Помоги проекту - поделись книгой:
Такая дискриминация меня возмущает. Разве доверять можно только справкам о прививке, предъявленным пассажирами первого и второго класса?
— Да. Бедняки зачастую еще не понимают значения прививки. Отправляясь за границу, они нередко добывают фиктивные справки у врачей, лишенных чувства профессиональной ответственности. А бывает и так, что человек, предпринимающий путешествие, платит другому, менее боязливому; тот называет себя именем заплатившего и, сделав прививку, передает справку «клиенту».
Мы сопровождаем пассажиров третьего класса до лазарета. Узкий и гористый остров, на котором он расположен, утопает в зелени. Большие деревья дают много тени. В этот час за оградой безлюдно, но не мертвенно, повсюду изобилует растительность, незнакомая европейцу. Здесь мне суждено открыть страну.
Совсем рядом, по другую сторону узкого пролива, еще остров — там хоронят умерших в карантине. На острове не видно ни строений, ни единой живой души, — одни зеленые заросли, деревья да могилы. Смерть здесь тоже подвергается карантину.
Каждому человеку, покинувшему баржу и ступившему на берег, сестры прививают оспу. Затем мужчин, женщин и детей — всех вместе, построив рядами, ведут в большие бараки. Вдоль стен бараков вытянулись деревянные нары, уже потемневшие от времени. Здесь люди будут спать. Моим глазам вновь представляются концентрационные лагеря военных лет, я снова ощущаю их запах. По другую сторону ограды видны прогуливающиеся вокруг лужайки мужчины — любители опиума: в карантине их отучают от курения. Они явились сюда добровольно, не то что эти несчастные, на лицах которых уже сейчас лежит тень усталости.
Я напускаюсь на китайского врача. Улыбаясь, он успокаивает меня. Да, все, что происходит на карантинном пункте, может показаться произволом, даже жестокостью. Он это признает. Принятые здесь меры нарушают дух международной санитарной регламентации. Лишение людей свободы на два дня — злоупотребление, достойное средневековья. Насильственные прививки, при наличии соответствующей справки, в конце концов, — посягательство на свободу личности. Чаще всего так поступают лишь с одной категорией представителей человеческого рода — с эмигрантами. Именно эту неимущую часть человечества случайности истории перебрасывают терпеливыми толпами из одной страны в другую. Подозреваемые. Они «подозрительны» — своей бедностью, своими старыми верованиями, заставляющими их держаться в стороне от мира, в котором человеку предоставлены права и свободы. Подозреваемые — мутный поток, до того как он вольется в реку, его следует отфильтровать. Страшная логика. Драма не в том, что на свете существуют лагеря, а в том, что существует логика, укоренившаяся лагерная логика, по-своему «доказывающая» необходимость лагерей.
Всемирную организацию здравоохранения, комиссии, которым поручено вырабатывать международный санитарный регламент, встревожил такой произвол. Но приходится принимать все требуемые меры, чтобы опасные эпидемические болезни — холера, чума, тиф, возвратный тиф, оспа и желтая лихорадка — не перебрасывались из одной страны в другую.
Международная организация здравоохранения выработала санитарные законы, установила прививки, обязательные для путешественников, выпустила книжку, своего рода санитарный паспорт, в котором врач должен отмечать проведение этих прививок. Но отдельные страны, поддавшись чувству страха перед бедствиями, из-за которых они не раз несли тяжелые утраты, начали перестраховываться. Они не ограничиваются уже установленными правилами. Поводов для этого у них более чем достаточно. Кто осмелится заявить, что они не основательны? Меня возмущает существование карантинного пункта в Сингапуре. Но врач-китаец, улыбаясь, напоминает: «Мы — в Азии». В Азии, полной жизни и кишащей микробами смерти. Там, где вечно тлеет, а иногда возгорается жарким пламенем огонь самых страшных проклятий, когда-либо обрушивавшихся на человечество. Из Сингапура наблюдают шествие болезней по азиатскому материку, по его архипелагам. Здесь принимают сообщения об эпидемиях; отсюда поступают сигналы тревоги.
Покидаем карантинный пункт. Мне стыдно чувствовать себя свободным. Возвращаемся в информационное бюро карантинов Всемирной организации здравоохранения — спокойный дом под деревьями. Внутри звонят телефоны, потрескивают телезаписывающие аппараты. Тревожные уведомления рассылаются в порты, аэродромы; другие порты, другие аэродромы обращаются в бюро за сведениями. Телеграммы зашифрованы особым кодом: «Kwado — Doaqi — Qwaih — Veacu».
Мне переводят: «Чума в Уттар-Прадеше» (я буду там на будущей неделе). Подробности пока неизвестны. Однако новость уже несется по волнам. На картах появляется флажок. «Холера в Читтагонге в Пакистане, больных — четверо, умерших — четверо». «Оспа в районе Моджокерто, в Индонезии. Больных — двадцать, умер — один». Болезни и смерть бродят по Азии, объявляются в какой-нибудь деревне, пересекают целые районы, пробираются через реки и горы и подступают к границам. Там укрепляют оборону. Иногда болезни удается преодолеть преграду, но все равно ей далеко не уйти. Врага преследуют по пятам и окружают.
Информация поступает сюда по телеграфу из всех уголков Азии, затем сводки передаются по радио всему миру. Пятнадцать радиостанций и две радиотелефонные станции повторяют их через равные промежутки времени. Еженедельно из сводок составляется бюллетень, его печатают и самолетом рассылают по всем санитарным службам мира. Сведения касаются шести карантинных болезней, а также полиомиелита и гриппа, если они грозят вырасти в международные бедствия.
Работа эпидемиологических служб информации предполагает участие всех стран без исключения. Однако нельзя сказать, чтобы она велась постоянно… Некоторые страны не решаются сообщать об эпидемиях, свирепствующих на их территориях, потому, что примитивность заболеваний может свидетельствовать об известной культурной отсталости. Другие опасаются бросить тень на то представление о своей стране, которое они пытаются создать. Во всех других случаях информационные эпидемиологические органы функционируют вполне надежно.
Знакомясь с недавними сводками, я воссоздаю роковое путешествие безвестного английского коммивояжера, умершего от оспы несколько недель тому назад в Калькутте. Он приехал в Азию продавать духи, в Бангкоке у него начался жар. Бедняга нашел в себе силы продолжать путь и добрался до Калькутты. Оказалось, что высокая температура вызвана оспой. Через два дня больной умер. Тогда по всей Азии началось расследование, длившееся два месяца. Надо было тщательно восстановить маршрут коммивояжера, чтобы определить то место, где он заразился. В расследовании приняли участие сотни людей. Этот одинокий человек прожил безвестную жизнь. После смерти он начал как бы новое существование, загадав загадку всему миру.
Ни в одном городе, в который он заезжал, уже в течение многих месяцев не было зарегистрировано ни одного случая оспы. Где же он ею заразился? Больше того, выезжая из Англии, коммивояжер сделал себе прививку. В Лондоне проверили партию вакцины — она оказалась вполне доброкачественной.
Потом я прочел историю американского туриста. Завершив путешествие по Азии, он прибыл в Неаполь. Здесь у него поднялась температура. Оспа. Больной выжил, но заразил несколько человек; некоторые из них умерли. Вскоре вся Италия забила тревогу; были мобилизованы санитары, сотням тысяч людей привили оспу. Повсюду, где проезжал американский турист, проводились опросы, расширенные санитарные мероприятия.
Эти истории — истории нашего времени. Человек больше не одинок. Хотим мы того или нет — за нами следят, наблюдают. Каждый член общества может стать своего рода носителем социальной вины, возможность этого современный мир усматривает в любом из нас.
Расследование из-за двух безвестных людей, страх, подозрение, даже гнев — точно так же реагировало бы человечество на преступление. Но заражение и есть преступление, и международные санитарные правила, собственно говоря, являются основами морального кодекса. Правда, кодекс этот еще не получил достаточно разностороннего развития. В Сингапуре по-прежнему имеется карантинный лазарет; Индия обязывает прибывающих из Южной Америки или из некоторых районов Африки делать прививку от желтой лихорадки, хотя в Индии никогда не было зарегистрировано ни одного случая этой болезни. У Сингапура есть веские основания не верить справкам эмигрантов о прививках. В Индии масса насекомых, способных стать переносчиками желтой лихорадки, и обезьян, могущих служить источником распространения этой болезни. Эпидемия желтой лихорадки в Индии была бы катастрофой… Страх — плохая основа для истинной морали.
В одних случаях — избыток страха, в других — его явно недостаточно. Совсем недавно целые страны избавились от малярии. В большинстве случаев комар — передатчик малярии — не исчез, но, перестав встречать зараженных людей, не может заражаться сам и распространять болезнь. Если хоть один больной малярией из-за границы попадет в страну — эпидемия может возобновиться. Проводить ли контроль на границах? Применять ли карантинные меры? Заставлять ли всех вновь прибывших принимать лекарства? Как далеки мы еще от морали, о которой я говорил выше!
Во всяком случае, я усматриваю эту мораль в санитарной информации. Обмен санитарными сведениями осуществляется вне зависимости от политических событий… Здесь было бы соблазнительно предаться идеалистическим мечтаниям, усматривая в механизме этих международных обменов предвосхищение будущих международных соглашений, которые и в других вопросах придут на смену современному протекционизму.
Мы снова в городе. Прошел дождь, малайцы и китайцы бегут, перепрыгивая через лужи, несколько англичан в белых костюмах прогуливаются без дела. У дверей ресторанов зажигаются красные фонарики. Последняя трапеза, завтра мы уезжаем. Я рассказываю своим китайским спутникам о Пекине. Их лица светлеют. Сингапур вызывает у них тоску по родине. Отсюда даже Малайя далека.
— Пора домой, — говорит через некоторое время китайский врач, с которым я сегодня посетил судно. — По ночам меня обычно вызывают. С судов поступают радиосигналы: у них на борту вечно кто-нибудь тяжело болен или ранен. В таких случаях необходимо им отвечать, давать советы санитару или судовому врачу. Я держу с ними связь по радио, даже руковожу операциями, если их можно провести имеющимися на борту инструментами. Бывает, что суда находятся слишком далеко от какого-нибудь порта, а больные не могут ждать.
Ночь, одинокое судно в Китайском море или в Индийском океане; пассажиры снуют взад и вперед по освещенным коридорам, и тут же больной, которому угрожает смерть… Сингапур, с его мрачным космополитизмом, с его ненадежной малайской судьбой, со слишком ловкими торговцами, слишком важными англичанами, с серым морем, — Сингапур стал для меня вдруг лишь тревожным ночным разговором, городом мужчин, которые бодрствуют в ночи, ожидая зова с моря.
ИНДИЯ
Завтрак у раджкумари Амрит Каур, соратницы Ганди. В настоящее время она — министр здравоохранения Индии. В углу комнаты служанка, присев на корточки, сучит нить. Подают вегетарианские блюда — видимо, согласно принципам гандизма. Мы беседуем о нуждах Индии. Санитарное положение страны определить трудно. Многие статистические данные отсутствуют. Перечень распространенных здесь болезней нескончаем. Жизни людей постоянно угрожает смерть. Туберкулезом заболевает около трех миллионов человек в год, а умирает от него пятьсот тысяч. Двадцать миллионов больны малярией. Часты случаи самых опасных желудочно-кишечных заболеваний, в том числе амебных инфекций. На севере трахома иногда поражает восемьдесят процентов населения. От времени до времени страшные опустошения приносит холера. Эпидемии чумы — явление постоянное. В стране более двух миллионов прокаженных. А борется с этими болезнями всего семьдесят тысяч врачей, в распоряжении которых десять тысяч больниц или диспансеров — всего сто двадцать пять тысяч коек, то есть одна койка более чем на три тысячи жителей. Знакомство с условиями жизни в стране помогает уяснить смысл приведенных цифр. В Индии население недоедает, зачастую лишено питьевой воды, страдает от плохих санитарных условий и трудного климата, а потому смертность здесь несравненно больше, чем в других странах.
Что касается медицинского персонала, то было бы неверно исходить из соотношения количества жителей и врачей. Трудности жизни в деревнях, отсутствие удобств, одиночество, на которое обрекается человек, нищета обитателей, не позволяющая рассчитывать на платную клиентуру, — все это заставляет врачей обосновываться в больших городах. Таким образом, огромные территории оказываются лишенными всякого медицинского обслуживания.
Наконец, к обычным обязанностям врача прибавляется еще одна: убеждать больных, зачастую оценивающих болезнь с религиозной точки зрения, в необходимости лечения. Туберкулез в глазах наиболее отсталых индийцев — позорная болезнь; ее стараются скрыть от посторонних. Оспа рассматривается как знак милости богини Кали и привлекает к постели больного восхищенных соседей, которые в свою очередь становятся носителями вируса. Целые деревни отказываются от прививок, чтобы не оскорбить богиню.
Здесь все приходится создавать заново — ив материальном, и в психологическом отношении. Прежде всего следует подготовить большое количество врачей. Новый пятилетний план предусматривает подготовку еще двенадцати с половиной тысяч медицинских работников. Предусмотрены и другие меры, которые облегчат труд уже существующих врачебных кадров.
В Индии, как и везде, даже самые «случайные» болезни, например холера или чума, находятся в определенной зависимости от экономического положения страны. Конечно, оно постепенно улучшается. В новом плане Индия уделяет больше внимания индустриализации, которая принесет стране необходимые промышленные товары и материалы, обеспечит работой огромную армию еще не занятых трудом людей.
До наступления той поры, когда станут явственными результаты индустриализации, средства к существованию людей должны обеспечивать сельское хозяйство. Но для того чтобы облегчить проведение индустриализации, пришлось урезать расходы по сельскому хозяйству на двадцать два процента. Предполагается, что такое сокращение ассигнований будет восполнено благодаря организации общинного землепользования. К внедрению общинного землепользования призывает в так называемом «Общинном проекте» правящая партия Индии, которая таким образом надеется повысить сельскохозяйственное производство, улучшить условия жизни населения, а также всячески способствовать распространению культуры и санитарных навыков.
Молодой министр С. К. Де, один из наиболее близких сотрудников пандита Неру, подробно рассказывает мне об этой политике, инициатором которой он является. Мы беседуем во Дворце правительства, в мрачном и людном месте, вестибюль которого напоминает храм. Министр одет в национальный индийский костюм. С. К. Де не лишен обаяния, может быть, чуть-чуть искусственного, хотя ему, безусловно, далеко до удивительного очарования Неру или Чжоу Энь-лая.
Политика общинного землепользования предполагает слить воедино хозяйства примерно шестидесяти тысяч крестьян — жителей многих деревень. В каждой такой зоне создается прежде всего центр обучения кадров, своего рода генеральный штаб. В него входят молодые люди разных специальностей — работники сельского хозяйства, здравоохранения, просвещения. Они вербуют, а затем обучают тех, кто впоследствии будет управлять сельскими общинами. Однако слово «управлять» здесь не совсем подходит. Следовало бы сказать «воодушевлять». Каждый молодой человек, прошедший такую школу, попытается пробудить от векового сна порученные ему деревни, поднять дух инициативы и творчества. Хорошо осведомленные о нуждах населения, знакомые с сельским хозяйством, санитарией, медициной, они призовут жителей деревни и местные власти к участию в реформах. Члены штаба будут одновременно и инициаторами, и советчиками, и финансистами. Они объединят мужское население (индийские крестьянки все еще не участвуют в общественной жизни) и вместе с мэрами и работниками муниципалитета изучат положение вещей на месте.
В настоящее время Индия должна выработать свои законы жизни. Нищета велика, она повсюду, земля полна ею. Но какова бы ни была эта трагическая сила, надежда все же существует, а вместе с ней и возможность преодолеть трудности. Прежде всего надо пробудить энергию в людях, прозябавших ранее в нищете. Всегда найдутся грязные улицы, которые необходимо замостить, каналы и колодцы, которые следует прорыть, целинные земли, которые неплохо вспахать. Возьмем пример с китайцев. Первой и последней надеждой человека являются его руки. А в Индии много человеческих рук. Речь идет о том, чтобы народ, который всегда умирал с голоду, возродился в труде.
Политика внедрения общинного землепользования (или, если принять более точный перевод английского понятия, политика развития общинного землепользования) главным образом, как мне кажется, является мероприятием психологического порядка. Основное заключается в том, чтобы, пробудив в населении чувство ответственности, поставить его перед лицом новых фактов. До настоящего времени невозделываемые земли, гнилая вода, мухи и бедность считались как бы неизбежным злом. Теперь же они должны стать случайными, ненормальными, нетерпимыми явлениями. Нужно, чтобы человек, очнувшись от векового сна, возмутился при виде убожества своего бытия.
Когда ответственный за введение общинного землепользования убедится в том, что население вверенных ему деревень охотно и по доброй воле откликается на различные новшества, правительство предоставляет ему материальную помощь. «Ваша работа — наш цемент» — так можно определить принцип, которым руководствуются государственные власти в своих взаимоотношениях с сельскими общинами.
Но дело не ограничивается только «работой» и «цементом», одними канавами, колодцами, постройкой школ, распашкой целины. Есть дела более деликатные и, быть может, более важные, связанные с привлечением каждого человека к участию в общественной жизни. Несмотря на нищету и голод, в Индии существует общество — прочное, основанное на естественных законах. Однако до настоящего времени общество это было изолировано от остального мира. Культура народа определяется не столько индивидуальным своеобразием каждого из его представителей, сколько тесным общением различных групп людей. Каким бы ни было индийское общество — феодальным или колониальным, оно строилось на иерархических началах. Но какой может быть иерархическая лестница, ступени которой не связаны между собой? Политика внедрения общинных начал устанавливает связь государства с крестьянами через ответственных за деревенские группы. Сейчас главное, чтобы этот механизм работал исправно: деревня должна своевременно узнавать о том, что существуют лучшие семена, которые можно получить в том или ином месте, а народным властям следует вовремя обеспечивать подобные нужды. Необходимо — это уже по моей части, — чтобы поступали сведения о рождаемости, смертности, и чтобы было известно, от каких болезней страдает население. Политика общинного землепользования помогает организовать информацию с мест. Это прогресс, значение которого мы понимаем не сразу. Скоро мы будем знать, чем болеют люди в различных частях страны, а от
7
Становится совсем светло. По обочинам дороги тянутся вереницы мужчин и женщин. Куда они направляются? Люди закутаны в куски хлопчатобумажной ткани, у некоторых мужчин из-под ткани выглядывают брюки. Никто из идущих не несет с собой инструментов. Кое-кто держит в руке узелок. И тем не менее все шагают в одном направлении — упорно, степенно, а подчас и торопливо. Наша машина обгоняет пешеходов, покрывает их тучей пыли. Солнечные лучи бьют в лицо, слепят глаза.
Мы так и не добрались до Пенджаба — свернули и остановились в небольшом городке. Это было обусловлено: я прибыл сюда осматривать глаза.
Удивительные сюрпризы преподносит мне судьба с тех пор, как я покинул Францию! На обыкновенную географию наслаивается другая — география человеческая. Мне недостаточно знать, что тот или иной человек отличается от меня цветом кожи, говорит на другом языке, живет другой мыслью, поклоняется иным богам, ест руками коричневую или зеленую пищу, по-своему ходит и любит; я жажду заглянуть к нему внутрь, увидеть его болезни. Мне Необходимо познать омуты и водопады текущих в нем потоков, зной лихорадки, загрязненность крови, густые тени пальм, выросшие на сердце, всю слепоту животворящей природы, самую смерть, поступи которой внимают в ночи, как шуму близкого прибоя. Мало того, что я кружу в этом лабиринте стран, надо еще, чтобы я проник в лабиринт человеческих страданий. И тут я ощущаю свою беспомощность — мое путешествие превратилось в приобщение к святым тайнам.
В данный момент меня интересуют глаза. В это теплое утро все освещено ярким светом. А там, где мы сейчас находимся, — в Уттар-Прадеше, — трахома: ею страдают около пятидесяти процентов детей до семи лет, семьдесят восемь процентов детей в возрасте от семи до пятнадцати лет и восемьдесят процентов взрослых. Из пятидесяти взрослых, подвергнутых исследованию, у сорока двух плохое зрение, а восемь человек, как выражаются окулисты, «практически и офтальмологически слепы».
Трахома — инфекционное заболевание глаз, распространенное главным образом в жарких странах. Болезнь эта вызывает тяжелые поражения слизистых оболочек, век, роговицы и сопровождается серьезными осложнениями — гнойным конъюнктивитом, отеками. Бывают случаи, когда трахома проходит сама собой, оставляя страшные следы; порой же дело кончается слепотой. Я прекрасно понимаю, что такое определение с научной точки зрения весьма несовершенно. Но вот, перейдя голое поле, я попадаю в деревню, вижу детей, взрослых; мы выворачиваем им веки, встречаем взгляд их изъязвленных глаз — и я начинаю понимать, что значит трахома. Это белый с голубым отливом налет, покрывающий радужную оболочку, под цвет рога или перламутра, это взгляд, теряющийся в поисках нужного направления, это белые глаза под гноящимися веками, обрамленными с внутренней стороны нарывчиками…
Мы посещаем несколько школ. Пока школ этих еще очень мало в Индии, хотя правительство стремится увеличить их число. Как прекрасно, что с каждым годом все больше индийских детей сможет учиться читать! Но здесь, в Уттар-Прадеше, они глядят в книгу глазами, изъеденными болезнями.
Мы переезжаем с одного места на другое. По-прежнему ослепительно ярко светит солнце. Пейзаж как бы окрашен светлой охрой — похоже, что это бугры ссохшейся глины, поросшие выгоревшей травой. Деревни окрашены в тот же цвет, что и земля. У домов сушатся лепешки навоза — запасы топлива. Мне чудится, что здесь трахома витает в воздухе, что она растворена в этом пейзаже. Нет, я кажется, говорю что-то не то…
Югославский врач-офтальмолог служит нам гидом. Совместно с индийскими врачами он руководит мероприятиями по выполнению проекта, выработанного правительством с помощью Международной организации здравоохранения. Изучается план борьбы с трахомой. Больница и институт офтальмологии при местном университете используются для научных исследований и лечения. Намечено установить точную статистику случаев и причин заболевания трахомой в Уттар-Прадеше и Пенджабе и одновременно перейти к эффективной борьбе с этой болезнью. Некоторые антибиотики, в частности ауреомициновая мазь, излечивают трахому. Лечение болезни длительно. Однако подобные массовые мероприятия требуют тщательной подготовки. Здесь в этом отношении предприняты лишь первые шаги…
Напрасно я смутился, когда высказал мысль, будто трахома тут витает в воздухе. Это жестокая правда здешней жизни. По раскинувшейся вокруг оголенной земле часто гуляют ветры. Они разносят кремнезем. Пыль забивается в рот и в глаза — опасная пыль. Если рассмотреть ее под микроскопом, можно заметить, что она состоит из твердых частиц, отточенных и заостренных — из своеобразных кристаллических шипов. Они ранят слизистую оболочку глаз. Эти мельчайшие ранки открывают дорогу инфекции. А тут еще и дым от очагов в домах — печей здесь не знают. Женщины вытирают воспаленные глаза краем сари. Если ребенок, сидящий на руках у матери, заплачет, она вытрет ему слезы тем же куском материи. Таким образом трахома переходит от матери к ребенку, от ребенка — ко всем членам семьи. Здесь принято подводить глаза каджалом — специально приготовленной сажей. Мужчины, женщины, дети — все норовят приукрасить себя с помощью сажи. Одной и той же палочкой каджала пользуются все члены семьи. Но разве некоторые врачи не утверждают, что каджал обладает антисептическими свойствами? А другие не говорят, что дым костра в домах безвреден? В этих местах у одних глаза белые, у других — красные, а третьи — ослепли. Глаза слепых не слезятся: трахома разрушает слезные железы. Тут ни слепота, ни смерть не вызывают слез.
Истина — суровая, как эта земля на ветру, — заключается в том, что люди, живущие здесь, страшно бедны, а трахома — извечный спутник нищеты. Вода здесь — редкость, а мыло — чудо. Инфекция везде. Люди трут глаза. Целый день мы ходим по деревням. Кругом мухи. Они садятся мне на глаза: они привыкли к гноящимся глазам. В тени землянок электрический фонарик врача освещает зрачок. Мужчина ли, женщина или ребенок — все послушно запрокидывают головы. В этот момент вокруг нас царит полная тишина. Я наклоняюсь. Тонкий луч света — наше внимание, наша дружба, напоминает поиски чего-то сокровенного.
Мы уезжаем. Здесь я видел главным образом глаза, сотни глаз, — собрал огромный урожай пораженного пятнами винограда. Что же надо делать? Прежде всего принять меры против болезни и, как я уже сказал, побольше узнать о ней. Затем разослать по деревням лечебные бригады. Но в Индии еще недостает медицинского персонала. И потом нельзя забывать о жизни, об условиях жизни. Нужно поднять экономику этой страны, обучить ее народ правилам гигиены.
Ясное звездное небо поднимается над строгим городом и над этим кварталом, где по узким улочкам, освещенным мерцающими огнями, текут два потока людей в белых одеяниях. Как в такие минуты тянет к вере! Как хочется верить в иллюзию, когда в жизни нет ничего, кроме темных городов, осыпанных дрожащими огоньками, ничего, кроме единственной доступной иллюзии — сновидения!
Мы въезжаем в Лакхнау — сердце гандистской Индии. Город шумный и довольно банальный. Останавливаемся в большом отеле с хорошей вентиляцией. Вокруг отеля — зеленый парк. Время от времени сюда заглядывают бродячие фокусники, заклинатели змей. Прибегают двое детей. Они танцуют, выпрашивают две-три аны (ана — 1/16 часть рупии). Худенькие тела и лица детей запорошены пеплом. Отныне и до тех пор, пока Ганг будет поблизости, нам не избавиться от пепла. Он летает в воздухе, смешивается с пылью, придает блеклый вид зелени, затягивает дымкой зеркальную гладь реки. Мне кажется, что я уже никогда не ступлю на твердую почву, что навсегда обречен ходить по пеплу.
Я приехал в Лакхнау, чтобы увидеть чуму — болезнь, симптомы которой точно описаны, болезнь, знакомую врачам, болезнь, лишенную тайн, болезнь, с которой можно бороться.
В Лакхнау нас встретил индийский врач — санитарный инспектор, контролирующий обширную территорию. Он следит за появлением не только чумы, но и других болезней. Врач этот будет сопровождать нас в путешествии по всему району. Чума здесь еще остается болезнью эндемического порядка. Недавно сигнализировали о нескольких случаях заболевания. Мы выезжаем завтра.
Наступает вечер. Каждые две секунды до нас доносится пронзительный вопль, напоминающий звук флейты. Это работают в полях насосы ирригационной системы. На бескрайних просторах Индии каждую ночь раздается эта монотонная песня.
В нескольких сотнях метров от деревни можно разглядеть шалаши, в которых «спасались» жители деревни. Шалаши не стали разрушать: они могут еще пригодиться. А дальше тянется равнина, залитая резким светом индийской зимы. Время от времени ветер поднимает далеко на дороге столбы пыли.
Почти три месяца обитатели деревни жили в чистом поле и смотрели на равнину. Когда начались муссоны, равнина подернулась сумеречной дымкой, а теперь зимнее солнце открыло всю ее необозримую даль — до той самой грани, где синеют горы Непала. Но равнина не прислала людям помощи. Пришлось дожидаться, пока болезнь утихнет сама собой. Люди отдали в ее распоряжение все, чем владели, открыли все дома. В ветреные ночи было слышно, как в деревне скрипят и хлопают двери. Несчастные изгнанники тешили себя мыслью, что там, наконец, появилось живое существо. Потому что самое худшее — безликий враг, самое страшное — отдать деревню пустоте, пустыне, тишине, в которой иногда по целым неделям не слышно скрипа отворяемых дверей.
Теперь люди снова вселились в свои дома. Опыт подсказал, что опасность миновала. Впрочем, на этот раз болезнь не слишком свирепствовала: недосчитались только юной Рампьяри. С ее смерти все и началось…
В районе Утгар-Прадеша чума — обычное явление. Ее называют «махамари», большая смерть. Конечно, болезнь эта не самая ненасытная, но зато самая капризная. Часто она уходит, потом снова неожиданно возвращается, убивает десять человек здесь, двадцать— в другой деревне, но щадит вас. И тогда человеку кажется, что чума прошла стороной. А потом наступает день, и…
Вначале мор нападает на крыс — этих неистребимых тварей, насмешку над человечеством. Ведь крысы обитают повсюду, они вечно ютятся в темных уголках, поближе к человеку в его счастье, в его славе. Их окраска — окраска земли. Когда они бегут — кажется, что бежит сама земля. И всегда где-нибудь неподалеку от человека блестит пара маленьких черных немигающих глаз.
Чума — прежде всего крысиная смерть. Крысы выползают из земли, из домов. Внезапно мрак начинает извергать своих обитателей. Они — как немая беззвучно катящаяся, вечно колышущаяся волна. Вначале одна крыса, потом две, потом много крыс… Но это еще не значит, что надо спешно собирать вещи и переселяться в шалаши, поставленные в поле. Крысы дохнут повсюду, ежедневно в течение круглого года. Но приходит сентябрь, и людей охватывает тревога. Жители деревень считают серые трупы, расспрашивают соседей, сколько дохлых крыс те обнаружили у себя. Сентябрь означает начало сезона чумы. Сезон этот заканчивается лишь в мае. Всего три месяца передышки в год. Но это самые жаркие, самые засушливые месяцы, время, когда не хватает воды, когда жизнь становится еще тяжелей. Люди избавляются от угрозы смерти, чтобы еще глубже познать страдания жизни.
В этом году крысиный мор начался еще в августе. Трупы этих тварей находили в домах на земляном полу, на улицах: они умирали на бегу и так и застывали, с поблекшими черными глазками, в которых еще тлела жизнь. Вскоре начали дохнуть маленькие серые и черные грызуны, ютящиеся обычно в соломенных крышах. Они падали вниз, их трупы валялись у стен, и даже бездомных собак не прельщало подобное пиршество.
И вот тогда умерла Рампьяри. Ей было пятнадцать лет. Она выросла в мусульманской семье (половина населения деревни — индусы, половина — мусульмане) и собиралась выйти замуж…
Мы грызем земляные орехи и спокойно выслушиваем трогательную историю Рампьяри. Опоэтизированная смерть! Опоэтизированная чума! Какое лицемерие с нашей стороны. Ежедневно девушка отправлялась шить свое приданое к бабушке, дом которой находился в середине деревни. Она усаживалась со своей работой в углу комнаты, возле очага без трубы, и дым выедал ей глаза.
Мы заходим в этот дом, затем в дом родителей девушки. Мучительный процесс эксгумации трупа. Я растроган. Мне стыдно.
Что такое смерть? Даже юная, даже обернутая в саван из легкого сари? Все и ничего. Я не для того сюда стремился; чтобы встретить смерть, которая шествует одна, без свиты, не нужно было ехать так далеко. Смерть проходит в тени деревьев. Она садится за наш стол. Она постоянно встречается нам на улице. Ее лицо напоминает лицо прохожего или прохожей. Всю свою жизнь мы проводим бок о бок с ней. Даже когда я пишу, она здесь, в начертании букв. Я приехал сюда затем, чтобы найти смерть, которая мешает жить людям, найти смерть, грозящую истории, а не отдельному человеку. Я приехал сюда не ради того, чтобы узнать десять человеческих судеб, а для того, чтобы разоблачить зерно болезни.
И вот эта одна человеческая история, эта маленькая и самая трогательная история.
Однажды вечером Рампьяри, как всегда, собиралась домой. Поднявшись с места, она обнаружила под той самой низенькой скамеечкой, на которой просидела, работая всю вторую половину дня, издохшую крысу. Девушка не испугалась: последние дни повсюду валялись дохлые крысы, ее родители в своем доме, на другом конце деревни, собрали около тридцати трупов этих тварей. Так что какая-то одна крыса… Несколько дней спустя Рампьяри умерла.
Это была характерная для здешних мест бубонная чума. Обычно вначале поднимается температура. Затем начинается головная боль — голову как бы сжимает железный обруч; появляется рвота, распухают лимфатические узлы в пахах, больной теряет сознание, и наконец… Девушка не прожила и двух дней после появления первых симптомов. Она умерла в опустевшей деревне: все обитатели, охваченные страхом, покинули свои дома, выставив красный флаг эпидемии. В деревне задержались только родители покойной. Они поспешили похоронить дочь по мусульманскому обычаю, а затем сами ушли из деревни. Одежду девушки, в том числе злосчастное платье, которое она шила к свадьбе, сожгли перед домом, и ветер вскоре развеял жалкую кучку пепла. Жестокий, страшный пример: погибла сама чистота, юность, невинность.
Мы возвращаемся в центр деревни, дремлющей в своей бедности, тайной настороженности и подозрительности. Облепленные мухами стены освещены ярким светом. Смуглые задрапированные женщины исчезают за низкими дверями. К нам пришел повидаться хаким— деревенский «врачеватель», старик с окладистой бородой. Он пытается лечить чуму отваром кактуса, но сам признает, что ничего этим не достигает. Старик показывает нам, как он щупает пульс: берется большим и указательным пальцами за кончик одного из пальцев больного. Я испытываю его способ, но ощущаю только биение собственной крови. Впрочем, разве не главное в этой медицине, основанной на догадках, прежде всего углубиться в себя?
В Индии очень много хакимов. Они врачуют травами. Некоторые из них слышали о действии антибиотиков и прописывают их вслепую. Наука невелика, но это все-таки наука. Поэтому сейчас правительство Индии разрабатывает проект обучения хакимов, которые со временем смогут оказывать помощь органам здравоохранения. Пока еще, перед лицом серьезных болезней, в частности чумы, хакимы бессильны. Чума, как и многие другие заболевания, является социальным бедствием, результатом экономической отсталости. Избавление от нее наступит лишь после того, как будет осуществлен обширный план борьбы за уничтожение этой отсталости. Такой план существует, но еще не хватает средств на повсеместное проведение его в жизнь.
Механизм распространения чумы довольно прост. Зараженные чумой блохи, живущие на крысах, покидают грызуна после его смерти, переселяются на людей и, кусая их, вносят в кровь инфекцию. Однако возможно, что крыса, которая до сего времени считалась рассадником болезни, — сама лишь промежуточное звено и, подобно человеку, жертва чумы. Лишь совсем недавно стало известно животное, которое, по-видимому, распространяет инфекции в этом районе. Один французский ученый, направленный Всемирной организацией здравоохранения в Индию, после долгих наблюдений «на месте» обратил внимание на мелкого грызуна, очень напоминающего тушканчика. Татера — так именуют грызуна — водится в основном на необработанных полях, поросших высокими травами. Чума начинается с нее. Почему именно с нее? Неизвестно.
В других частях света источником болезни являются другие мелкие грызуны. Татера распространена во всех странах от Ирана до Индии. Вместе с ней по земле идет чума. Неизвестно, умирает ли она сама от чумы. Трупы этих грызунов никогда не были найдены; по-видимому, их уносят стервятники. По всей вероятности, от гатеры блохи переселяются на других грызунов, в том числе на домашних крыс. Иногда посредники между татерой и человеком отсутствуют. Обрабатывая почву, крестьянин разрушает гнездо татеры. Грызун убегает, а оставшиеся в гнезде блохи перескакивают на крестьянина. Это происходит главным образом в течение трех жарких месяцев, когда чума, как правило, отступает. Блохи боятся засухи, чрезмерной жары и, вместо того чтобы оставаться на грызуне, вынужденном выйти на солнце в поисках пиши, ждут его в глубине норы. В другое время они остаются на татере или перескакивают на других грызунов.
Поэтому, начиная с сентября, люди остерегаются убивать крыс, чтобы зараженные блохи, покинув трупы, не перебрались на человека. Могут возразить, что это лишь отсрочка, поскольку зачумленные крысы подыхают. Но подыхают не все животные. Некоторые, защищенные природным или благоприобретенным иммунитетом, выживают, и их потомство наследует иммунитет. Следовательно, после эпидемии чумы наступает период, когда крысы уже не умирают или редко умирают от этой болезни. Иммунитет действует в течение жизни двух-трех поколений. Поскольку жизнь крысы длится приблизительно три-четыре года, можно думать, что для этих животных чума вновь становится смертельной примерно через десять лет после вспышки эпидемии. И тогда люди снова подвергаются опасности.
Здесь, в Уттар-Прадеше, роковой срок, кажется, приближается. Последняя большая эпидемия чумы разразилась в 1946–1947 годах. За истекшие десять лет наблюдались лишь небольшие вспышки болезни. То там, то тут она уносила несколько жертв и вызывала тревогу, как это произошло в той деревне, в которой мы побывали. Через несколько месяцев по долине может пройти «большая смерть». Какими средствами борьбы с нею располагают люди? Если бубонную чуму захватить в самом начале и лечить антибиотиками, она уже не смертельна, хотя и продолжает оставаться серьезной опасностью. В стране, располагающей достаточными медицинскими кадрами, смертность от чумы была бы незначительной. Но здесь из-за отсутствия в большинстве деревень врачей и даже среднего медицинского персонала, а также вследствие плохого состояния дорог, затрудняющего своевременное прибытие санитарных бригад к месту эпидемии, болезнь представляет собой значительную силу. Поэтому важно защитить людей от заражения чумой. Для этого существуют три способа: уничтожение домашних грызунов, применение средств борьбы с блохами и прививки.
Несоблюдение гигиенических правил, а также плохое состояние жилищ способствуют тому, что в деревнях заводятся крысы. Культурный уровень населения в деревнях еще очень низок. Люди не умеют бороться с крысами при помощи ядов и мышеловок. Что же касается прививок, то они должны проводиться систематически, так как иммунитет сохраняется только' в течение нескольких месяцев. Остаются химические средства истребления насекомых. Обращение с ними несложно, и, не отказываясь от других форм борьбы, санитарная служба Индии в настоящее время использует главным образом ДДТ. Параллельно она совместно с органами, занимающимися внедрением коллективного землепользования, старается привить жителям деревень навыки гигиены. Самым действенным средством борьбы с чумой является общий прогресс.
Мы покидаем деревню. Машина долго едет вдоль канала. День стоит ясный, воздух почти холодный. Желтые поля безжизненны, молчаливы. Все так обычно, и трудно поверить, что здесь притаилась чума. Останавливаемся в одной из деревень. Жители заметили нас издали. Некоторые столпились у колодца. Они приветствуют нас и подходят ближе. У них покорный, почти виноватый вид. У четверых в руках глиняные горшки. Мы заглядываем: в горшках дохлые крысы. Одна из крыс еще не издохла. Я замечаю, что у нее посинели лапки. Врач подсчитывает число дохлых крыс, найденных в деревне за последние дни. Пока особенно беспокоиться нечего, но, может быть, придется готовиться к проведению прививок. А сейчас врачи набирают пригоршнями ДДТ и раздают всем без исключения.
Люди, держащие горшки, стоят перед нами не двигаясь. Похоже, что они не очень встревожены. Они находятся в состоянии оцепенения, которое поддерживается в них от рождения несправедливостями жизни. Я вглядываюсь в худые, обросшие лица под небрежно намотанными, некогда белыми, а теперь серыми и обтрепанными тюрбанами. У людей мягкий, усталый взгляд, утомленный избытком света и жестокостью жизни. Эта нищета, эта усталость, эта покорность делают людей еще более беззащитными перед чумой.
Несмотря на нехватку врачей, недостаток средств, трудности сообщения, вспышки болезни могут быть значительно ослаблены. Если даже здесь и разразится эпидемия, на этот раз никто не умрет от чумы, или почти никто. Но угроза остается, люди по-прежнему будут считать дохлых крыс.
Мы входим в один из домов. Женщина с черной накидкой на голове скрывается в соседней комнате. Нас принимает мужчина, на первый взгляд довольно пожилой. Это староста деревни. Я спрашиваю, сколько ему лет. Оказывается — всего сорок три года. Боится ли он чумы? При этом вопросе мужчина отводит взгляд в сторону, изображает на лице подобие улыбки и неопределенно разводит руками:
— Когда-нибудь надо и умереть.
В этих местах привыкли к мысли о неизбежности смерти. Около двух лет назад в деревне умерли от чумы семь человек, в том числе и ребенок старосты. Сколько у него детей?
— Было десять. Теперь остался только один. Мальчик. Ему семь лет.
Жизнь, омраченная печалью… Если бы мы расспросили остальных жителей деревни, узнали бы то же самое, другими были бы только цифры. Слишком много рождений, слишком много смертей… Бессмысленная игра человеческими жизнями, которая со временем притупляет ту боль, что гложет сердца оставшихся в живых. Индия должна вернуть полноту измельчавшей реке человеческих жизней, воды которой понапрасну уходят в землю.
Но сейчас мы говорим о чуме. Стоит оздоровить деревни, улучшить условия жизни — и чума исчезнет. Политика введения общинного землепользования предусматривает, в частности, обработку невозделываемых земель вокруг деревень. Гатера, источник инфекции, живет в высоких сорняках. Достаточно сжечь сорняки, а затем обработать почву, чтобы уничтожить грызуна. Одновременно увеличилась бы посевная площадь.
Мы выезжаем из Лакхнау ночью. Над городом возвышаются минареты мечетей. Внизу течет река. Здесь она довольно широкая. На берегах стоят землечерпалки. Это Ганг, но пока еще не Ганг священных городов, которые ступенями спускаются к воде и озаряют ее отблесками погребальных костров. Волны реки не несут еще пепла и цветочных гирлянд. Здесь Ганг — божество, оглушенное ржавым скрипом землечерпалок.
Тут владычествует другой бог: большая часть города — мусульманская. Иногда я склоняюсь к мысли, что разговоры о религиозности Индии сильно преувеличены. Мне думается, что кое-кому, вероятно, было удобно приписывать отсталость, в которой держали народ Индии, его фанатизму; по-видимому, для некоторых представляло большой интерес сохранять в одной части света экзотическую страну, открывавшую обширные возможности для разного рода авантюр.
Жизненные преобразования и подъем духа, свидетелем которых я являюсь, позволяют уже теперь не принимать в расчет религиозную Индию. Покидая Лакхнау, я не могу не видеть огней, освещающих город. За нашими машинами следует грузовик. В нею погрузили кинопередвижку, небольшой движок и фильмы. При свете луны мы останавливаемся на обочине разбитой дороги напротив тихой белой деревушки. Небо очистилось от туч. В домах светятся слабые огоньки. Некоторые жители стоят у порога своих жилищ.
Это Индия на пороге сна, в тот момент, когда человек бросает взгляд на плывущие по черному небу облака и равнодушно одобряет и дождь, и ветер, и грозу. Мы вносим в эту жизнь беспокойство. На большой улице деревни устанавливают кинопередвижку. Приглашают старосту. Затем собираются жители. Они усаживаются рядком на корточках перед экраном.
Изображение на экране дрожит, я не могу понять ни одного кадра. В фильме показывается жизнь довольно зажиточной индийской семьи, в которой появился ребенок. Сцены плохо согласуются между собой — должно быть, в фильме сделаны купюры. Я хотел было задать вопрос своим спутникам, но обнаруживаю, что они оставили меня одного в толпе жителей деревни. Я догадываюсь, что назначение этого примитивного, бессвязного фильма только в том, чтобы привлечь зрителей. Теперь на экране Неру. Похоже, что мы все же подошли к своей теме.
Демонстрация фильмов закончена. Она вывела людей из сонного состояния. Зрители принимаются болтать между собой. Молодой индиец, приехавший вместе со мной, становится перед микрофоном и начинает говорить. Его слушают. Кто-то переводит мне его речь. Жителей обвиняют в том, что в их деревне грязно. Вода здесь застаивается, повсюду мириады мух. Молодой оратор кричит чересчур громко. Среди слушателей поднимается ропот, но староста призывает их к тишине, и все вновь умолкают.
Покончив с упреками, приезжий предлагает жите\ям план работ. Прежде всего следует замостить главную улицу булыжником и вырыть канавы. Этим надо заниматься после работы в поле. Предложение ставится на голосование. Сначала присутствующие колеблются, потом все мужчины кричат: «да, да!»
Несколько освоившись, молодой человек продолжает свои объяснения. Мой переводчик куда-то исчез. Я смотрю в темноту. Неожиданно для меня оратор возглашает:
— Jai Hind! Да здравствует Индия!
Все присутствующие вскакивают и подхватывают этот лозунг. На белых стенах шевелятся тени. Залитая лунным светом деревня кричит. Здравицы сменяются песней. Я тихонько отхожу и сажусь под чьим-то окном. Ко мне оборачивается мужчина, одетый почти в лохмотья. Тронув меня за плечо, он говорит что-то по-английски. Мне удается понять смысл его слов: он просит меня встать — ведь люди поют государственный гимн Индии. Послушно поднимаюсь. Человек присоединяется к хору. Я стою рядом с ним.
Поделиться книгой: