Помоги проекту - поделись книгой:
Выходим из диспансера. Дети, толкаясь, провожают гостей. У дверей нас ожидает делегация ответственных лиц. Все они — подметальщики улиц. Целый квартал заселен этой категорией слуг, не последней на многоступенчатой иерархической лестнице обслуживающего персонала Индии, на верху которой разместились полные достоинства слуги в белых тюрбанах.
Вот еще одна деталь, помогающая понять этот народ, сложную структуру индийского общества. Уметь подметать, убирать в доме — настоящая специальность, профессия, несомненно, богатая традициями, особыми приемами, которые можно довести до совершенства. Феодальное и колониальное прошлое приучило большую часть этого народа к тому, чтобы усматривать идеал своего общественного положения в роли слуги. Обслуживание возведено в ранг искусства.
Несмотря на достижение Индией независимости и установление в стране демократии, традиционная структура общества пока еще сохранилась. Слуг по-прежнему много, и они по-прежнему горды своим положением. Только теперь они знают, что являются свободными людьми. Скажем так: они подметают улицы без тревоги в душе.
Подметальщики Раджкота пришли выразить нам свое удовлетворение. Всем ли они довольны? Конечно, нет. Жизнь еще тяжела. Они довольны, что их дети уже не умирают или умирают не так часто. Поэтому они смеются, словно сыграли шутку с несчастьем. Несчастье знает немало других лазеек, но в конце концов оно проиграло очко.
Некоторые из этих людей напоминают французских гребцов-спортсменов: у них такие же черные усы, такая же белозубая улыбка. И скоро здесь станут досыта есть. Мы с теплотой говорим о Неру, о кампании за внедрение общинного землепользования.
Подметальщики Раджкота продолжают улыбаться, болтать, но вдруг толпа вокруг нас медленно расступается.
Почему эта женщина едет прямо на нас? Ведь площадь вокруг диспансера широка. В надежде получить молоко? Увы, запоздалая надежда. Впрочем, для этой женщины уже не осталось никаких надежд. Она толкает высокий черный велосипед, поддерживая его за руль и седло, большой мужской велосипед, на котором сидят верхом двое детей — мальчик и девочка. На вид им можно дать лет по девяти-десяти. Они держатся очень прямо, силясь сохранить равновесие; у них задумчивые лица слепых, бодрствующих во сне.
— Дети не видят, — тихо объясняет мне индийская девушка-санитарка. — Знаете, недоедание, авитаминоз… Теперь уж ничего не поделаешь.
Вокруг велосипеда, такого черного, большого, медленно-медленно ползущего по жаре, продолжают кричать и смеяться дети. Лица обоих маленьких слепых подергиваются. Должно быть, шум их пугает, они начинают плакать, как плачут все дети мира — обливаясь неподдельными слезами, всхлипывая… Только у этих несчастных детей не по возрасту узкая грудь.
Заметив, что два маленьких слепца плачут, другие дети принимаются шуметь пуще прежнего и смеяться еще громче. Слепые дети не понимают, что сейчас не время плакать. Женщина старается утешить их, успокоить. Здесь никто их не обидит. Здесь раздают молоко. В Раджкоте, при свете яркого солнца, я делаю открытие, что для слепых молоко может быть черным.
Подметальщики Раджкота умолкли. Мы тоже. Мы не говорим друг другу ни слова — между нами происходит немой обмен мыслями. Оба ребенка продолжают плакать. Наконец матери удается выбраться из толпы на другую сторону площади, туда, где никто не шумит, в золотую предвечернюю пыль. Мы смотрим, как удаляется велосипед.
— Пора ехать, — говорит мне советский врач.
Мы садимся в машину. Солнце клонится к закату. Дети уже угомонились. Мы долго машем им рукой.
Спустя несколько минут советская женщина-врач снимает с себя венок. Я следую ее примеру. Она снова с воодушевлением и подъемом говорит о своей работе. Временами мое внимание ослабевает. У меня побаливает голова. Наверное, от запаха индийских гвоздик…
Чтобы выиграть время для обучения новых кадров, тут стараются приобщить к медицине местных повитух, без которых до этого не обходились ни при одних родах. Полугодичный курс обучения в медицинской школе делает из них опытных помощниц врача, способных надлежащим образом принять ребенка при нормальных родах и предупредить доктора в случае осложнений. Таким путем в Саураштре уже «обращена в новую веру» половина повивальных бабок.
Переезжая из школы в школу, из диспансера в диспансер, мы исколесили страну вдоль и поперек. Огромные просторы невозделанной земли. Недостаток воды. Скудная почва, на которой человек довольствуется пока лишь подобием жизни. Бледная зелень худосочной травы, серые, порой почти белые колючие кустарники, желтоватый цвет голой земли. Такие пейзажи тянутся от Турции до самых берегов Тихого океана. Они простираются к югу, бледнеют в Африке, уходят на север, где их колорит сменяется снежной белизной афганской и монгольской весны. Эти пейзажи — словно навеки остановившееся мгновение. Минута, когда половина человечества замерла в голодном молчании. Здесь мечтаешь о воде. Я внушаю себе, что придет время, когда атомная энергия поможет опреснить воду морей и разливать ее по иссохшим землям. Я убеждаю себя, что эрозия земли может быть приостановлена, что новые методы обработки почвы приведут к подъему урожайности. В настоящее время урожайность зерновых в Индии — семь-десять центнеров с гектара, а в Западной Европе — двадцать семь центнеров. Урожайность риса в Индии — тринадцать центнеров с гектара, а в Японии — тридцать восемь центнеров.
Наряду с этим я думаю и о другом: нельзя укорять людей за их многочисленность. В действительности проблемы перенаселенности не существует. Явное несоответствие между числом живущих на земле людей и ресурсами — несоответствие временное: просто земля отстает от жизни.
Мы наносим визит инженеру, руководящему постройкой лесного заграждения. Инженер вместе со своей семьей живет в удобном деревянном доме. Это энергичный молодой человек, один из типичных представителей сегодняшней обновленной Индии. Заграждение будет представлять собой огромный земляной вал. Он уже доведен до склона холма, с которого срублен лес. Стройка и рабочие бараки ночью освещены прожекторами. Слышен гул моторов. Мне нравится эта картина. Меня радует, когда мерцают огни, изгоняющие духов.
Возвращаемся в Раджкот. Скромный сочельник собирает нас в доме, где живет советская женщина-врач, ее индийский коллега и англичанка — медицинская сестра. Время от времени раздается телефонный звонок: поступают сообщения из родильного дома. Через несколько минут наступит Новый год, Новый год в Индии, во всем мире. И каждый раз для человека и для мира в несколько условной торжественности этой даты возникает надежда на новую судьбу.
В этот момент, когда времена меняются и, может быть, изменятся, мне хотелось бы обладать даром прозрения, чтобы увидеть, что станется с Индией, как сложится судьба ребенка, который рождается сейчас. Первый ребенок 1957 года, рожденный в Раджкоте, в этом далеком углу Азии…
Решено, я пойду посмотреть новорожденного. Поговорю с его родителями, побываю в их доме, войду в их жизнь. Стану крестным отцом, единственным подарком которого будет этот мой рассказ очевидца, свидетеля. Но дети Индии нуждаются также и в том, чтобы кто-нибудь свидетельствовал в их пользу.
Вот и утро. Мы отправляемся в родильный дом. Первый младенец нового года — маленькая девочка, десятый по счету ребенок в семье путевого сторожа Тапубхаи. Его жена Бхэнибаи, у постели которой я сейчас нахожусь, за девятнадцать лет брака родила на свет девятерых детей. Когда она вышла замуж за Тапубхаи, ей было шестнадцать лет. Шестеро ее детей умерли в раннем возрасте; четверо из них — от инфекционных и неинфекционных болезней, в частности, от кори, двое — от малокровия.
В настоящее время Тапубхаи зарабатывает семьдесят рупий в месяц, то есть менее семи тысяч франков (но соотношение между этим заработком и стоимостью жизни в Индии не совсем такое, как во Франции). Управление железных дорог, представляющих в Индии собственность государства, дает сторожу бесплатное жилье в домике, состоящем из одной комнаты, без водопровода. На семьдесят рупий есть мясо или рыбу удается лишь два-три раза в месяц. Обычно рацион семьи состоит из проса, мелкой индийской чечевицы, мучного блюда или риса. Вот почему от недоедания в семье умерло по меньшей мере двое детей.
— Этот ребенок уж обязательно последний, — говорит мать. — Я больше не хочу детей.
— Я тоже, — откликается отец.
Это веселый человек с большими черными усами. На голове у него голубой тюрбан, такой, какие носят все железнодорожники Индии.
Тапубхаи неграмотен, как и его жена. Новые идеи до него еще не дошли. Поскольку он не прошел государственной переписи и живет далеко от места, где родился, его имя пока не фигурирует в избирательных списках. Несколько лет тому назад он вступил в профсоюз железнодорожников. Требования Тапубхаи нетрудно сформулировать: он хотел бы получать побольше денег.
Тапубхаи задолжал триста рупий. Когда его старший сын женился, пришлось справить свадебный наряд невесте, купить украшения, дать денег отцу девушки. В Индии и до настоящего времени брак, даже в самой бедной среде, — торжественная церемония. В жизни, полной голода и нищеты, останется по крайней мере воспоминание об одном сытном и торжественном дне.
Тапубхаи сияет. Я догадываюсь, что рождение этого ребенка тоже внесло немного счастья в его жизнь. Его жена и новорожденная дочь лежат в настоящей кровати, заправленной простынями, в окружении врачей и сиделок. Остальных детей Бханибаи рожала в неосвещенном доме, с помощью местной повитухи, которая упиралась двумя руками в живот роженицы. Во тьме слышались крики, стоны… Здесь же все бело, тихо, покой женщины охраняют, ей кладут ладонь на лоб, подают пить. К ней относятся так, словно, сама того не подозревая, она совершила нечто необыкновенно важное, приковывающее к ней внимание тех, кто до сего времени, казалось, вовсе не замечал ее. С организацией этой новой больницы всякий, кто в нее ложится, превращается в «важного господина».
Много времени пройдет, прежде чем Тапубхаи, Бханибаи и им подобные поймут, что внимание, оказываемое им в таких случаях, означает не больше, чем отеческую заботу государства либо проявление международной филантропии, и что, так или иначе, эта больница — их благо. Много времени пройдет, прежде чем эти простые мужчины и женщины отрешатся от жизни, в которой им все говорит, что они забыты, и освоятся с жизнью, окрашенной в яркие цвета, в которой с их существованием будут считаться, где пойдет в счет каждый удар их сердец, где пойдет в счет их смуглый малыш-крикун.
В педиатрическом отделении больницы маленькие пациенты лежат в высоких кроватках. Матери пришли их навестить, но им не хочется уходить. Устав от бодрствования, они укладываются на блестящий плиточный пол между кроватями. Над ними их дети в белых ночных рубашках, на белых простынях. Рядом с этими одетыми в белое, ухоженными, чистыми детьми свернувшиеся на полу индийские матери в поношенных сари похожи на нищенок.
Мы провожаем Тапубхаи до дома. Мимо проходят поезда. Эти индийские поезда, очень душные, пыльные, набитые пассажирами, напоминают не столько о путешествии, сколько об эвакуации.
Мы долго беседуем с путевым сторожем. Он говорит о своей жизни просто, без прикрас. Я собираю материал для книги — свидетельского показания, куда войдут лишь впечатления очевидца. Легко писать о воздухе, о воде. Но попробуйте рассказать всю правду о человеке — все, о чем еще никогда не упоминалось вслух. Какой сердечный жар потребуется для этого, какая воля к справедливости!
Удовольствуюсь передачей того, что видел собственными глазами.
В этом процессе судьи бесстрастны, пострадавшие незлопамятны, обвиняемые невозмутимы, а свидетели более холодны, чем мертвецы.
СОМАЛИ
ЭФИОПИЯ
В Итальянском Сомали[4] я не столкнулся ни с одной из бригад Всемирной организации здравоохранения, встречавшихся прежде на моем пути и облегчавших мне знакомство со странами Азии. Специфика работы в этом районе определяется тем, что три четверти его населения — кочевники. Лечить людей, ослабевших от недоедания, не имеющих понятия о гигиене, — задача, требующая иногда сверхчеловеческих усилий, в этом я имел возможность убедиться далеко не один раз. Помимо того, что население Сомали в большинстве своем находится в бедственном положении, оно к тому же еще и кочует, следовательно, оно неуловимо. Кочевой образ жизни характерен не только для Сомали. Он существует повсюду на Востоке и в многочисленных районах Африки; к сожалению, в этих-то районах и свирепствует малярия. В результате создается ситуация, крайне затрудняющая работу санитарных организаций.
До сих пор здесь живет много итальянцев, главным образом торговцев. Это придает Могадишо вид итальянского города, правда, подчас кажущегося слишком белым. Такой город было бы не удивительно встретить где-нибудь южнее Неаполя, в засушливом, лишенном богатой растительности районе. Вечерами на террасах кафе или в беседках из вьющихся растений за небольшую плату подают итальянские блюда, огромных лангустов, а на десерт — папайю.
Хочется сказать о красоте женщин Сомали. Впрочем, можно в равной мере говорить и о красоте мужчин. Сомалийцы стройны, гармонично сложены. У них высокие лбы, чистые лица. Они обладают большим врожденным благородством. Увы, это почти все, чем они владеют!
У самых стен Могадишо простирается огромная песчаная дюна, покрытая колючими растениями. Песчаный вал рассыпается дорожками по улицам города, вымощенным на итальянский манер. Но море снова и снова наносит песок, непрерывно восстанавливает вал. Эта кажущаяся неподвижной дюна подобна волне: она постоянно перемещается, перекочевывая все дальше и дальше от берега, превращая всю прибрежную полосу страны в неплодородный край. А за дюной, куда не добирается песок, — потрескавшаяся от засухи земля. Засуха — проклятие. Всюду одно и то же. Разница лишь в том, как хрустит песок под ногой человека.
Конечно, здесь есть реки. Их всего две. Одна — Веби-Шебели, — встречая на своем пути в океан большую дюну, изменяет курс, течет вдоль побережья и иссякает в томящихся от жажды землях. Вторая — Джуба — образует устье на широте экватора и там вливает свои воды в Индийский океан.
По узким лентам берегов обеих рек обосновались люди. Они занимаются земледелием. Конусообразные хижины жмутся одна к другой, слышится детский плач, женщины стирают белье в желтой воде, по вечерам к небу тянется дым. Это и есть Сомали, вернее, оседлое Сомали.
Здесь жизнь человека связана всего лишь с несколькими деревнями — с той, где живет он сам, и с теми, которые расположены по соседству. Рыбная ловля или купанье по вечерам в желтой речной воде вносит некоторое разнообразие в повседневную жизнь люден. Судьбы мужчин и женщин в этих деревнях очень похожи одна на другую: они женятся, рожают детей, а потом умирают. Только четвертая часть населения страны, примерно триста тысяч человек, живет оседло по берегам рек, остальные — более девятисот тысяч — кочуют по пустыне с изнывающими от жажды стадами.
Ценою таких многократно повторяемых и дорогостоящих усилий в настоящее время удалось значительно снизить процент заболеваемости малярией в долинах обеих рек. Кроме того, правительство Сомали и итальянские органы санитарии стараются приучить к оседлости хотя бы некоторую часть кочевого населения и контролировать кочевья остальных. Трудная задача — попробуйте приручить волны моря!
В этих местах тоска по родине — это тоска по собственной тени. Пустое море, безводное море, море камней и колючек.
Долго рыщем мы по пустыне, разыскивая кочевников. Нас терзает тот же зной, от которого изнывает земля. Куда ни глянь — всюду скелетоподобные кустарники, тонкая белесая трава. Жизнь сохраняется здесь только по берегам рек, на пропитанной минеральными солями почве. И тем не менее в этом мире всепоглощающей суши то там, то здесь мелькают блеклые цветы. Кажется, что жизнь тут поддерживается только жаждой жизни, а не соками земли.
Жара нестерпима. Мы продолжаем двигаться вперед в немеркнущем, слепящем свете. Ни одна тень, если не считать едва заметную тень от сухих кустов, не умеряет его яркости. Воздух становится жгучим. Мы едем, не останавливаясь, но, кажется… в поисках миража. Вдали виднеется высокий куст. Может быть, он растет на влажной почве, может быть, там зеленеет трава и пасется скот? Подъезжаем ближе — ничего подобного. В другой раз вдали показались шалаши. Только рука человека могла бы так аккуратно сложить сухие ветки! И снова в пятнистой тени кустарника мы обнаружили всего лишь три более прохладных камня в темной и гладкой оправе из свернувшихся вокруг них змей.
Наши поиски длятся уже больше шести часов. Случается, что на краю пустыни мы наталкиваемся на деревушку. Круглые лачуги, слепленные из смеси коровьего навоза и глины, под крышами, сплетенными из веток. Такие деревушки обычно располагаются возле больших канав, которые в течение двух месяцев в году бывают наполнены дождевой водой. Вода в этом открытом водоеме быстро загнивает, но тем не менее ее пьют и люди и животные. Здесь же развиваются личинки комара — переносчика малярии. Санитарные бригады систематически обрабатывают жилища деревушки раствором ДДТ. Но порошок необходимо растворять в воде. Приходится использовать запасы из той же канавы. Воды не хватает, поэтому канавы расширяют. В этом обязаны участвовать все взрослые. Каждая выброшенная лопата земли — литр воды. Здесь ведется борьба с жаждой, и никто не должен оставаться в стороне.
Мы заходим в дома. Даже в темноте видно, как красивы женщины. Врач прощупывает селезенку у детей, раздает лекарства. Как обстоят дела? Люди отвечают. Они рассказывают, что после каждого опрыскивания раствором ДДТ дома начинают кишеть насекомыми, в особенности клопами. Погибают одни комары. Другие паразиты выживают. Их даже становится еще больше. Итальянский врач озадачен. Возможно, что ДДТ уничтожает ящериц и тараканов, которые, заводятся в жилище и поедают насекомых. Быть может, мы играем с огнем. Нас извиняет то, что мы не видим дыма.
И вот мы снова колесим по пустыне. На нашем пути ни одного кочевника. Иногда пара страусов, до этого не замеченная нами, пускается бежать впереди машины. Наконец, мы видим, как от колес нашего «джипа» стремглав убегает совершенно голый чернокожий малыш. Замечаем шалаши и стадо верблюдов. Сомалийский скот — главным образом верблюды и козы, животные, которые умудряются не умереть от голода и жажды, даже если перед ними лежит одна голая земля. Тем не менее при больших засухах и они гибнут. Пусть бы голая земля, но она еще и обожжена зноем…
Козье молоко и мясо, верблюжье молоко и зерно, которое покупают в долинах, — вот пища кочевников. Дети ходят голышом. Мужчины и их жены (этот народ придерживается полигамии) драпируются в куски хлопчатобумажной ткани. Хижин, можно сказать, нет. Воткнутые в землю и связанные наверху ветки служат укрытием для женщин и маленьких детей. Мужчины и мальчики постарше спят под открытым небом. За исключением сезона дождей, очень краткого в пустыне, ночи стоят ясные.
У кочевников почти нет одежды и предметов домашнего обихода. Их посуда — кувшины из смеси глины и коровьего навоза, обожженные и закопченные на костре. Кроме того, каждый мужчина — обладатель двух вещей: сагайи — маленькой деревянной коробочки со смазкой для волос, привязанной к запястью, и изголовья — вогнутого куска дерева на низенькой подставке, на который кладут голову во время сна. Кочевники ничего не строят, никак не обосновываются. Они живут в постоянном ожидании отъезда. Впрочем, тут уже не приходится говорить об отъездах или приездах. Каждая остановка — это всего лишь короткая задержка в вечном скитании. Здесь не уезжают, а продолжают путь. Встав среди ночи, уходят дальше. На следующий вечер улягутся спать на земле. А с неба им будет сиять Южный Крест.
Кочевники живут племенами — другой формы общественной организации они не знают. Несколько десятков общин распределили территорию страны между собой, и каждой досталась обширная площадь для кочевья. Племя — это иногда несколько тысяч человек, рассеянных по пустыне. Каждый кочевник имеет свою семью, но тем не менее он знает, что является также членом большого коллектива людей, объединенных общими обычаями, правами и вождем.
Племена постоянно враждуют между собой. Конфликты обостряются из-за краж, которые становятся чуть ли не ритуальными. Молодой бедняк-кочевник, которому настало время жениться, не дождавшись, пока соберет двадцать или тридцать верблюдов — плату за невесту, уводит скот у соседнего племени, что служит поводом к кровавым стычкам. Случается, что при этом убивают человека. Тогда виновный уступает родственникам убитого пятьдесят верблюдов, или те в свою очередь убивают кого-нибудь из племени жениха. Некоторые племена кочевников не знают еще национальных законов. Они образуют внутри страны инородную, почти автономную группу. Ряд племен не признает авторитета сомалийского правительства, и властям с трудом удается получать с них налог — несколько голов скота.
Только вода может привязать кочевника к земле. Надежные колодцы — а подпочвенные воды встречаются здесь почти всюду — станут для кочевников своеобразным магнитом. Продолжая заниматься скотоводством, кочевники смогут понемногу начать обработку земли возле колодцев. Кроме того, им следует оседать и в прибрежном районе. Там, где человек бывает лишь мимоходом, там, где ветер пустыни сразу же стирает следы его шагов, возникнут селенья. Наладится оседлая жизнь, а с нею и организация санитарного дела.
После некоторого колебания (а вдруг мы — сборщики налогов?) кочевники, которых мы наконец-то встретили, подходят к нам ближе. Они принадлежат к одному из самых обаятельных племен страны — к племени garre. Стройные тела под серой накидкой шаммой, чистые лица. Врач прощупывает у людей селезенку. Почти все больны малярией. Санитар раздает лекарства. Бесполезное занятие: пройдут месяцы и даже годы, прежде чем эти больные снова увидят врача.
Кочевники страдают не только от малярии. Обследования показали, что Сомали, по-видимому, одна из стран мира с наиболее высоким процентом больных туберкулезом. Еще совсем недавно кочевники лечили туберкулез, впрыскивая в плевру больных растопленное масло или же заставляя проглотить большое количество этого масла. Затем больного сажали на верблюда и пускали животное вскачь От тряски у бедняги начиналась рвота, и сомалийцы считали, что он очищается от хвори. В наши дни распространен метод лечения раскаленным железом. Мы обнаруживаем рубцы — следы ожогов — на теле мужчины, с которым говорим. Наш собеседник истощен, его явно лихорадит. Мы рекомендуем ему поехать в больницу Могадишо. Не слишком ли запоздалый совет?
Позади этого мужчины стоит женщина, прикрывая краем шаммы гноящиеся глаза. Трахома, глаукома. Нам показывают, как ее лечат. Берут лист кактуса, ломают его и клейким соком растения смазывают больные глаза.
Вокруг нас голые ребятишки. У них вздутые животы. Наверное, аскариды. Желудочные болезни, вызываемые паразитами, встречаются здесь у девяти человек из десяти.
И это еще не все. Сколько несчастных случаев возникает в результате ритуальных хирургических операций. Обрезанию подвергают как мальчиков, так и девочек: у последних сшивают губы половых органов. Эти операции, точнее, это калечение производят грязными инструментами. Чтобы ускорить заживление, на порезы накладывают пластырь из коровьего помета и земли; отсюда частые случаи столбняка и септисемии, как правило, со смертельным исходом.
Как бороться со всеми этими болезнями, как предупреждать их? При содействии международных организаций органы здравоохранения Сомали направили в пустыню санитарные бригады. Люди возвратились на базу обессиленные, не сумев выполнить и четвертой части своей задачи. Они блуждали по пустыне в поисках кочевников, как мы сегодня. Но главная трудность была не в этом. Среди кочевников врачи не обнаружили ни одного здорового человека! За несколько дней бригада израсходовала весь тот огромный запас лекарства, который сумела захватить с собой. Да, такие вылазки — не решение проблемы. Необходимо добиться хотя бы относительной оседлости кочевников, а для этого надо выкопать колодцы и снабдить их насосами, работающими при помощи ветряных двигателей. Устроенные возле таких источников воды стационарные или передвижные диспансеры позволят вести систематическое медицинское наблюдение за населением.
Однако Сомали не состоит в числе стран, наиболее остро нуждающихся в медицинском обслуживании. Здесь насчитывается более семидесяти врачей и медицинских сестер; есть несколько больниц с современным оборудованием. Расширяя зону борьбы с малярией, сомалийские и итальянские санитарные бригады практически избавили от этой болезни уже миллион человек.
Но пока работа проводится лишь в приморских городах и хозяйственных районах, расположенных в долинах рек. Рядом с этим миром существует другой — подвижный, неуловимый мир, в котором проживает три четверти населения страны. Именно за него и нужно взяться. Молодое правительство Сомали сознает эту задачу. Сооружая в пустыне колодцы, оно стремится постепенно объединить народ страны.
Здесь сталкиваются коммерсанты всех наций. А за вулканом — тишина Аравии. Мы гуляем и гуляем по городу. Я думаю о Рэмбо. Этот город — наилучшее средство против поэзии. Но я ошибаюсь. То, что предстает передо мной — полное отсутствие зелени, огромная неподвижная гора камня, забытое море, соленые болота, неистовая яркость неба, сверлящие взгляды толпы, — все это тоже за пределами нормы, и, быть может, мы здесь — на грани ясновидения.
Завтра нам предстоит отъезд в Эфиопию.
И вот мы в Аддис-Абебе. Тихий, очень немноголюдный город, с улицами то убегающими в горы, то сбегающими с них. Дома низкие, лишенные какого-бы то ни было стиля. В глубине прямых проспектов с разбитыми тротуарами виден засаженный эвкалиптами холм — он заслоняет горизонт. У эвкалиптов почти такая же темная зелень, как и у ели. Ни Азия и ни Африка, скорее предместье в горах Юры! Единственная железнодорожная линия в стране, которая связывает Джибути с Аддис-Абебой, принадлежит французской компании. Привокзальный буфет называется по-французски «Buffet de la gare», как в Понтарлье. Вечер. Чуть накрапывает дождь. Темные улицы освещают витрины греческих магазинов готового платья и сумрачные огни в окнах итальянских ресторанов. Встречается несколько магазинов, торгующих иностранной литературой. Есть тут и книги на языке амаринья. Его странные буквы обращают на себя внимание тем, что при неподвижном вечернем освещении кажутся необыкновенно выпуклыми. Эта страна и самый город полны чар. Тут бродят черные люди с лицами апостолов, гиены пробираются в предместья. Моросит дождь, и слышно, как во тьме бьют часы…
Наконец, санитарное состояние… Картина довольно мрачная. Население, которое, как правило, недоедает, страдает от многочисленных болезней. Малярия хозяйничает иногда даже в районах, которые лежат на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Много жизней уносит туберкулез. Часты случаи кишечных заболеваний. В стране насчитывается несколько тысяч прокаженных. Нередки заболевания трахомой. На юге страны свирепствуют тропические болезни. Одна из них, распространяемая мухой, обитающей на кофейных плантациях, грозит полной слепотой. Случается, что в этом же районе базедова болезнь оставляет женщину бесплодной. Две трети городского населения страдают от венерических болезней. Многочисленны случаи самопроизвольных выкидышей и неблагополучных родов. Общая смертность населения высока. В стране надо все создавать заново. Больниц недостаточно. На пять тысяч жителей приходится одна больничная койка. Врачей мало, и приблизительно три четверти из них не выезжает из города в районы. Сознавая серьезность создавшегося положения, правительство Эфиопии обратилось за помощью в Международную организацию здравоохранения, чтобы совместно с ней повести борьбу с опасными болезнями, свирепствующими в стране. В план задуманных мероприятий входит борьба с малярией, венерическими болезнями, проведение эпидемиологического обследования, оказание срочной врачебной помощи, а также подготовка медицинского персонала. Мы начнем с малярии. Городок, в котором расположилась бригада Всемирной организации здравоохранения, носит название Назарет.
Нам приходилось потратить несколько часов, чтобы добраться по каменистой дороге до долины Аваш. Утро очаровательное. Тучи рассеялись, дышится легко, горизонт очистился, и вдали видны непривычно синие горы. Утро без дорог, без борозд на полях, безлюдное утро… Тысячи птиц взлетают с обочин дороги — дикие голуби, фазаны, куропатки. Стремглав убегают газели и зайцы, рыжие лисы выглядывают из тени подлеска. Никогда еще не ощущал я такого приволья. Меня тревожит только отсутствие человека. Оно было бы естественно в пустыне, в джунглях, на необитаемом острове, во льдах полюсов. Но ведь здесь имеются все условия для жизни — настоящая земля, ручьи, деревья, похожие на наши, простые цветы и сегодня утром — погода, как в Провансе в июле.
Очевидно, я еще не постиг законы континентов, непреодолимую силу этих законов. Но я постигну их, я их уже постигаю. Под маской весны здесь скрывается Африка. К газелям подкрадываются леопарды, под листьями свернулись в узел змеи, скорпионы спят под камнями, а на поверхность рек, словно липкие бревна, всплывают отвратительные крокодилы.
Наконец, появляются люди. Мы останавливаемся в деревушке, где живут рабочие с плантаций. За рядами папайи раскинулись виноградники. Ничто так не свидетельствует о приручении земли человеком, как виноградники. Виноградная лоза — это порядок, строжайший порядок.
Однако мне нравится эта двойственность африканской действительности, эта скрытая обратимость.
И все же надо, чтобы в этом полном контрастов мире люди заняли свое место. Речь идет не о том, чтобы обратить людей к определенному образу жизни и ограничить их холодной религией гигиены или приручить к определенному современному идеалу, импортированному из наших стран. Мы пытаемся лишь наладить жизнь этих народов, избавить их от болезней, которые отвратили их от правды, обучить гигиене, приспособленной к их образу жизни, к их возможностям, а иногда и верованиям.
Я уже писал, находясь на Филиппинах, что помогать людям надо изнутри: необходимо войти в жизнь этих народов, проникнуться их истинами и не возвращаться к нашим до тех пор, пока навсегда не окрепнет в нас та вера, которой мы были воодушевлены по приезде.
Снова едем — на этот раз вдоль озера, по нескончаемому илистому пляжу, который утрамбовала насыщенная горной смолой вода. Огромные стаи фламинго обрушиваются на блестящую гладь стоячей воды; на поверхности ее то там, то тут высовывается голова крокодила. Мы развлекаемся тем, что гоняемся за стадами антилоп. Какой простор вокруг! Это африканское раздолье, беспрепятственно простирающееся далеко на запад! Я мысленно представляю себе Убанги, Камерун…
Наш гид, молодой врач, грек по национальности, и его санитары приступают к работе. У одного из санитаров на поясе револьвер: он и его товарищ — из племени амхара, а жители деревушки, в которой мы останавливаемся, принадлежат к галла — враждебному племени.
Переписав всех жителей деревушки, мои спутники начинают осмотр. Они берут на анализ кровь, чтобы выявить наличие малярийного паразита. Больным раздают таблетки. В первую очередь важно «очистить» тех, которые являются источником болезни: от них заражается малярийный комар. В домах санитары при помощи стеклянных трубочек ловят комаров. Их исследуют под микроскопом в лаборатории Назарета. Необходимо установить процент зараженных насекомых, получить общие данные о малярийном комаре, распространенном в этом районе.
День тянется медленно, невесело. По краю деревушки протекает быстрый ручей. У него крутые берега, от их густой зелени вода в ручье кажется темной. Наступает вечер. Стада спускаются к ручью на водопой. За ними присматривает пастух, одетый в рубище. Вечерний свет задерживается в листве. Слышно, как по веткам порхают дикие голуби. Здесь все незамысловато и чисто.
Я говорю себе, что в конце концов ничего другого нам и не требуется. Мы прибыли лечить этих пастухов. Теперь нам надо поскорее уезжать, чтобы из их памяти стерлось воспоминание о нашем посещении, чтобы все шло так, будто бы нас никогда и не было, и осталось одно лишь избавление от болезни. Хотелось бы мне, чтобы в их жизни, быть может, более настоящей, чем наша, — но так или иначе в их жизни — наше посещение не оставило никакого следа, чтобы к прозрачности вечеров, которые наступят после сегодняшнего, не примешивалось ничего, кроме невидимо присутствующей дружбы.
Раньше здесь была столица. Город целиком укрылся за деревьями, только замок императора Фазиля со стенами цвета охры возвышается над зелеными кронами. Улицы заросли сорной травой. Мертвая столица… Повсюду бродит скот, над которым тучами кружатся мухи. По каменистым улицам медленно бредут редкие прохожие — чернокожие люди; глаза их, утомленные солнцем и мухами, непрерывно щурятся. Новая гостиница, в которой мы остановились, пуста. Как и замок, она возвышается над городом. Тщетно высовываюсь я из окна — ни один звук не нарушает сонной тишины.
Поделиться книгой: