«Это мое тело… и я могу делать с ним что хочу» [Психоаналитический взгляд на диссоциацию и инсценировки тела]

Четвертое интервью

Отец спросил ее о весе. Она разозлилась: «Будто другие люди ставят передо мной какие-то цели!» В прошлом году она гораздо больше перечила, возражала на вопросы вроде «Как дела?». (Мне пришла в голову строчка из хорала «Иисус, радость моя»: «Вопреки древнему змею…».) Долгое молчание. Я говорю, что все сказанное до этого должно было выйти наружу. «Что же вы думаете?» Я отвечаю, что все, похоже, в порядке, за исключением ее веса, как будто бедное тело очень нагружено и отчаянно сражается. Она возражает, не имею ли я в виду, что из нерегулярного питания по причине ее лихорадочной учебы сложилась дурная привычка. («Самоубийство как дурная привычка», — думаю я, но ничего не говорю.)

Пятое интервью

Это была прекрасная неделя: она себя немного побаловала, ходила одна по магазинам и встречалась с хорошей подругой в кафе. В выходные она была у родителей, их не было дома, она лежала в горячей ванне и получала удовольствие. Я спросил: «Все было хорошо, потому что симптом себя не проявлял?» Нет, конечно, иногда он возвращался, были и плохие моменты. Она может есть, когда голодна. Но в остальное время не может есть и злится на себя, потому что ничего не может поделать, хотя хочет достичь своей цели. На следующей неделе у нее было персональное собеседование. Она не боялась, единственной проблемой могла стать ее худоба, а в остальном ничего плохого не могло случиться: она многое умеет и многое знает. (Я думаю, что это будто два человека: высшая степень напряжения и неспособность выносить нагрузку, которую должно брать на себя тело).

Началась комбинированная индивидуальная и групповая терапия. Нижеследующий текст основан на заметках из индивидуальных сессий.

20 февраля 2008

С недавнего времени она работает в головном офисе концерна и там «делает себя незаменимой», ей это все постоянно повторяют. Везде слышно ее имя, ей говорят, что она даже слишком хороша.

12 марта 2008

Ей приснился сон: она дома и говорит с родителями о еде. Мать сидит за столом и собирается закурить. Натали в ужасе и очень возмущена, гнев нарастает, и она кричит на мать, чтобы та хотя бы вышла на балкон, как отец, когда он курит. В конце концов она рыдает на лестнице и бросается в мать столовыми приборами с криком: «Ты меня обманула, ты меня обманула!». Отец молча сидит рядом. (Я думаю о том, что это она меня обманула, пообещала набрать вес и обнадежила, что все пойдет так и дальше, если она получит место в терапии. Но за два месяца она совсем не поправилась.) На выходных она была у родителей, хотела испечь пирог для прощальной вечеринки в отделе, из которого она уходит, но в итоге испекла его у себя дома. Потом позвонила мать и спросила, не хочет ли Натали сходить в кино. Она отказалась. Потом мать снова позвонила и спросила, не хочет ли она зайти, если все равно не идет в кино. Каждый день мать выходит на связь с тем, чтобы «снова ее захватить».

Натали купила путевку на Майорку на четыре дня, «совсем одна с книгами». Она получила хороший аттестат. Но из-за ее расстройства родители за нее беспокоятся, они не спят по ночам и бросили ей это в лицо. Много лет назад отец провел пару недель в психосоматической клинике из-за эмоционального выгорания. Натали беспокоится за отца, потому что он, возможно, снова должен будет лечь в клинику, если и дальше будет так волноваться за нее. Забота связывает их. «Возможно, я так часто к ним езжу, чтобы снять с них заботы, чтобы мы вместе могли провести хороший день», — говорит она.

В контрпереносе я чувствую что-то похожее: я озабочен, не нужно ли ей лечь в клинику.

Она говорит, что ее тело тоже «выгорело».

Я думаю, что тело двойственно: оно помогает отграничиться от родителей, но и связывает с ними посредством заботы.

Я спрашиваю, как прошла групповая сессия в понедельник. Она говорит: «Интересно». Кто-то сказал, что еще одна девушка с расстройством пищевого поведения — это уже слишком, такой груз. По крайней мере, у них нет сочувствия, груз — это тоже забота.

Я думаю, что соматический симптом двойствен: «Я не хочу есть» — значит «Я не хочу матери». В то же время: «Позаботьтесь обо мне». Но забота из-за симптома легитимизирует присутствие матери, позволяет ей вступать в контакт. Это напоминает мать Беатуса Клаассена[30], которая звонила ему каждое воскресенье и спрашивала о его колите.

Я спросил, не собиралась ли она набрать вес. Признавая свою вину, она сказала, что в январе это еще работало, но потом нет.

14 мая 2008

На работе ее попросили пройти тест на аллергию. Дерматолог осматривал ее полностью. Когда он увидел ее тело, он ничего не стал записывать и только спросил, проходит ли она лечение. Она полностью осознает, как невелика дистанция между ее весом и смертью.

У меня возникает чувство, что на меня сваливается ответственность, которую не хочет брать на себя врач.

С ней уже заговорили на вокзале, потому что она, очевидно, выглядит как героиновая наркоманка: «Нужно чего?». Очевидно, наркотиков. Бывшая девушка ее брата всучила ей книгу Хильды Брух «Золотая клетка. Загадка анорексии».

Очевидно, я не хочу брать на себя всю ответственность и хотел бы передать ее семейному врачу, поэтому я спрашиваю: «Вы уже ходили к семейному врачу?»

Полтора года назад она сказала ему, что потеряла вес, и он посоветовал обследовать щитовидную железу и списал все на стресс. И тут возникает упрек: семейный врач не принял ее всерьез, хотя должен был забеспокоиться: молодая девушка и такая потеря веса!

Я перехожу к наступлению, потому что не хочу, чтобы однажды меня винили так же, как семейного врача. Я спрашиваю ее, сколько она весит и контролирует ли вес. Она отвечает, что дома нет весов. Иногда она взвешивается у родителей, но хочет оставить это при себе.

Я реагирую на ее возражение мыслями о стационарном лечении.

Я спрашиваю ее, может ли она прервать образование. Нет, она уже работает по-настоящему как заместитель начальника отдела (!), хотя еще учится. Она хочет сдать выпускные экзамены на год раньше из-за хороших результатов. Я молча даю ей брошюру клиники, специализирующейся на расстройствах пищевого поведения и делаю для нее копию, чтобы она изучила условия приема.

21 мая 2008

Она начинает с того, что безгранично разочарована во мне, потому что я не верю, что она сама справится со своей пищевой проблемой без клиники и сможет выжить. Она думала, что я другой, что я на ее стороне, а теперь это! Это будто нарушение обещания вынести все с ней вместе — теперь я даю ей упасть! (Я думаю, что она получила место в терапии несмотря ни на что — ее вес был таким низким, что ее могли бы не принять даже в психосоматическую клинику — только благодаря обещанию набрать вес, которое она не может сдержать, но ничего не говорю.) Она говорит, что ни в коем случае не ляжет в клинику, лучше уж бросит терапию!

4 июня 2008

Ни она, ни я не возвращались больше к теме клиники. Ей нужно было получить направление на психотерапию, чтобы страховка покрыла стоимость, и, к большому облегчению, прагматичный семейный врач предложила выписывать ей это направление каждые три месяца во время контрольного осмотра. Из характеристики, данной врачом, я узнаю ее экстремально низкую массу тела, и эта характеристика должна сопровождаться моей заявкой для страховой компании, которую одобрит понимающий эксперт, хотя все участники — и семейный доктор, и я, и эксперт — имеют все основания, чтобы настаивать на стационарном лечении.

Она переехала из съемной комнаты в собственную маленькую квартиру, все сложилось прекрасным образом, но родители еще ничего об этом не знают. Она триумфально улыбается. Возможно, она сообщит новости брату, чтобы он передал их родителям. Ее дела идут отлично. По ее словам, не в порядке только то, что я вижу, когда смотрю на нее. Я отвечаю, что она расщепляет, думая, что все плохое содержится в ее теле, и то, похоже, только когда я это вижу.

С одной стороны, она делает из своего тела идола, ассоциируя его с «антиматеринской» частью себя, с другой — когда она видит на улице женщин с нормальными пропорциями, она думает: «О, отличная фигура…»

11 июня 2008

Ей приснился сон о том, что она сидит рядом с матерью в машине. Мать за рулем, на трассе, оба брата на заднем сидении. Мать на верном пути: она приближается к въезду на трассу. «Осторожно!» — кричит она матери. Вокруг какой-то хаос, и дальше на пути случилась авария.

Она не может доверять матери, должна контролировать ее, защищать братьев. Отец не появляется.

В воскресенье она ходила в кафе и хотела побаловать себя куском пирога. Булочник, или же просто продавец, сказал ей: «Возьми себе два кусочка, девушка, нагуляй тело немножко». От него она могла это принять, она взяла два куска и съела их «среди нормальных людей». Булочник был как старший брат, «если бы он был женщиной, я бы это не приняла». Она выросла вместе со своим кровным братом. У него была девушка, тоже анорексичка, и он за нее постоянно беспокоился. Она рассказала о переезде своему сводному брату, а матери нет. Сводный брат родился вне брака, в результате «несчастного случая» (который есть и во сне!). Ее «просветили» насчет его существования, когда ей было девять. Ее родной брат всегда был очень громким и трудным ребенком, а сама пациентка была послушной и постоянно раздражала брата, поскольку меньше злила родителей. Мать все время закатывала сцены беспомощности и никак не могла поладить с братом.

По крайней мере, брат, пусть и не слишком удачно, смог отграничиться от матери, в отличие от пациентки.

Я спрашиваю, не бунтовала ли она никогда против родителей. Нет, она оставалась «приспособленной», по словам матери, у нее не было подросткового возраста. «Единственное»: у нее плохо шли дела с математикой, и она отказывалась от репетитора. Однажды из школы пришло письмо о неуспеваемости, и для матери это стало катастрофой. В 15 она все еще оставалась послушной, но в ее комнате царил хаос. Тут она незамедлительно сообщает: «Всю жизнь возилась с ногтями».

Похоже, эта «вредная привычка» — признак непослушания.

Я задаю уточняющий вопрос. Да, она ковыряла кожу вокруг ногтей, чтобы откусывать кусочки кожи, иногда сильно, до крови. Если ребенком ей случалось пораниться, она просто вставала и шла дальше, никогда не плакала. Она всегда была «лесным ребенком», все время где-то бродила в резиновых сапогах, «не была девочкой». Ей пришлось рано стать храброй, потому что в детском саду, куда она ходила, ее мать работала воспитательницей, хоть и в другой группе. Так что она не могла пойти к матери, если ее что-то беспокоило.

13 августа 2008

«У меня такое чувство, что в детстве я должна была стать отражением матери, разделять ее интересы и хобби. Я этого совсем не замечала, потому что это все были замечательные вещи, я все делала с ней, хотя вообще-то больше походила на отца, но это я заметила гораздо позже, уже после подросткового возраста». За день до этого она неохотно поехала к родителям что-то забрать, хотя это можно было бы и отправить ей. Когда она вышла из своей квартиры, она разозлилась на себя за чувство, что она вынуждена ехать к родителям. Она села в автобус, злясь на себя, перед дверью родителей она все еще злилась. Она позвонила в звонок. Мать: «О, какой сюрприз! Теперь не надо тебе звонить. Хотела спросить, сходишь ли ты завтра с нами что-нибудь съесть».

Есть, все время есть!

На следующий день у родителей была серебряная свадьба. Она сказала матери, что не хочет притворяться на глазах у друзей и знакомых, будто все нормально. Каждый кусочек, который она там съест, ей придется потом «сэкономить», не съесть в другой раз. Я говорю: «Конечно, вы сэкономите потом гораздо больше, из чувства мести и злости».

Похоже, мать использует расстройство дочери, чтобы укрепить свою власть: с матерью все в порядке, у нее нормальный вес, а с дочерью нет, она весит слишком мало. Мать знает, что нужно дочери, дочь плохая, когда она отказывается от этого средства, от пищи. Поэтому мать не говорит: «Придешь завтра на серебряную свадьбу?» Она говорит: «Пойдешь с нами поесть?»

Тут она вспоминает, что в центре города с ней заговорил пожилой мужчина: «Девушка, приглашаю вас поесть!». Нет, это не то, что она подумала, ему больше ничего от нее не надо, его жена умерла два года назад… Он работал в муниципальной службе, сейчас на пенсии, у него скидка в ресторане у ратуши. Она с улыбкой ответила, что это не в ее стиле, ходить куда-то с незнакомцами, но потом все же пошла. Это был обмен: он дал ей еду, она ему — приятную беседу. Однажды с ней заговорила незнакомая женщина: «Вам нужно есть, иначе вы умрете!». Я думаю о ведьме из сказки «Гензель и Гретель», которая откармливала Гензеля в заточении («Вам нужно есть!»), чтобы он умер, сожранный ей. Я говорю ей об этом и дифференцирую: когда с ней заговаривают мужчины, у нее остается ощущение выбора, если она откажется, мужчины не разозлятся, именно поэтому она может принять предложение. А женщины навязываются, потому что для них это выгодно, они чувствуют себя хорошими матерями, которые спасают ребенка. Если она откажет им, они обидятся. Да, мать предложила ей кофе, и она выпила черный, хотя сейчас все время пьет кофе с молоком и сахаром. Отец не выдержал, что мать все время пытается ее переубедить, и сказал: «Я выйду на балкон покурить».

К сожалению, отец не выполнил свою триангулирующую функцию, когда дочь втайне надеялась, что он остановит мать и ее интрузивный поток слов.

Она спрашивает себя, не стоит ли ей пригласить в кафе отца, без матери, но не хочет вбивать клинья между родителями, особенно если скажет отцу, что отношения с матерью у нее не очень. Я говорю ей, что она явно хотела бы, чтобы отец сам к этому пришел и пригласил ее.

20 августа 2008

Во время терапевтических каникул она была у родителей и мать всучила ей банку домашнего варенья. Она не смогла отказаться. Она взяла варенье домой, но при первой возможности подарила подруге. Потом она снова была у родителей, когда их не было дома. В такие моменты она чувствует себя очень хорошо, так сказать хозяйкой дома. Она тайком пробралась в подвал и украла банку варенья!

Хотя это все то же варенье, приготовленное матерью, для нее огромная разница, предлагает ли его мать или она берет его самостоятельно.

Она не подарила эту банку, а поставила к себе в холодильник и время от времени смотрит на нее.

Я думаю о «прахе моей матери». Во многих странах люди забирают урну с прахом умершего и ставят ее на каминную полку, где она порой стоит годами, пока дело дойдет до погребения.

3 сентября 2008

Она приносит в терапию сон: ее родители пришли на терапевтическую группу, в первый раз, но при этом все в порядке. Это нормально и всеми спокойно воспринимается. Но не для нее самой. Группа проходит в каком-то спортзале, похожем на пустой холодный бассейн. Сессия заканчивается, и отец говорит, что еще не может поехать домой, потому что пообещал ей, что она сможет поехать на его машине, даже если пока неясно, когда она поедет. Таким образом отец «привлек ее на свою сторону», в то время как мать молча поехала домой на своей машине. Во сне она опять оказалась наедине с отцом. Теперь она повсюду видит на улице отцовскую машину, такую же модель автомобиля. Его манера водить — образец для нее, с ним она чувствует себя в безопасности. Она думает о другом сне: с матерью в машине, в хаосе, въезд на трассу, почти авария! Я говорю, что групповая терапия во сне по сути семейная: матери нужно наконец понять, что надо оставить ее в покое, отпустить поехать одной. Отец должен наконец открыть рот и исполнить свою триангулирующую функцию, защитить ее от матери и продемонстрировать дочери свое доверие. Она плачет и говорит: но во сне я не в безопасности. Я говорю, что жизнь в принципе ненадежна, и она отвечает: «И все равно нужно тронуться с места». Она вспоминает, как однажды ей приснилось, что отец умер. Это было во время его эмоционального выгорания.

Центральной темой терапии становится борьба за выстраивание границ и относительное освобождение от матери, с одной стороны, и борьба за признание со стороны отца — с другой. Последняя связана с желанием, чтобы отец дал матери отпор и подал ей пример того, как человек стоит на своем без тяжелых травм, связанных с возникающей в такие моменты агрессией. Натали чувствует себя независимой, она не осознает, насколько родители по-прежнему в эпицентре ее жизни (за исключением работы) и как часто она их навещает. Цель этих многочисленных посещений очевидна: она хочет проверить, как далеко она может зайти в желании отграничиться от матери, но в то же время она хочет наладить контакт с отцом. Иногда родителей нет дома, и тогда она наслаждается ролью хозяйки дома, возможностью делать все, что ей захочется, но это все еще родительский дом, которым ей нужно овладеть, а далеко не ее собственное королевство (хотя в реальности у нее теперь есть и своя квартира).

10 сентября 2008

«Папа мне звонил!» — сообщает она радостно. Он был не занят и спросил, не хочет ли она чем-нибудь вместе заняться. Мать отправилась на три дня во Францию, на Мозель, заняться собой, она делает это каждый год. Она пошла погулять с отцом, потом они отправились в кафе и очень мило поболтали. Она была возбуждена, словно на свидании, говорит она. И сам отец был приятно возбужден и сказал, как он рад, что он ей интересен. Он рассказал, как ходил в поход, и она ответила, что тоже хотела бы это сделать однажды. Отец ответил: «Я тебя как-нибудь возьму с собой!»

За этим последовал сон: она была с подругой на пляже. Они хотели пройтись по пляжу, но выбрали противоположные направления, и каждая настаивала на своем, они поссорились и порядком потрепали друг другу нервы. Потом на Натали напали собаки, а подруга этого даже не заметила. Затем она оказалась в комнате с множеством кроватей, которая была заперта, она не могла выйти и увидела в окно, как подруга беззаботно прогуливается по пляжу.

Когда ей было четыре, ее сбила с ног собака. Будто подруга во сне была ее матерью, которая совсем не понимает, что дочь в опасности. Ей страшно сказать подруге, что она ходит в терапию, потому что тогда она вторгнется в ее пространство и захочет узнать, по каким причинам она это делает и что происходит в терапии, мол, «давай, расскажи же!». Очевидно, что это — аналогия материнского вторжения, а терапия в настоящий момент является «областью отца», которую нужно защищать от интрузивной матери.

17 сентября 2008

Сон: она каталась с подругой на велосипедах по автотрассе. Натали понимала, что это довольно опасно. Дорога была к тому же довольно извилистой. Проехала «скорая» с мигалкой и Натали подумала, что мать снова учинила аварию. Они повернулись, чтобы посмотреть, куда едет «скорая», и, действительно, по вине матери случилась авария, но не такая уж страшная.

Она приносит еще один сон. Там были люди, с которыми она на самом деле вместе учится. Они были в ее квартире и казались ей совершенно чужими, но зашли они ненадолго. Она пошла в туалет и обнаружила там кролика, который укусил ее за голень. Потом кролик оказался в унитазе и чуть не утонул. Потом она сидела за столом с коллегами, они что-то ели. Среди них были двое, которые ей не нравились, и она не могла точно сказать почему. Но именно эти двое спасли кролика.

В реальной жизни на этой неделе у нее семинар в конференц-холле, и там ей придется тесно общаться с коллегами, в непривычном окружении. Она не очень хорошо себя чувствует по этому поводу. С самоиронией она говорит: «Надеюсь, там не будет кроликов!» (Я думаю, но не говорю ей: «Укушенная аистом»[31]; на конференции ее может поджидать опасность, исходящая от коллег.)

Она совсем не хочет работать, что для нее нетипично. Она вернула книгу в библиотеку на полторы недели позже срока и сама себя не узнает. Молчание. Я спрашиваю, что ей приходит в голову. На конференции она будет круглые сутки среди чужих людей. Ах да, она участвует в конкурсе «Лучший молодой руководитель», она одна из 30 лучших кандидатов со всей Германии. Она д умает о кролике, укусившем ее во сне, он представляется ей маленьким ребенком, подвернувшимся кому-то под ноги. Может быть, она боится недоброжелательного отношения со стороны коллег, хотя на самом деле это не недоброжелательность. Хотя сейчас идет серьезная конкуренция, у нее есть коллега-мужчина, и, если он выиграет конкурс, она не будет против. «Но если это будет девушка, я расстроюсь». Она гордится тем, что она одна представляет свою компанию на конференции. Но она боится, что этой осенью все будет так же, как в прошлом году… Я уточняю, что она имеет в виду. В прошлом году она съехала от родителей, но дела не пошли лучше (она имеет в виду анорексию), напротив, она только продолжила худеть. Я говорю, что в ее первом сне она все время возвращалась к матери. Тогда она думает о том, что уже однажды вернулась в родной город с учебы.

Она съехала от родителей, но симптомы ухудшились, они, очевидно, являются способом поддерживать связь с матерью, хотя и означают твердое «Нет!» в ее адрес, что помогает символически отграничиться от матери. Но опять-таки расстройство дает матери весомый повод проявлять заботу о дочери, т. е. ее успехи в учебе и работе сопровождаются страхом, что расстройство снова даст о себе знать. Если кролик во сне символизирует сексуальную опасность или даже, так сказать, материнскую, в любом случае, близость означает несвободу и внушает страх. Учеба, предстоящая конференция и хорошая успеваемость значат не только отдаление от матери, но и приближение к потенциальному объекту, который снова может оказаться слишком близким.

8 октября 2008

«Сложность в том, что папе исполняется 50, а мне страшно встретиться с мамой», — она думает о том, чтобы в качестве своеобразного подарка на день рождения отцу показать родителям свою квартиру. «Но я знаю, что он потом вернется домой». — «Как женатый любовник», — думаю я. «Я не хочу стать яблоком раздора для них двоих».

Это как: «Поднимешься ко мне?» А потом любовник должен вернуться к жене.

Очень осторожно я предлагаю ей эту ассоциацию, и она принимает ее. В конкурсе она заняла 16 место среди 22 000 участников: «Мне кажется, это хорошо, что у меня там возникло препятствие». Коллега, которого она знает и уже упоминала, занял третье место. После вручения наград она пошла с ним в ресторан и съела там целый стейк, это была совсем не проблема, потому что рядом с ней был мужчина. А перед этим во время конференции она испытывала ужас перед едой, когда на нее смотрели все женщины, и вообще ей было страшно есть в группе…

Мать опять терроризирует ее. Она звонила и сказала, что ей срочно нужна определенная пара туфель. Я переспрашиваю. «Ну да, у нас с мамой один размер, и мы уже как-то менялись обувью». Мать хотела, чтобы дочь занесла ей туфли, но обязательно в тот момент, когда она будет дома. Наверняка она снова хочет скормить ей сырный пирог. Я размышляю о том, что она как бы все-таки взяли туфли матери, когда съехала от нее.

15 октября 2008

Она хочет встретиться с отцом и звонит ему. Он не подходит к телефону, но перезванивает на следующий день: «Отлично, давай увидимся». — «Как дела у мамы?» — «Мы ее, конечно, возьмем с собой!» Она парализована, не может ничего ответить и кладет трубку. Она рассказывает об этом подруге, и та говорит ей: «Просто позвони ему и скажи, что не хочешь видеть мать». Она и правда так делает, на что отец отвечает: «Без проблем». При этом он уже сказал о встрече матери. «Большой привет от мамы!» Оба родителя прилагают, очевидно, большие усилия, чтобы не злить Натали. «Это связано с моим пищевым поведением», — говорит она. После первого разговора с отцом она просто не могла есть. Я говорю: «Близость матери и еда одновременно — это слишком для вас». Но если мать далеко, с едой все обстоит так же. Она хорошо питается, если рядом есть мужчина. «Да, вчера вечером ходила ужинать с другом», — говорит она. «И кстати, варенье, которое я тогда украла, все еще стоит нетронутое в холодильнике». Я говорю, что хотя она собственноручно взяла его у матери, варенье все еще слишком «материнское».

Я думаю, что варенье стоит в холодильнике как переходный объект.

Тогда она говорит: «Мне сейчас не так тяжело быть одной, я собираюсь устроить „выходные красоты“ и заняться собой на деньги, которые получила на Рождество. И я уже не экономлю, как раньше: если в конце месяца остаются деньги, я иду по магазинам. Ах да, с Рождеством связана определенная проблема… Я говорю: «Рождество — это лучшее время для семьи и для того, чтобы поесть». Она отвечает: «В плохие времена я питалась только молочными продуктами, пила молоко и жидкий йогурт. Потом она снова открыла для себя возможность жевать пищу — это приносит радость, но для этого нужно реально хотеть поесть. Я говорю: «Интересно, что вы выбрали молочные продукты».

Молоко означает мать, но она сама его выбрала (как и варенье), сама себе его раздобыла, сама создала своего рода мать для себя. Она говорит в шутку: «Не отнимайте у меня мое молоко!» Она больше всего любит сладкое, раньше она связывала это с любовью, но она должна сама себе добывать сладости и ни от кого их не принимает.

22 октября 2008

Сон: она на вокзале, ей нужно пересесть на другой поезд на другом пути. Она очень торопилась и в итоге успела на поезд. Но в ужасе она понимает, что забыла рюкзак на другом пути! Ей нужно было торопиться на мероприятие, и она подумала, что вдруг рюкзак будет еще там, когда она вернется. Но, когда она вернулась, его там не было. Она думает: «Каждый несет свой груз, и это и есть рюкзак. Я оставила его дома у родителей». Она думает об одном из прошлых снов, где крупный кролик укусил ее за голень. Она думает об «Алисе в Стране чудес», где есть такой большой кролик, но она не помнит историю. Мать считает себя невинной, белоснежной как сама невинность. Натали очень хочется вторгнуться в родительский дом на выходных, но только когда родителей не будет дома. Я говорю, что она сможет получить там что-то материнское, и при этом не надо будет встречаться с матерью. «Да, точно, как на дне рождения бабушки <матери отца>». Она бы с огромным удовольствием поехала, бабушка всегда была очень мила с ней, но, конечно, там будет мать и тетя, которая еще живет с бабушкой, и она настоящий враг для Натали, три года назад она закричала при встрече: «Ну и вид у тебя!», и с тех пор тетя у нее на плохом счету.

29 октября 2008

Когда она знает, что родителей нет дома, она приходит к ним и остается там одна, забирает те свои вещи, которые еще лежат у родителей или сортирует их. Кто-то звонит в дверь, а она в этот момент как раз стоит у холодильника (!) и чувствует себя вором, которого застукали. К этому прибавляется сон: она стоит в кухне, открывает выдвижные ящики один за другим и обнаруживает горы макарон и шоколада, но потом без звонка в дверь вдруг появляются родители и брат, которые делают вид, что ее не заметили. Она немедленно говорит: «Я ходила с бывшим парнем в кино, и это было очень неловко, мы почти не разговаривали». Она навещала и свою старую учительницу по балету, и та сказала ей: «Ты всегда была такой худой…». Натали может возразить, что раньше было хуже, и сейчас это еще ничего! Она сама говорит, что ее пищевое поведение очень странное: она очень много ест на работе, такие вещи, как марципан и шоколад, и запивает их кофе.

Мне бросается в глаза, что ее волосы выглядят совсем по-другому, более по-взрослому, она явно сходила к парикмахеру, на ней свитер с вырезом, открывающим декольте и плечи.