Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре мы уезжаем. В машине молодые индийцы почти не разговаривают. Я всматриваюсь в темноту. В одном месте стоит дорожный указатель. При свете фар читаю: «Норе road» — «Путь надежды». Так зовется дорога, ведущая к деревне.
Надежда. Индия должна прежде всего обрести самосознание. Проведение в жизнь плана землепользования требует известного энтузиазма. Однако подаваемая этим планом надежда в отношении санитарии очень незначительна. Общинное землепользование может способствовать общему подъему жизненного уровня, привитию навыков гигиены, поможет выявить причины смертности в деревнях. Но само по себе оно не обеспечит улучшения медицинского обслуживания. Чтобы излечить Индию, необходимо параллельно разработать планы по укреплению санитарного надзора, установить в этом отношении строгий порядок.
Сейчас Лакхнау разукрашен плакатами, приглашающими жителей посетить выставку, пропагандирующую сокращение деторождения. Она организована в помещении университета. Мы отправляемся туда. Это час, когда рабочий день закончился.
У дверей выстроилась очередь ожидающих. С одной стороны — мужчины, с другой — женщины. Выставка разделена на два зала, чтобы отделить представителей обоих полов. Но в каждом из залов одни и те же рисунки, диаграммы, экспонаты за витриной. Посетители выставки — молодая, внимательная, молчаливая публика.
К нам подходит улыбающаяся девушка в зеленом сари. Она будет нашим экскурсоводом и объяснит значение рисунков, диаграмм, откроет нам тайны зачатия и подробно объяснит, что должны делать мужчины и женщины, чтобы избежать появления ребенка. Я чувствую себя неловко. Какой мужчина почувствовал бы себя иначе, слушая, как восемнадцатилетняя девушка преподает ему курс сексуального воспитания? Наша молодая учительница в сари вовсе не чувствует себя неловко. У нее на лице ясная, душевная улыбка. Девушка сообщает нам, что если не хочешь иметь детей, то можно воспользоваться химическими, механическими или какими-либо другими средствами. Рекомендуется установить возрастную границу материнства для женщин в 35 лет, а супружеской паре иметь не более четырех детей.
Я спрашиваю девушку, проявляют ли посетители настоящий интерес к выставке.
— Некоторые женщины приходят по четыре раза подряд, — отвечает она. — Большинство ничего не знает о зачатии.
В действительности, по признанию моих индийских спутников, эта широкая пропаганда противозачаточных средств совершенно непопулярна, и на выставку ходят просто из любопытства. Индийцы воздерживаются от высказываний по вопросу деторождения. Однако их обычаи требуют, чтобы у супругов было мужское потомство: после смерти отца старший сын зажигает костер, на котором будет сожжен труп родителя. Следовательно, семья должна иметь хотя бы одного сына. Но детская смертность так высока, что, если хочешь иметь уверенность в том, что у тебя будет кому зажечь костер, благоразумнее иметь трех-четырех сыновей. А стоит только время от времени, как нарочно, рождаться дочкам — получается семья, для которой уже поздно говорить об ограничении рождаемости.
Международные организации и в том числе Всемирная организация здравоохранения отказываются занять определенную позицию в вопросе о рождаемости. Всемирная организация здравоохранения действует во всех странах, исходя из существующего там положения вещей.
Я сам иногда лишь с трудом соблюдаю беспристрастность и осторожность, хотя и высоко ценю мудрость такой позиции. Индия вызывает потребность действовать — отстаивать свои убеждения. Она постоянно пробуждает дремлющую совесть. Завтра мы выезжаем в Бенарес. Я знаю, что увижу там страшный сон об Индии, и заранее настраиваюсь на то, чтобы быть спокойным, даже холодным — для большей уверенности.
Мы плывем по Гангу на муниципальном катере, временами приближаясь к крутому берегу, где по вечерам верующие сосредоточенно застывают в позах йогов и где тлеют последние костры. Гирлянды оранжевых гвоздик скользят навстречу нашему судну. Нас сопровождает врач муниципалитета. Он несет ответственность за здравоохранение в городе. Странная задача на первый взгляд. В настоящее время в Бенаресе готовятся к смерти тридцать тысяч человек. Я хочу сказать, что, чувствуя приближение конца, они явились в это священное место. Уж если надо умереть, то пусть это произойдет до того, как будут истрачены жалкие средства, позволяющие им как-то существовать в городе, где все стоит дороже, чем где-либо. Умирающие считают и пересчитывают свои ресурсы, дабы хватило на определенный «уровень смерти», подобно тому как в других местах люди изо всех сил стараются сохранить определенный уровень жизни. Все это оправдано индийской верой в «карму»' после смерти человек претерпевает ряд превращений и становится последовательно деревом, насекомым, животным, потом переживает несколько существований в человеческом облике и, наконец, лишенный плоти, обретает нирвану.
Столь продолжительное очищение путем метаморфоз, столь длительное топтанье в прихожих вечности сокращается, если человек умирает в Бенаресе.
— Можете себе представить, насколько у меня легкая работа, — сказал нам городской врач. — Многие люди здесь вообще отказываются от медицинской помощи. Достигнув Бенареса, они впадают в состояние своего рода терпеливой агонии и не желают, чтобы она нарушалась.
Врач назначает нам свидание на следующее утро. Мы будем его сопровождать в инспекционном обходе города.
Мы проходим среди этих живых изваяний, мимо молодых и старых людей, наполовину погруженных в воду, мимо женщин всех возрастов, выходящих из реки в мокрых сари, которые, облегая, как бы обнажают их; подобные зрелища придают омовеньям на Ганге поистине вакхический характер.
Врач и его помощники должны следить, чтобы никто из купающихся не был заражен инфекционными болезнями. Проводить контроль очень трудно; в дни астрономических затмений к городу устремляются сотни тысяч паломников. В более спокойные периоды их насчитывается только тысяча в день. Приезжих принимают храмовые гостиницы, своего рода приюты. Здесь проводить санитарный контроль нетрудно. Однако некоторое количество паломников находит пристанище неведомо где.
Как и все другие, они проводят целые дни в черных, влажных стенах храмов, где мерцают огоньки светильников, а в углу кто-то монотонно повторяет нараспев одну и ту же фразу. Подобно всем другим, они прохаживаются по кривому кварталу, где расположены храмы, громко молясь и в фанатической отрешенности от действительности натыкаясь на священных коров. Наконец, так же как и остальные паломники, они отправляются на берег и, конечно, проводят там ночь в ожидании утреннего чуда — прихода зари. На заре воды реки всякий раз окрашиваются по-иному, добавляя к благословению, которое они несут, золото, перламутр или алую кровь.
Поэтому врач и его помощники стараются контролировать и квартал храмов, и берег реки. Мы смотрим на верующих, на нищих, на аскетов, всю одежду которых составляет набедренная повязка, а тело обмазано пеплом, на скелетоподобных йогов, на женщин-побирушек, еле прикрытых лохмотьями. Получив как милостыню горсть риса, женщины, толкаясь, подбирают упавшие на землю зернышки. Мы смотрим на брахманов, которых можно распознать по шнуру, висящему у них на груди; они окунаются в реку перед тем, как отправиться в свои деловые кабинеты или адвокатские конторы. Мы проходим около костров, где превращаются в прах трупы с круглыми черепами.
Вчера вечером, впервые приблизившись к реке, я пришел в ужас. Вода Ганга, почти уснувшая у берега, отяжелела от грязи, гвоздик и отбросов. И тем не менее усеивавшие берег люди погружались с головой в воду, по нескольку раз полоскали рот. Сегодня утром, когда мы присоединились к врачу и его помощникам, я обратил внимание, что у них еще мокрые волосы. Они, врач мне признался, успели выкупаться до нашего приезда. Но ведь речная вода, должно быть, кишит микробами? Врач признает это. Он говорит, что, по-видимому, жители Бенареса и все паломники Индии за отсутствием другой божьей благодати обладают иммунитетом. Или принципы европейской гигиены не абсолютны?
В этой стране, как и во многих других, бесполезна всякая медицина, которая пытается подменить приспособляемость организма. Медицина должна сыграть свою роль в тог момент, когда человеческий организм исчерпал свои внутренние силы и стал беззащитным. В водах Ганга жителям Бенареса не грозит опасность. Ганг — божество, холодное божество, но оно развило в организме индийца сопротивляемость к бактериям. Впрочем, болезни Индии не щадят и Бенареса, наплыв людей представляет благодатную почву для инфекций. Последняя эпидемия вспыхнула в нем два года тому назад. Это была оспа. Попробуйте-ка сделать прививку тысячам людей, пришедших неведомо откуда, приютившихся неведомо где, рассеянных по лабиринту четырехсоттысячного города! Кроме того, обязательная прививка мешает передвижению людей, а Бенарес в основном живет за счет паломников.
Не так давно в Аллахабаде, другом священном месте, совсем недалеко отсюда, было решено провести обязательную противохолерную прививку среди миллиона верующих, собиравшихся посетить город по случаю религиозного праздника. Отцы города, предприниматели, торговцы вложили немалые средства, готовясь к встрече паломников. Однако, прослышав о прививке, большинство паломников отказалось от поездки в Аллахабад, что повергло город в настоящую финансовую катастрофу. В прошлом году санитарные правила были смягчены: прививка стала добровольной. Паломники снова хлынули в город, но вспышка холеры унесла триста жертв.
Это дает нам представление об индийской действительности, пренебрегать которой было бы опасно. Конечно, не следует преувеличивать весомость спиритуалистических учений этой страны. Тем не менее, они существуют, и медицине нередко приходится с ними сталкиваться. Наука восстает против богов, но здесь одна сила противостоит другой. В Индии наука еще не очень прочно стала на ноги. Она предоставляет людям полную свободу, а при таких условиях величие богов только возрастает.
Врач говорит мне, что он тоже мечтает о жизни без тайн. Он интересуется научным прогрессом, что не мешает ему каждое утро совершать омовение в Ганге. Это напоминает попытку утонуть, не захлебнувшись.
Мы уныло жуем бетель, сдобренный какими-то душистыми приправами. На душе у меня тревожно, но я говорю себе, что в конце концов Бенарес всего только один из городов земли, а Ганг — лишь одна из рек. Я убеждаю себя, что все увиденное мною — не более чем кошмарный сон. Индия живет, вот она, вокруг нас — шумливая, сильная. Ее глаза, ее тело и легкие будут излечены. Ее кожа, ее кровь и земля — будут здоровы. Ее небо станет светлым.
Над одним из протоков Ганга переброшен огромный чугунный мост. По нему, как по каналу, стремится другая быстрая нескончаемая река. Трамваи, всевозможные тележки, толпы пешеходов — все вместе заставляет непрерывно звенеть тяжелый металл. Мост вибрирует, живет одержимый этим вечным движением. Если прикрыть глаза, то по всей Индии только и услышишь, что оглушительный топот: шум людского потока, впадающего в вечность.
Ниже, по течению реки, возле самой пристани, к которой причаливают большие суда, вечно толпятся люди: они благоговейно погружаются во взбаламученную воду и под гул, доносящийся с моста, совершают священный обряд омовения. На желтых волнах покачиваются гирлянды гвоздик; они медленно плывут следом за груженными солью лодками, на которых поблескивают черные спины полуголых гребцов.
Мы долго гуляем по городу. Нас преследуют маленькие попрошайки — они плачут или делают вид, что плачут. Они зовут меня «папа» — это единственное европейское слово, заученное ими.
Улицы запружены людьми. На широких проспектах возвышаются английские памятники и уродливая англиканская церковь, построенная в псевдоготическом стиле. Мы заходим в храм богини Кали — покровительницы города. Во дворе храма видим жертвенный камень с углублением посредине и желобком для стока; жертвенник еще не утратил бурого налета — следов крови обреченных на заклание животных.
Нас принимают в Институте гигиены и народного здравоохранения «Аll India». У советников Всемирной организации здравоохранения имеются здесь свои кабинеты. Выслушиваем доклад о борьбе с холерой. Это заболевание — бич дельты Ганга и самой Калькутты. Благодаря неустанному наблюдению, прививкам и благоприобретенному иммунитету смертность от холеры в Калькутте снизилась до одного случая на тысячу. Однако болезнь не исчезла. Причины, вызывающие вспышки холеры, еще очень мало изучены. 11 все же можно считать, что район Калькутты, точнее, вся Бенгалия представляет собой настоящий санитарный кордон: почти все население этой обширной территории предохранено от заболевания холерой природным иммунитетом.
Если болезнь перебросится в соседний район, в котором ее раньше не было и где у жителей не выработался естественный иммунитет, эпидемия может убить половину населения. Орисса и восточная часть Уттар-Прадеша — районы, находящиеся под вечной угрозой подобной катастрофы.
Посетив храм джайнов, мы идем к берегу реки взглянуть на памятник Ганди и возвращаемся, проходя через кварталы, жители которых прядут и продают хлопок. На стенах и электрических проводах, на земле и крышах — повсюду хлопья пыли, образующейся при расчесывании ваты. Идти приходится долго. Кажется, что город не имеет конца.
Однако Сингур тхана полна перемен. Еще пять лет тому назад средняя продолжительность жизни человека не превышала здесь двадцати трех лет, каждый восьмой житель страдал хроническим заболеванием. Сейчас детская смертность упала до восьми с половиной процентов (была — двадцать один процент), а общая смертность с шестнадцати и восьми десятых процента снизилась до восьми процентов. Холера и оспа исчезли, случаи малярии встречаются все реже и реже. Сельскохозяйственное производство возросло. Акр земли, оценивавшийся десять лет назад в сто рупий, ныне стоит три тысячи. В Сингур тхане трава кажется более зеленой, она сочней, чем в других местах; листва на здешних деревьях гуще, воздух прозрачнее.
Чудо достигнуто главным образом благодаря широкой просветительной работе, проводящейся среди населения этой зоны. Здесь каждого человека заставили принять участие в борьбе за собственное здоровье.
«Даже неграмотный крестьянин способен понять, что он обязан делать в интересах собственного здоровья и общей гигиены, — заверяет специалист Всемирной организации здравоохранения, приехавший в Сингур тхану. — Люди охотнее сами делают полезные для себя вещи, нежели принимают помощь от других. Прочно только то, что люди сами для себя делают, то же, что за них делают другие, — недолговечно».
Однако и здесь мы сталкиваемся с неизменной проблемой. Кто будет обучать население? Сколько потребуется школ, подобных тем, которые организованы в Сингур тхане, чтобы не только Индия, но и все слаборазвитые страны в самое ближайшее время получили достаточное число людей, способных пропагандировать правила гигиены? Создание школ в Сингур тхане и в Четхе потребовало от «Фонда помощи детям ООН» нескольких миллионов долларов. Институт «АП India» выделил инструкторов из числа местных жителей. Всемирная организация здравоохранения выписала большое количество иностранных специалистов, установила стипендии, позволяющие молодежи соседних стран учиться в Сингур тхане. Проделанная работа потребовала большого напряжения, но полученные результаты полностью оправдывают затраченные усилия. Теперь уже не только зона Сингур тханы имеет медицински грамотных жителей, образцовую организацию, чистые колодцы, канавы для стока нечистот, свои диспансеры. И в других местах силами санитарных инструкторов, подготовленных на протяжении последних пяти лет, проведена огромная работа, правда, трудно поддающаяся учету.
Еще несколько сотен подобных центров по Азии и… Но средств не хватает. Бюджеты международных организаций ограничены. Обычно при разрешении подобных вопросов ссылаются на степень важности того или иного мероприятия и заводят бесконечные споры. А не лучше ли очередность в удовлетворении нужд, установленную государством, заменить другой? Оказывается, это невозможно. Мы живем в мире, где еще не достигнуто единогласие по вопросу о том, как следует проявлять заботу о человеке.
Пока что я выбрал этот счастливый народ, живущий под деревьями и среди храмов. Храмы есть и в Сингур тхане. Вокруг одного из них кружатся девушки. Раз семь обходят они святилище, после чего скрываются внутри для совершения благочестивых обрядов… через некоторое время появляются опять и снова кружатся. Мне сказали, что одна из девушек — невеста. Этой церемонией она призывает богов благословить ее замужество.
Солнце ярко светит. Деревья колышут тени на пестрых стенах храма. Девушки в сари кружатся — живые, легкие. Я долго наблюдаю за хороводом и говорю себе, что эта Индия — Индия Сингур тханы, Индия тысяч деревень, в которых начинает пробуждаться жизнь и предается забвению чума, Индия, не знающая мертвых детей, Индия, у которой высыхают слезы. Эта светлая Индия сможет, наконец, привлечь на свою сторону людей и богов.
Кажется, что вся жизнь переместилась сюда, в эти набухшие артерии, они одни пульсируют в обескровленном теле города. Но подобное впечатление обманчиво. В стороне от главных магистралей и на окраинах идет своя жизнь.
Уполномоченный муниципалитета сообщает нам несколько цифр. В городе миллион семьсот тысяч жителей, — за пятнадцать лет его население удвоилось. Ежегодный прирост составляет тридцать тысяч, а ресурсы города остаются прежними. Население Мадраса обречено на безработицу и голод. «Летучее племя» —. так именует чиновник триста тысяч бездомных — в действительности является племенем угасающим, идущим ко дну.
Другие двести пятьдесят тысяч человек ютятся в хижинах, которых в городе насчитывается тридцать семь тысяч. Это самые настоящие хижины, и в каждой из них живет не менее семи человек. Число жителей, имеющих постоянную работу в промышленности, торговле или администрации и пользующихся общественными благами, не превышает сорока пяти тысяч. Новый пятилетний план предусматривает создание в районе Мадраса нескольких промышленных центров, но пока город находится на грани голода.
Большинство мужчин из неимущих слоев населения используется на случайных работах в качестве кули. В этих кругах заработок семьи составляет около рупии в день. Мерка риса (немного больше килограмма) стоит примерно столько же. Утром рис варится на целый день. Он пойдет на три приема пищи. За несколько грошей покупается немного острого соуса для гарнира. Раза два-три в месяц случайный заработок позволяет добавить к обычному рациону чуть-чуть мяса, рыбы, печенья. Да еще приходится постоянно откладывать кое-какую мелочь: надо накопить денег, чтобы оплатить жилье.
И вот в этом городе, которому угрожает голод, правительство Индии совместно со Всемирной организацией здравоохранения решило провести опыт медикаментозного лечения туберкулеза.
Туберкулез — болезнь очень распространенная. Это известно, хотя и невозможно установить число больных, так как никакого санитарного контроля, охватывающего все население, пока не существует. Авторы проекта лечения туберкулеза в Мадрасе изониазидом считали, что в городе, где отсутствуют соответствующие лечебные учреждения, невозможна госпитализация и совершенно неприменимы такие методы лечения, как операции грудной полости, они предлагают единственное действенное средство борьбы с заболеванием.
Однако речь идет пока лишь об опыте, который поможет сделать некоторые выводы и, возможно, вскроет обманчивость надежд, имевшихся вначале. Лечение изониазидом, простое на первый взгляд (поскольку оно заключается лишь в приеме больным ежедневно нескольких пилюль), вызывает некоторые побочные явления. Поэтому больные должны находиться под постоянным медицинским наблюдением. В настоящее же время такой неусыпный контроль требует гораздо больших материальных затрат, нежели обычное лечение в стационаре. Лечение в домашней обстановке не позволяет полностью изолировать больного, вследствие чего возникает опасность заражения его близких. Наконец, необходимо еще и еще раз проверить действенность этого препарата, уже довольно успешно применявшегося в других странах.
Здесь проверка проходит при самых неблагоприятных условиях, что небезынтересно с научной точки зрения, поскольку на основе этого первого опыта прежде всего проверяется возможность рационального лечения туберкулеза во всех экономически слабо развитых странах. В Мадрасе условия жизни населения особенно тяжелы.
Поэтому врачи, проводящие этот опыт, были вынуждены предоставить тем, кого они лечат, необходимые средства к существованию. Помощь, оказываемая этим больным, более чем скромна — рупия в день. Наблюдение проводится над семьюдесятью больными, выбранными наугад из самых неимущих слоев общества. Вместе с врачами я отправляюсь навестить этих людей. Они рассеяны по всему городу.
— Они ему завидуют, — поясняет мне английский врач, возглавляющий санитарную бригаду. — Наши заботы вернули парня к жизни.
Да, так оно и есть: ведь голод, болезнь, отсутствие жилья — все это превращает жизнь в ад, в медленную агонию.
Но существуют и другие смертные муки — менее острые, но подчас почти столь жё отчаянные: уничтожение человеческого «я» во множестве жизненных страданий, непередаваемое чувство, когда глаза, в которых от голода мутится свет, не встречают ни одного сочувственного взгляда, ощущение одиночества в несчастье, потери собственного лица, мысль, что сама смерть человека пройдет незамеченной.
В капиталистическом мире, который так безжалостен по отношению к некоторым социальным классам, только болезнь может привлечь хотя бы минимальное внимание общества к индивидууму. В таких случаях врач становится тем существом, тем представителем порядка, который водворяет вас в общество, где вы обретаете свое лицо, и за отсутствием реальной возможности одарить вас чьей-либо дружбой согревает вашу жизнь огоньком человеческого внимания.
Мы продолжаем обход больных. Немощеная улица, по краю которой тянется канава со стоячей водой. На пороге дома нас встречает пожилой человек, приглашает войти.
Сквозь дырявую крышу проглядывает небо. Саманные стены вот-вот обвалятся. Человек задвинул свою жалкую складную кровать в угол — единственное место, куда не проникает дождь. Рука больного немного дрожит. Он протягивает ее перед нами ладонью вверх, как нищий; санитар дает ему несколько таблеток изониазида. Больному напоминают, что он должен раз в неделю являться в институт.
Прослушивание и рентгеновские снимки позволяют следить за ходом болезни, за процессом постепенного выздоровления больных. Сплошь да рядом после нескольких месяцев лечения пораженные легкие зарубцовываются. В некоторых случаях выздоровление затягивается. А сколько опасностей подстерегает человека после выздоровления…
Теперь мы направляемся к дхоби — так называют в Индии стиральщиков белья. Дхоби больше, чем корпорация: это каста, живущая в специальных кварталах, особый социальный класс со своими традициями и законами.
Несмотря на свою организованность, дхоби бедны — чуть-чуть состоятельнее, чем кули. Целыми днями на берегу реки, у входа в город слышатся звонкие шлепки — это дхоби колотят белье на больших плоских камнях. При этом во все стороны разлетаются грязные брызги. Стиральщики белья — мужчины и женщины — сопровождают свои удары возгласами «гах, гах», а иногда в такт работе запевают песни. На веревках и на траве высокого берега реки, насколько хватает глаз, сушится белье всех расцветок — словно стяги, выброшенные кастой дхоби.
В самом городе, прямо под открытым небом, огромная прачечная. Вокруг баков с водой, у которых дхоби, стоя лицом друг к другу, отбивают белье, находятся огромные сушилки — замкнутое пространство, завешанное мокрой одеждой, нечто вроде своеобразного светлого лабиринта. Придя в эту прачечную, мы ждем, пока индийская девушка, работающая тут медицинской сестрой, разыщет больную, ради которой мы пришли. Но нам так и не удается увидеть больную: она прячется.
Врач-англичанин рассказывает мне ее историю. В Индии туберкулез и до сих пор нередко считается постыдной болезнью. Когда соседи узнали, что прачка заболела туберкулезом, они выгнали ее из дома. Ее муж, тоже дхоби, и двое их детей последовали за ней. Они скрылись в квартале неприкасаемых. Несмотря на строгие меры борьбы, предпринятые правительством, миф о неприкасаемости продолжает еще жить в некоторых классах. В большинстве городов и деревень у неприкасаемых есть еще свой квартал, но он доступен всем и перестал быть гетто.
Неприкасаемые Мадраса тоже боятся туберкулеза. В действительности речь идет не только о страхе. Считается, что туберкулез насылается богами в наказание за пороки.
Через несколько дней неприкасаемые изгнали из своего квартала больную прачку и ее мужа. Муж продолжает работать, но жена не имеет больше на это права. Теперь ее лечат таблетками изониазида. В данном случае это куда больше, чем просто медицинская помощь: это большая моральная поддержка.
Еще один человек бродит по улицам города. Он тоже лишился крова. Его выгнал из дома хозяин, узнав, что квартирант болен туберкулезом. Одновременно этот человек потерял возможность работать в мастерской, где он делал складные кровати. Он лишился всего. Всего, кроме принадлежности к касте кроватных мастеров, которая запрещает ему под страхом вечного презрения снимать жилье в квартале, где обитают представители более низкой касты (например, матрасных мастеров), хотя это единственное место, в котором он мог бы подыскать жилье по карману.
Нелепа гордость, живучи предрассудки, обрекающие человека на одиночество.
И вот я уже не могу идти дальше: он преграждает мне путь. У меня не осталось ни одной монетки. Стараюсь ускользнуть, делая три шага в сторону, но он тоже быстро перемещается, и я снова не могу сдвинуться с места. Его можно сравнить только с гигантским пауком — сравнение, подсказанное быстрыми бесшумными движениями худых рук, на которые он опирается, выбрасывая их то вправо, то влево, а также тем, что он волочит по земле длинные омертвевшие ноги, — точь-в-точь как насекомое, которому мешают поврежденные лапки.
Это ребенок, ребенок, прибитый к земле параличом или недоеданием. Сквозь прорехи рубашки просвечивает жалкое костлявое тельце и ягодицы величиной с мужской кулак.
— Идите же! — кричит мне мой спутник — английский врач. — Я дал другому, они поделятся.
Он указывает на одного из маленьких нищих, осаждавших других членов нашей группы. Теперь эти попрошайки стоят и беспечно болтают. Судя по ним, нищета почти добродушна. Почему же парализованный ребенок выбрал именно меня? Он ничего не говорит и, неизменно опираясь на руки, протягивает ко мне свое острое, внимательное личико. Он не умоляет меня: он меня подстерегает.
Я снова пытаюсь податься в сторону, на этот раз почти бегом. Ребенок возобновляет гонку, и я сдаюсь. Ему нет необходимости умолять — он меня крепко держит. Я снова шарю в карманах, но тут маленький нищий, которому врач только что подал милостыню, бросает моему преследователю несколько непонятных мне слов. Ребенок-паук отползает в сторону. Я ускользаю от него и на нижних ступеньках лестницы, ведущей в ресторан, настигаю своих спутников.
Врач-англичанин объясняет нам, что эти маленькие нищие объединены в своеобразные группы: у каждой группы свой район деятельности. Большинству ребятишек нет и десяти лет. Такова еще одна драма города. Вот почему врачей временами одолевает чувство уныния. Можно ли радикально излечить людей, когда кругом такой голод?
Возможно, очень скоро изониазид и его соединения произведут переворот в терапии туберкулеза и позволят рассчитывать на легкое и быстрое его излечение. Однако для того, чтобы несколько миллионов туберкулезных больных Индии обрели уверенность в жизни, потребуются еще годы.
За два часа самолет доставил нас в Саураштру. В течение двух лет правительство и бригада Всемирной организации здравоохранения, под руководством двух врачей — советской и индийской женщин, наблюдают здесь за охраной здоровья матери и ребенка. На санитарную охрану младенчества обращено особое внимание «Фонда помощи детям ООН». Различные международные организации также оказывают материальную поддержку в этой области.
Здоровье детей во всем мире связано с решением проблем питания и санитарии. Во всех таких мероприятиях медицина занимает второстепенное место. Речь идет о том, чтобы прежде всего предоставить матерям, первым помощницам врача, средства для питания детей, обеспечить нормальную семейную жизнь. Нет помощи более гуманной и более способствующей знакомству с народами.
Саураштра — район, находящийся на широком полуострове. Полуостров расположен на севере континента, против западной границы с Пакистаном. Эта провинция Индии значительно отличается от остальных. Горизонты здесь еще более светлые, а юг полуострова покрыт густыми лесами. Это единственное место в Азии, где водятся львы. Леса объявлены заповедными. Ганди, апостол непротивления, родился в Порбандаре, неподалеку от этих лесов. Саураштра — сельскохозяйственный район, жители его не отличаются зажиточностью. Однако, несмотря на то что население городов многочисленно, а ресурсы ограниченны, на полуострове нет той нищеты, с какой нам приходилось сталкиваться на континенте. В Раджкоте — городе, в котором мы очутились, тихая, почти сонная жизнь. Оглушенный за последний месяц шумом толпы, я наслаждаюсь покоем. Мы снова попали в ясную зиму севера.
Женщина-врач, приехавшая из Советского Союза, совместно с индийским врачом, также женщиной, возглавившая работу г. о охране материнства и младенчества, необычайно увлечена своим делом. Она долго работала в Киргизии и рассказывает, что в годы гражданской войны ей не раз приходилось скакать верхом навстречу вражеским бандам. Такое богатое приключениями медицинское прошлое как нельзя более подходит для работника Саураштры. Конечно, жизнь здесь спокойна, но борьбы не меньше.
Представительнице советской медицины по приезде сюда пришлось все или почти все создавать заново. Сегодня усилиями ее и членов санитарной бригады, благодаря материальной помощи индийского правительства и «Фонда помощи детям ООН», в Саураштре функционируют девятнадцать лечебных пунктов. Постепенно сеть поликлиник и их филиалов стала покрывать весь полуостров. Здесь открыты четыре родильных дома. Родильный дом в Раджкоте, как и в Бхавнагаре, рассчитан на сто рожениц. В каждом из этих двух лечебных учреждений сорок коек предназначены для больных детей. Однако мое внимание привлекает главным образом психологическая сторона работы, проведенной бригадой Всемирной организации здравоохранения. Речь шла о том, чтобы в какой-то мере просветить население деревень, в первую очередь матерей, добиться того, чтобы санитария и гигиена вошли в их жизнь. В Индии, где кредиты ограничены, а квалифицированного персонала недостаточно, создать поликлинику, а также подготовить сестру милосердия или акушерку — все равно, что совершить героический подвиг. Но еще больше времени, терпения и изобретательности требуется на то, чтобы приучить жителей являться на консультацию к врачу каждый раз, когда это необходимо для здоровья взрослого или ребенка.
Советский врач и ее индийская коллега ведут разъяснительную работу на собраниях. Они считают, что пропаганду медицины в деревнях следует проводить в праздничной обстановке.
Члены санитарной бригады, запасшись патефоном, приезжают в какую-нибудь деревню и располагаются прямо под открытым небом. Музыка привлекает жителей. Их призывают украшать свои жилища. Семья, чей дом убран красивее и чище других, получит премию. Через некоторое время, когда деревенские жители совсем освоятся с приезжими, переходят к выступлениям. Речь идет о том, чтобы простым, понятным языком рассказать, какую пользу приносят санитарные школы, и преподать основы гигиены.
Затем члены бригады обходят дома, осматривают детей, изучают условия жизни каждой семьи в отдельности и дают советы. Подобные визиты повторяются и после отъезда бригады: персонал каждой медицинской школы отдает часть своего времени такой разъяснительной работе среди населения.
Мы отправляемся в один из недавно открытых диспансеров. Он расположен на окраине Раджкота. У дверей собрались ребятишки. Я наклоняю голову, чтобы принять традиционное ожерелье из индийских гвоздик, которое держит одна из девочек. Мне не особенно нравится запах этих оранжевых цветов, символизирующих в Индии непрестанное поминовение усопших. Я ощущаю на шее прохладу, неожиданную для полуденного зноя. Советская женщина-врач смеется, увидя меня в таком украшении. У нее на шее тоже две гирлянды гвоздик. Я улыбаюсь в свою очередь.
— Пошли, — говорит она на своем воркующем, но четком английском языке. — Вначале осмотр, потом — молоко.
Пробившись сквозь толпу детей, врач входит в диспансер. Сестры в белых сари окружают ее и сопровождают в комнатку, служащую кабинетом врача. Я иду следом. Дети, которых нам показывают, здоровы. После открытия санитарных пунктов детская смертность в Саураштре значительно сократилась. Основной проблемой стало питание. В районе мало скота. В настоящее время американский специалист в соответствии с программой помощи слаборазвитым странам изучает возможности развития в этих местах скотоводства. А пока достать молоко почти невозможно, и стоит оно полрупии литр — половину дневного заработка рабочего. Время от времени диспансеры снабжаются порошковым молоком, получаемым от «Фонда помощи детям ООН».
В соседней комнате раздают детям такое молоко. Сидя рядком на полу, детишки пьют из жестяных мисок. У моих ног один из них с черными, еще не отросшими волосами, наполовину погрузил лицо в миску, которую держит обеими руками. Капли молока с чарующей размеренностью сбегают с подбородка ребенка и падают на голую ножку. Трогательная картина, озаренная самым чистым светом международной солидарности, избавляющая нас от стыда, испытываемого при виде голода. Но я знаю, насколько случайна эта трогательная картина, и с сожалением отношусь к странам, которые успокаивают свою совесть тем, что посылают молочные подачки.
Несистематическое и не удовлетворяющее нужд снабжение порошковым молоком детей слаборазвитых стран — вот плод моральных принципов, которым нельзя дать иного названия, как лицемерие. Это самая неразумная форма помощи из всех существующих. Даже если бы такое снабжение было организовано безупречно, в слаборазвитых странах каждому ребенку в лучшем случае доставался бы стакан молока в неделю. А как быть в тех многочисленных деревнях, где нет никого, кто мог бы научить матерей дозировать, разводить сухое молоко, кипятить воду, в которую его надо высыпать? По неведению матери готовят чуть ли не кашу. Гастроэнтерит грозит в несколько дней убить и без того ослабленного новорожденного. Не разумнее ли было бы вместо порошкового молока давать правительствам слаборазвитых стран деньги на разведение скота и создание молочных ферм? Я знаю ответ на этот вопрос: в некоторых капиталистических странах имеются излишки молока. Фермеры составляют политическую силу, правительству нежелательно восстанавливать их против себя. Скупая излишки молока у фермеров, можно поддерживать равновесие в экономике, сохранять мир внутри страны и в то же время разыгрывать роль сердобольной нации.
Проблема молока заслуживает серьезного изучения. Вследствие недоедания и болезней материнское молоко сплошь да рядом теряет свои целебные свойства, а то и вовсе пропадает. В результате возникает сложнейшая проблема питания новорожденных. При отсутствии животного молока жизнь ребенка подвергается угрозе. Организация производства молока требует многолетних трудов. Вот почему некоторые научно-исследовательские учреждения в настоящее время изучают возможность замены молока синтетическими препаратами, содержащими те же элементы (например, таким, как рыбный порошок).
Черноволосый малыш продолжает пить молоко. На его подбородке наливается и падает, вновь наливается и снова падает белая капля. Мы, взрослые, смеемся. И вместе с нами смеются дети, допившие свое молоко.
Поделиться книгой: