Рукопись, найденная в ванне. Высокий замок. Маска.

— Не-е-ет!!

— Считать!! — завизжали все.

Приглушенным хором, бормоча, мы считали приступы икоты:

— Одиннадцать… двенадцать… тринадцать…

— Изменник! — прошипел в промежутке крематор.

Толстяк синел, принимая все более темные оттенки. На лысине крупными горошинами проступал пот — казалось, что страх, от которого он весь дрожал, выжимает его череп, словно лимон.

— Тринадцать… четырнадцать… пятнадцать…

Замерев, я ждал, не чувствуя собственных пальцев, сдавленных страшным усилием. Толстяк со стоном сунул кулак в рот, но икота, подавленная и потому еще более громкая, отшвырнула его на спинку стула.

— Шест…

Толстяк затрясся, закашлялся и добрую минуту не дышал. Потом его набрякшие веки поднялись, и на складчатом лице разлилась умиротворенность.

— Спасибо… — прошептал он, — спасибо…

И снова мы как ни в чем не бывало вернулись к столу. Я был пьян н знал об этом, но пьян был иначе, чем прежде. Движения стали свободнее, говорить я тоже мог без особого труда, настороженная, притаившаяся часть моего сознания куда-то исчеяа — а я отнесся к ее исчезновению с беспечным самозабвением.

Я не успел оглянуться, как Барран втянул меня в диспут о Здании и его зданчатости. Сперва он спел мне песенку:

— Смысл Зданья — в Антизданье, Антизданья — в Зданье! Аминь!

Потом рассказал парочку анекдотов из области содо-мис-тики и гоморрологии. Я уже не обращал внимания на тарелку, которую издалека тыкал мне в глаза крематор.

— Знаю! — разудало закричал я. — Сервиз! Понимаю, подставка! Понимаю, ну и что? Что мне кто сделает? Профессор — свой в доску! А я — вольная птица!

— Птаха ты моя внештатная… — вторил мне басом худой, и хлопал по колену, и улыбался умильно, левой щекой, расспрашивая о моих шпионских успехах, о том, как я чувствую себя в Здании. Я принялся рассказывать о том и о сем.

— Ну, ну, и что было дальше, ну? — любопытствовал он.

Я уже выкладывал ему все, по секрету от прочих — в них я еще не был совершенно уверен. О проповеднике Барран сказал по-французски: abb# provocateur[24], а историю златоокого старичка прокомментировал лаконично:

— Да, неверную позицию он занял в гробу, ошибочную. Поделом ему!

Семприак в конце концов отошел от стола и о чем-то словно бы совещался с толстяком, который поливал лысину из стакана.

— Сговариваются… — показал я на них глазами Баррану.

— Глупости! — отмахнулся он. — Ну, а потом что? Что тебе доктор сказал?

Он внимательно выслушал меня до конца, перевел дух, торжественно пожал мою свешенную правую руку и сказал:

— Горюешь, а? Не надо, брось, ради Бога! Погляди на меня: пьяный вдрызг. Пья… не… нький!! Протрезвевши — дело другое, но теперь нет у меня от тебя секретов. Я твой, ты мой! Знаешь с кем ты имеешь дело? Не знаешь!

— Ты уже говорил. Преподаешь…

— Ба, это только так… в свободные минуты. Я прикомандирован к трансцендентным делам. Не из-за отсутствия скромности, но из любви к истине говорю тебе: lа maison — c’est moi[25]. Теперь следи внимательно. Триплет, квадруплет, квинтуплет — это все чепуха, глупости. Ребячество. Ребенок рыбы, фарш с лучком. Дежурный соус, одним словом. Есть Здание, верно? И есть Антиздание. Оба повидавшие виды. Века уже так!! И все — понимаешь? — перевербованное. Здание — целиком — состоит из вражеских агентов, а все Антиздание — из наших!!

— Это шутка? — попытался я приуменьшить ошеломительность его нашептываний.

— Не прикидывайся идиотом! Однако же, обрати внимание, хотя кругом, на всех стульях, заагентурились и позаменялись, и эти только прикидываются нашими, а те — теми, существо дела от этого не меняется вовсе!!

— То есть как?

— А так, что Здание по-прежнему стоит и держится неколебимо благодаря сухожилиям своей структуры! Перевербовка шла годами, агент за агентом, так что форма осталась совершенно нетронутой! Все те же звания, назначения, премии за разоблачение, все те же приказы, уставы, законы об охране служебной тайны — нарастали они веками, а столоначальствование, кабинетохождение и бумаговращение такими печатями ограждены, такая кругом подписандия и бюрокрандия, что верность Зданию перешла в структуру его, в его скелет, из кости в кость; вот и выходит, что шпионская честь, и «за родину», и «ради сохраненья основ», и «не щадя сил», и «бдительность», хотя и полые совершенно внутри, — по-прежнему действуют!!

— Не может быть… — Я весь дрожал.

— Может, мой милый, может… Смотри: при внедрении, подкупе, вербовке главное — полная секретность, чтобы внедренного агента не засыпать, не выдать, так что о каждом агенте оттуда, который работает здесь, там знает только один сотрудник; и то же у нас; поэтому, не зная ничего достоверного о своих подчиненных и начальниках, каждый на своем месте должен стараться вовсю, отдавать приказы, и выполнять, и ведомости составлять, и происки вражьи выслеживать, преследовать, пресекать и до корней выжигать; так и действуют они сообща на благо Здания… и, хотя при этом выкрадывают, копируют, переснимают и переписывают, что только можно, делу это ничуть не вредит, ведь все, что посылается туда, в Антиздание, попадает в руки наших людей…

— И наоборот? — прошептал я, пораженный этой гигантской картиной.

— И наоборот, увы, тоже. Ты, брат, смекалист!!

— Как же так, а эти… перестрелки, битвы? Эти… разоблачения? — спрашивал я, уставившись в черные, блестящие зрачки длинного, скривившегося лица, теперь уже угрюмого, хотя в левом уголке рта дергалось что-то утаиваемое. Я не обращал на это внимания.

— Ну да, провалы бывают. Разоблачения? Что ж, надо себя выказывать, есть нормативы, планы, я говорил тебе о триплетах, помнишь? Однако же в Здании все идет заведенным порядком, в том числе вербовка агентов и резидентская деятельность, прекратить ее нельзя, а провалы случаются, когда тот, кто делает вид, будто делает вид, перевербован на один лишний шаг, — скажем, дублет разоблачает триплета или квадруплета; трудности, к сожалению, растут, потому что попадаются уже шестерочники и даже, говорят, семикраты из наиболее рьяных…

— А тот бледный шпион, что он делает?

— Не знаю, не знаю, должно быть, вольный стрелок, такой, знаешь ли, занафталиненный господин, шпик в годах, либерал, любитель анахронизмов — из тех, что на свой страх и риск мечтают перехватить некий единственный, наисекретнейший, наиважнейший Документ… Это все пустые фантазии — только коллективно можно что-нибудь сделать, и он об этом прекрасно знает, потому и психует…

— А мне что делать?

— Прежде всего — к чему-то примкнуть. Упаси Бог от эскапизма какого-нибудь. «Ничтожному опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков мохучих недругов», понял? — продекламировал он.

Крематор снова показал на тарелку. Я нетерпеливо от него отмахнулся.

— Но конкретно?

— Ну, надо бы малость засыпаться, погореть, пару секретиков цапнуть, шахмат, тут-то ты и получишь настоящую цену…

— Ты думаешь? Погоди… одного я никак не пойму… Как ты можешь все это знать, если кругом такая секретность и никто ничего не знает? Да оставьте же вы меня в покое! — оттолкнул я руку крематора, который подошел ко мне. — Знаю, знаю, сервиз, подставка, пожалуйста, не мешайте! Откуда ты-то об этом знаешь?

— О чем «об этом»?

— Ну как же, ты мне только что говорил…

— Я ничего такого не говорил.

— Как это? Что обе разведки друг дружку выпотрошили и вовнутрь запихнули отступников, что кругом сплошные предатели, что Здание обменялось кадрами с Антиздакием и теперь, предавая, всего лишь предаешь предательство. Я хочу понять, откуда можно об этом узнать?

— Откуда? — переспросил он, стряхивая какую-то крошку с колен. — Понятия не имею.

— То есть как это… а ты?

— Что за «ты»?! — Он смерил меня взглядом. Мы уже перешли на повышенный тон. Сделалось тихо. Удивительно тихо.

— Ну… вы…

— Что я?! — рявкнул он.

— Откуда… откуда вам об этом известно?

— Мне? — сказал он, отвратительно кривясь. — Мне ничего не известно…

— Но ведь… — начал я, бледнея, но слово замерло у меня на губах. Лежавший у стены — он перестал храпеть еще раньше, но лишь теперь это допито до моего сознания — открыл глаза и проговорил:

— Чудненько, чудненько…

Он встал, потянулся затекшими членами, сбросил пижаму, поправил пояс, обтянул на себе мундир, подошел к нам и остановился в двух шагах от стола.

— Готовы ли вы показать, что присутствующий здесь штатный сотрудник Барран, он же профессор десемантизации, он же Статист, он же Плаудертон, произносил ложные и клеветнические измышления о Здании, тем самым косвенно склоняя вас к тягчайшей измене, антисубординации, деагентуризации, расшпиониванию и распровокатированыо, а равно сделал вас сообщником своих клеветнических поползновений, происков и фальсификаций?

Я переводил глаза от одного к другому. Толстяк поглаживал свою белую шею. Барран, втянув голову в плечи, глянул в мою сторону побелевшими глазами. Только крематор сидел, повернувшись к нам спиной, склонившись над тарелкой, вглядываясь в нее, словно не желая принимать к сведению того, что случилось.

— Именем Здания предлагаю вам помочь следствию! — сурово произнес офицер. — Что вам известно об измене присутствующего здесь Баррана?

Я слабо покачал головой. Офицер сделал шаг вперед, наклонился надо мной, словно потеряв равновесие, и еле слышно шепнул:

— Дурачок! В этом и состоит твоя Миссия… Вы хотели что-то сказать? Слушаю! — отчеканил он прежним голосом, отступая к столу.

Я в последний раз посмотрел на остальных. Они отвели глаза. Барран дрожал.

— Да! — прохрипел я.

— Что «да»?

— Он говорил, но так, вообще…

— Склонял к измене?

— Нет! Не склонял! Клянусь! — застонал Барран.

— Молчать! Продолжайте!

— Он говорил что-то в том смысле, что мне надо бы избавиться от излишней щепетильности…

— Я спрашиваю, склонял ли он вас к измене?

— В каком-то смысле — возможно… но…

— Отвечайте ясно: склонял или не склонял? Да или нет?!

— Да… — прошептал я, и после секунды мертвой тишины разразился ураганный хохот. Апоплектик, держась за живот, подпрыгивал вместе со стулом, Барран гоготал, а офицер-аспирант, тряся приподнятыми в приступе смеха плечами, кричал, захлебываясь от радости:

— Освинячился! Свинтус! Предал! Продал!

— Свинтус, свинтус, драный фикус!! — затянули они нараспев, но им мешали все новые и новые приступы смеха.

Барран успокоился первым. Торжествуя, он скрестил на груди руки и поджал губы. Один лишь крематор все это время сохранял спокойствие, наблюдая за происходящим с еле заметной, приклеенной ко рту, иронической усмешкой.

— Довольно! Довольно!! — взял наконец слово Барран. — Нам пора, коллеги!

Они начали вставать. Толстяк отстегивал обвисшую, такую подозрительно белую шею, молодой офицер с видом человека, утомившегося после тяжелой работы, шумно, полоскал рот минеральной водой — они даже не смотрели в мою сторону, как будто я перестал существовать. Губы у меня дрожали, я открывал и закрывал рот, не находя слов. Барран взял из угла свой портфель с термосом и костюм, перебросил его через плечо и вышел широким, напряженным шагом, взяв апоплектика под руку. Я видел, как они, преувеличенно вежливые, еще переминались у двери, уступая друг другу дорогу.

Задержавшийся на минуту крематор, проходя мимо меня, красноречивым и гневным жестом показал на оставленную у края стола тарелку, словно бы говоря: «Я же давал знаки! Предупреждал! Ты сам виноват!»

Я остался с черноволосым офицером. Собственно, и он уже хотел уходить, но я медленно поднялся со стула и загородил ему дорогу. Он застыл под напором моего взгляда.

— Что это было? — Я схватил его за плечо. — Развлечение? Демонстрация? Как вы могли?!

— Ну, знаете… — возмутился он, освобождая руку. Он посмотрел мне в глаза и, отведя взгляд, словно бы в некотором смущении, доварил: — Это была «Луковица».

— Что?!

— Ну… так называется метод, который мы применили… научная методика не перестает быть точной, даже если она используется для шутки…

— Для шутки? Так это была шутка?!

— Вы… вы очень недоброжелательны… мне тоже было не слишком приятно лежать и храпеть так долго. Что поделаешь — служба, — нескладно защищался он.

— Да скажите же вы мне наконец ясно, что все это значило?!

— Ах, Боже мой… нельзя же вот так, попросту… в известном смысле… конечно… шутка, невинная шутка, для вас, разумеется, без каких-либо последствий, — возможно, профессор хотел незаметно проверить реакцию…

— Мою?!

— Да нет же! Господина Семприака… простите… ей-богу простите… пожалуйста, не задерживайте меня. Во всяком случае, уверяю вас — это пустяк… совершенный пустяк…

Не глядя на меня, он шаркнул ногой, как школяр, и вышел, вернее, выбежал, на ходу стукнув пальцем в шкаф, стоявший неподалеку от двери.

Я остался один, среди отодвинутых, брошенных стульев, у стола, являвшего собой отвратительное, тошнотворное зрелище: огрызки, грязные тарелки, винные пятна на скатерти. В тишине послышался мягкий стук. Я окинул глазами комнату — пусто. Стук не прекращался, упорный и монотонный. Я прислушался. Он доносился из угла. Я медленно пошел туда. Один, два, три, четыре удара, как будто кто-то пальцем обстукивал дерево. Шкаф!

Ключ торчал в замке. Я повернул его. Дверцы, без моей помощи! медленно растворились. Внутри сидел, сложившись чуть ли не вдвое, отец Орфини, в сутане, наброшенной на мундир, не до конца застегнутой снизу, со стопкой исписанной бумаги на коленях. Он не смотрел на меня, продолжая писать. Поставив точку, высунул ноги наружу, поднялся с табуретки, которая стояла на дне шкафа, и вышел оттуда, серьезный и бледный. 

 XII

— Подпишите. — Он положил бумагу на стол.

— Что это?

Я все еще стоял в позе, выражавшей удивление, прижав руки к груди, будто защищаясь от чего-то. Бумаги лежали на грязной скатерти, рядом с одной-единственной чистой тарелкой, оставленной крематором.