пейзаже. Но это уже пройденный этап. В настоящее время Эритрея — независимое государство, входящее на федеративных началах в Эфиопию. Это слияние дает ей кое-какие выгоды, что заставляет забыть о ряде неудобств. Обеспечивая внутреннее управление, Эритрея переложила на Эфиопию все то, что касается политических отношений с внешним миром и обороны. Тем самым она сократила свои бюджетные расходы и может увеличить ассигнования на народное образование и здравоохранение. Конечно, засушливая, каменистая Эритрея бедна, ее жители зачастую терпят лишения. Но тем не менее, как бы это парадоксально ни звучало, Эритрея — страна, в которой на здравоохранение и просвещение отпускаются весьма щедрые ассигнования. Они составляют почти тридцать процентов бюджета. В самом сердце засушливых районов можно встретить больницы, школы. Мы посещаем многие из них вместе с известным итальянским специалистом, который из симпатии к людям, населяющим эту часть Африки, согласился руководить мероприятиями по борьбе с трахомой — одним из главных бедствий страны. В странах, подобных Эритрее, где медицинское обслуживание еще далеко не на высоте, школы дают возможность наблюдать за здоровьем детей. Учителя неизбежно становятся помощниками медицинских работников: прописывают лекарства, делают уколы, а в необходимых случаях — сигнализируют врачу. Кроме того, учителя способствуют привитию навыков гигиены в каждой семье.

Врачам, борющимся с трахомой в Эритрее, приходится сталкиваться с теми же трудностями, которые стоят перед их коллегами, уничтожающими малярию в Сомали. Трудности эти вызываются наличием многочисленных кочевых племен. Как лечить неуловимых кочевников? А если выездным санитарным бригадам и удается настигнуть их в пути, как узнать, какое лечение они уже проходили?

Итальянский окулист разрешил эту проблему на свой лад. По его заказу изготовлено большое количество металлических коробочек с тесемками, которые позволяют носить коробочки через плечо. Врач раздал их кочевникам, выдав за талисманы. В каждую коробочку вложена бумажка, в которой любой врач, осмотревший и лечивший больного, обязан отметить свои предписания. Сегодня кочевник Сомали согревает на своей груди этот заветный клочок бумаги, на котором начертана его судьба. Он не умеет читать, он не знает еще, что в молчании одиночества, в котором он живет, провидение обрело другой язык.

Массауа. В этих местах берега Красного моря изрезаны несметным числом лиманов, белизна которых усугубляет яркость света. Повсюду соль — соль в жгучем зное дня; соль до самого моря, бесцветного, безветренного, на поверхности которого дремлют древние фелуки; соль, ставшая строительным материалом и заменившая цемент на посадочных дорожках Массауа; соль, пропитавшая собой всю жизнь. Она обжигает глаза рабочим соляных промыслов, разъедает их ладони. Позади нас голубоватые горы Эфиопии, высокие плато, пустыни, духота Черной Африки, Сомали… Страна ждет, когда наконец спадут эти соленые путы, когда уйдет навсегда прошлое, полное страданий и слез.

СУДАН

Бог Нил

Нил, 1 марта. В Хартуме мы поселились на колесном пароходе, пришвартованном к берегу: на нем размещают путешественников, для которых не нашлось свободных номеров в отеле на пристани. Течение бесшумно омывает корпус судна, пребывающего в терпеливой неподвижности.

После бесчисленных переездов и прибытий, после стольких раскаленных пейзажей, промелькнувших мимо, после множества мест, оставлявших за собой лишь сумбур раздраженного любопытства, я очутился вдруг здесь, и день или два, погрузившись в полную неподвижность, буду исподволь вслушиваться в говор вод, бегущих подо мной и вокруг меня.

Я понапрасну тревожился. Вперед движутся лишь большие страны, объединенные, как реки, извечно стремящиеся к морю, откуда ведет свое начало круговорот воды в природе. Люди же только переезжают с одного берега на другой, обеспокоенно следя за волнениями стихии. Но никогда взор наш не охватит реку на всем ее протяжении, никогда не услышим мы на ней ничего, кроме надрывных вздохов бурлаков, вздохов, которые так же быстро изглаживаются, как след, оставленный на поверхности воды.

Я повидал с десяток стран, представших предо мной в своей обнаженной правде. Страны эти продолжают свой путь — рядом со мной и без меня, — как эта древняя река, на которой я всего лишь пассажир, бросивший якорь в Хартуме. И все-таки я завершу свои записи очевидца, даже если позднее они покажутся несуразными.

Нам предстоит подняться вверх по Нилу. В этой стране можно идти навстречу правде, только плывя против течения.

Подобно Египту, простым продолжением которого он и кажется, Судан живет Нилом. Точнее — двумя Нилами, которые соединяются в сердце страны, в Гезире, образуя обширный треугольник, очерченный водой и сулящий плодородие. Таким образом, в Судане гораздо больше возможностей для развития сельского хозяйства, чем в Египте, где жизнь гнездится лишь в долине. Больше того, Судан — это огромная страна, расстилающаяся с севера на юг на две тысячи километров. В экваториальной части Судана — болота и река, что позволяет разводить специфические африканские культуры.

Надо полагать, что в недалеком будущем большие ирригационные работы превратят Судан в одну из самых значительных стран арабского мира. По числу жителей (8–9 миллионов) Судан занимает место сразу за Египтом и стоит рядом с Саудовской Аравией.

Судан — первая страна в мире, пришедшая к независимости посредством выборов. Присоединенный к Египту после ухода англичан, которые делили с Каиром управление этим совладением, Судан обратился к международным организациям, и ему было предложено самому определить свою судьбу. Судан проголосовал за независимость и установил ее без излишней шумихи. Без всякого вызова, с тем же молчаливым прилежанием, он продолжает сегодня преобразовывать свою территорию и создает на африканском востоке, от берегов Красного моря до лесов Убанги, самую современную из великих наций ислама.

В пустыне, тянущейся от светло-желтых просторов Нубии до баобабов Экватории, Гезира — сплошной огромный оазис. Поражают ее зеленые поля, пересеченные каналами. В недалеком будущем при помощи новых плотин площадь плодородной земли возрастет примерно до шести миллионов акров и будет составлять около двадцати пяти тысяч квадратных километров. Чуть-чуть меньше, чем вся Голландия… Но то будет жаркая Голландия, в которой станут разводить лучший в мире хлопок. Он и сейчас уже растет здесь.

В настоящее время площадь Гезиры составляет всего четыре с половиной тысячи квадратных километров. Через год-два она удвоится, как и численность населения, которое будет насчитывать миллион человек. Вода здесь уже повсюду, и с каждым днем новые каналы врезаются в земли, пока еще не обработанные. Эту ирригационную систему обеспечивает плотина Сеннар, удерживающая на Голубом Ниле миллиард кубических метров воды. Плотина эта была построена англичанами в 1926 году, надстроена несколько лет тому назад и теперь может одна обеспечить орошение площади, предусмотренной первым планом развития Гезиры.

Другую плотину предполагается соорудить в Росейресе, тоже на Голубом Ниле, неподалеку от границы с Эфиопией. Плотина будет задерживать три миллиарда кубических метров воды. Наконец, суданцы предполагают воздвигнуть третье сооружение, поменьше, на реке Атбаре. Трудности финансирования этих работ (плотина на Росейресе, включая каналы и дамбы, обойдется в сорок пять миллиардов франков) могут отодвинуть сроки их выполнения, а, кроме того, судьба этого мероприятия зависит от дипломатических отношений между государствами.

По условиям соглашений, заключенных между Суданом и Египтом, обе страны поделили между собой воды Нила. Раздел неравный: из восьмидесяти четырех миллиардов кубических метров воды, составляющих годовой дебит Нила, Судан имеет право задержать всего четыре миллиарда. К тому же изъятие это разрешается производить ежегодно лишь с пятнадцатого июля по первое января. Египет забирает сорок восемь миллиардов кубических метров воды, оставшиеся тридцать два миллиарда уходят в море. Судан хотел бы использовать часть этого излишка.

Как увлекательна история больших рек! Я прошу, чтобы эту историю мне рассказали со всеми подробностями. Вечером в своей каюте на судне, колеблемом тихой зыбью реки, я записываю то, что мне удалось услышать.

Завтра мы уезжаем в Гезиру.

3 марта. Зеленая равнинная страна, в которой еще мало деревьев. Это озелененная пустыня. Повсюду хлопок: там — еще в коробочках, тут — подрезанный, с торчащими белыми маковками. В небе летает огромное количество разнообразных птиц — их притягивает зеленое пятно Гезиры посреди пустыни. Благоденствие земли дает жизнь и небесам.

Весь день мы бродим вдоль каналов, похожих один на другой, останавливаемся в деревнях, расспрашиваем работников муниципалитета, крестьян.

Земля Гезиры принадлежит государству. Административное управление и заботы о развитии хозяйства сосредоточены в руках «Суданского совета по Гезире», который выступает в роли настоящего министерства. Земля распределена поровну между крестьянами. Каждый участок равен сорока акрам. Помимо зерновых культур, урожай которых крестьянин целиком оставляет себе, на определенной доле участка он обязан разводить хлопок. Когда урожай хлопка будет сдан, владелец получит за него сорок процентов стоимости; сорок процентов отойдет в пользу государства, двадцать — в фонд резерва, предназначенного на развитие Гезиры. Сейчас годовой доход каждого крестьянина составляет от двухсот до пятисот фунтов стерлингов — доход весьма высокий, если сравнить его с тем, который обычно получают земледельцы в этой части света.

Плановость распространяется не только на сельское хозяйство. В настоящее время идет большое городское строительство. Шестьсот деревень снесено и реконструировано на разумных началах. Каждая деревня управляется выборными представителями от населения. В Гезире много школ; на ее территории, которая не больше французского департамента, имеется современная больница, пятьдесят шесть диспансеров и семнадцать лазаретов.

Охоана здоровья в Гезире требует постоянных усилий. Процветание принесло сюда болезни. Вода — символ жизни в засушливой стране — несет с собой страдания и смерть. Вода дает Гезире плодородие, но она требует присмотра, ей нельзя доверять.

Два заболевания угрожают району: прежде всего малярия, передаваемая «anopheles Gambiae», личинки которого развиваются в водах каналов, и билгарциоз: крошечные моллюски, живущие в воде, дают приют личинкам этого паразита. Регулярное опрыскивание жилищ инсектицидом ДДТ почти полностью ликвидировало малярию в Гезире. В южной части района, где ирригационная система менее совершенна, а организация общества развивается медленнее, малярия еще осталась. Есть тут и кочевники, которые переносят инфекцию. Поэтому правительство Судана с помощью Всемирной организации здравоохранения разработало разумный проект борьбы с этой болезнью. Но билгарциоз по-прежнему распространен по всей Гезире.

Процесс заражения билгарциозом известен: покинув моллюска, личинка плавает в воде, пока не попадает через кожу в кровь купающегося человека. Эта болезнь, в других странах принимающая форму желудочно-кишечного заболевания, здесь поражает мочеточники и одновременно вызывает другие функциональные нарушения.