«Это мое тело… и я могу делать с ним что хочу» [Психоаналитический взгляд на диссоциацию и инсценировки тела]

Пища призвана заполнить пустоту, помочь побороть или изменить невыносимое состояние. Таким образом, в определенном смысле пациентка становится матерью собой себе. Но эта мать не может быть хорошей, т. е. она сама плоха, поэтому после еды (если бы она была булимичкой, ее бы рвало), она дает себе повод испытывать чувство вины. Вина, однако, есть с самого начала: она повинна в собственном существовании, из-за которого неблагоприятный брак сохранился («Базовое чувство вины» / Basisschuldgefhl, Hirsch, 1997).

В конце концов мне пришла в голову идея попросить госпожу Зельбах записать для меня свои переживания лишнего веса, его положительные и отрицательные стороны, что она и сделала.

Плюсы

— я избегаю неблагоприятных профессиональных контактов;

— я позволяю себе безрассудство и своенравие, нарушаю правила;

— утешение чувства, что меня не любят;

— делать что-нибудь только для меня, что принадлежит только мне;

— могу наслаждаться едой только в одиночку (есть вместе с семьей раньше было большим стрессом, я чувствовала дискомфорт);

— я не соперничаю с привлекательными женщинами;

— непринужденное поведение на публике, особенно в отношении мужчин;

— меньше нервозность, пустота заполняется, меньше ощущение того, что надо что-то делать (меньше недовольства моей ситуацией);

— спокойствие, больше равновесия, можно спокойно чувствовать себя в одиночестве;

— нет интереса к мужчинам, так что никаких разочарований и стресса;

— приятные воспоминания детства (есть в одиночестве, быть одной дома, отдыхать).

Минусы

— низкая самооценка/неуверенность в себе;

— слабость, отсутствие контроля;

— много денег уходит на продукты;

— равнодушие, черствость, вялость, безразличие;

— пассивность (не занимаюсь спортом, никаких контактов, квартира в беспорядке);

— физический дискомфорт (все сложно для меня);

— уродливая — одежда не подходит;

— депрессивно, грустно.

Удивительно, как эта пациентка умудряется посредством отрицания выявить так много положительных аспектов своего ожирения, которые другие оценили бы скорее как негативные: профессиональных контактов не стоило бы избегать, ведь они могут стать конструктивными, безрассудство и упрямство также не всегда благоприятны (например, для общественных отношений), есть и другие вещи, которые можно делать для себя, почему бы не конкурировать с другими женщинами и не интересоваться мужчинами, пусть даже разочарований нельзя полностью исключить. (Взгляды мужчин, однако, нередко переживаются как нечто угрожающее. Другая пациентка, страдающая ожирением, однажды сказала: «Сколько еще я должна набрать, чтобы на меня никто больше не пялился?!») Можно наслаждаться едой в веселой компании и уединяться для отдыха, когда в этом есть необходимость. Что касается недостатков, то, конечно, госпожа Зельбах перечисляет все негативные аспекты, которые связывает с ожирением, ведь об этом ее также попросили, но большинство действительно изнурительных симптомов не должны были быть вызваны ожирением, в той или иной мере, в явной или скрытой форме они, по всей вероятности, существовали вне зависимости от него.

В то время как для госпожи Флиге жировая складка, в которой сидела мать, словно инкуб, злой дух, вселившийся в тело, была однозначно негативно коннотирована, госпожа Зельбах видит положительные и отрицательные стороны ожирения: тело дает отдых, защищает от пугающих сексуальных контактов, уменьшает стресс и, прежде всего, заполняет пустоту. С другой стороны, на него возлагается ответственность за пассивность, уродство и неуверенность в себе.

Участник моего семинара, посвященного телу (Зальцбург, 27–28 июня 2008, Ханс-Юрген Ферхер) поднял следующий вопрос: если для анорексички изнуренное тело воспринимается как «хорошее», могут ли люди, страдающие ожирением, также воспринимать избыточный вес тела как «хороший». Он рассказал о трехлетнем ребенке в США, из семьи мексиканских иммигрантов, который весил 52 кг. Родители также были очень тучными: в упитанном теле они видели символ процветания, в худом — признак бедности. В связи с этим я думаю о помешательстве матери другого младенца, рожденного недоношенным, с очень низкой массой тела, из-за чего он мог и не выжить. Врачи и медсестры с тревогой следили за тем, чтобы новорожденный набирал вес, и в конце концов мать зациклилась на этом, хотя впоследствии у ребенка был вполне нормальный для его возраста, а потом и довольно избыточный вес. На видео, фиксирующем взаимодействие матери и ребенка (Карл-Хайнц Дриш, Дни психотерапии в Лангеоге / Karl-Heinz Drisch, Psychotherapietage Langeoog, 2007), можно наблюдать, как мать несколько раз пытается накормить ребенка из бутылочки, несмотря на его явное сопротивление. Ребенок извивается на коленях у матери, чтобы увернуться от бутылки. Этот пример насильственного вторжения вызвал у зрителей трудно выносимые контрпереносные чувства. Я также подумал о страшной сцене, в которой ипохондрическая мать, которая родила ребенка в 1945 году, в бегах, и насильно заставляла его, пятилетнего сиблинга, сосать грудь, опасаясь, что ребенок получает слишком мало витаминов.

Кажется, что для родителей, а посредством идентификации с ними и для ребенка, лишний вес переживается как позитивный, но, как в случае госпожи Зельбах, представления о собственном теле часто не совпадают с тем, что видят беспристрастные наблюдатели (например, в терапевтической группе). Еда также воспринимается амбивалентно: она заполняет пустоту как хорошая материнская субстанция, но в то же время наносит вред, действует как яд. Следующие примеры продемонстрируют, как «добро», что содержится в инкорпорируемой пище, может обернуться «злом».

Япония: удушение традиционными рисовыми шариками

По древней японской традиции, каждый Новый год совершается жертвоприношение. Традиционно, японцы готовят к Новому году рисовые клецки, моти, чтобы задобрить богов. Согласно поверью, благосклонность богов будет всасываться в организм при употреблении в пищу моти. Тем временем, липкие рисовые шарики из года в год оказываются смертельной ловушкой. Только в Токио на Новый год четверо мужчин в возрасте от 59 до 83 лет погибли, подавившись моти. Несколько человек были госпитализированы из-за рисового шарика, застрявшего в горле. Хотя японцы в курсе грозящей опасности, никто не отказывается от своего моти. Каждый год специалисты рекомендуют не есть моти целиком, а разделить на кусочки и обильно запивать их[27].

Анорексия

Паула Хеттхен

Дюссельдорф, 8 октября 1997

Паулу Хеттхен, которой сейчас 23 года, судят за убийство в окружном суде Дюссельдорфа. 20 октября 1995 года она застрелила своего 37-летнего любовника Джузеппе Палатини из арбалета, купленного задолго до этого. Это не подлежит сомнению. Тем не менее вопрос о высшей мере наказания обвиняемой далеко не решен, суд разбирается, вменяема ли Паула Хеттхен и насколько ее вменяемость была ограниченна в тот день. <…> Более часа эксперт описывал Паулу Хеттхен как человека, раздираемого противоречиями: с одной стороны, интеллектуальные способности молодой женщины выше среднего, она усердно училась и стремилась к совершенству даже в мелочах, с другой стороны — это наивная девушка, крайне незрелая, иногда даже останавливались на стадии развития предпубертатного ребенка. Это особенно касается сексуальности, сказал психолог: Пауле Хеттхен никогда не разъясняли этот вопрос дома, даже девушкой она отличалось крайней сексуальной необразованностью.

Когда девушка вступила в отношения со своим женатым начальником, который искал у нее телесного удовлетворения с иногда девиантными практиками, по мнению психолога, у Паулы Хеттхен возникла огромная напряженность, вызванная потребностью в отцовской любви, с одной стороны, и нечистой совестью — с другой. Муки совести были вызваны тем, что Палатини был намного старше и женат и у нее были хорошие отношения с женой любовника, сказал психолог. К этому прибавились религиозные чувства. Все вместе это привело к ощущению глубокой безысходности, от которой Паула освободилась, только когда убила подавляющего ее Палатини. Исходя из результатов различных тестов, эксперт не исключает «серьезную психическую аномалию» у ответчика на момент совершения преступления. Эта оценка Паулы Хеттхен стала логическим продолжением описания врача, который лечил ее в 1979 году в возрасте 15 лет ввиду ее психологических проблем. В то время она была в опасном для жизни состоянии в клинике с анорексией, весила всего 34 кг при росте 1,70 м. Когда ее собирались насильно кормить, девочка воткнула себе в грудь маникюрные ножницы, и они прошли всего в двух сантиметрах от сердца. Несмотря на тревожное состояние, 15-летнюю девочку вскоре отпустили домой: ее родители, оба врачи, хотели отправить дочь на амбулаторную терапию.

Нельзя забывать, какая серьезная агрессия содержится в анорексических расстройствах пищевого поведения. В этом впечатляющем случае собственное тело и материнский объект совпадают в лице любовника, с которым ее связывает незрелая зависимость: так же, как целью агрессии подростка стала собственная грудь подростка, она нацелила оружие на грудь объекта своей любви. Подросток с анорексией направляет свою убийственную агрессию против своего собственного тела, фактически приближаясь к пределу его — и, следовательно, своей смерти, и, как я сказал, в 10–20 случаев анорексии среди подростков они добиваются-таки летального исхода. Булимичка символически убивает «мать» каждый день, иногда несколько раз в день, когда в панике избавляется от еды в своем теле, материнского субстрата, который превращается в опасного для жизни преследователя.

Подростковый возраст

Расстройства пищевого поведения анорексического типа кажутся мне именно юношеской болезнью. Если предполагать началом этого периода половое созревание, то в первое время у подростка совсем нет нужды в активной диссоциации тела, поскольку тело становится самостоятельным, единолично превращает себя и «Я» в существо сексуальное, не спрашивая «Я» и не нуждаясь в его согласии. Эти изменения, на которые нельзя повлиять, вызывают страх у каждого подростка, и нет человека, который бы в этом возрасте не смотрел на свое меняющееся тело без тревожно-ипохондрических, дисморфофобных, переживаний. Однако развитая дисморфофобия означает мощный бунт против новой сексуальной идентичности, диктуемой телом, становящегося властным, преследующим, интрузивным объектом, на который человек реагирует параноидной тревогой. По сути, анорексия является дисморфофобическим расстройством, но страх в данном случае вызывает не то, что тело или его части могут быть деформированы или неразвиты, а исключительно масса тела. Девушка словно начинает борьбу с телом, а именно борьбу за власть: в докладе о так называемых «профессиональных» «ана» — сайтах, где молодые женщины с расстройствами пищевого поведения поддерживают друг друга в опасном для жизни голодании[28], пострадавшая рассказывает о своем отношении к собственному телу.

Голодать до конца

Бьянка, 20-летняя девушка, пользователь сайта для анорексичек, поясняет: «Я хочу быть хозяином своего тела. Если я хочу, чтобы после припадка обжорства меня вырвало, а мое тело не позволяет мне, тогда я говорю: «Я контролирую ситуацию, а не мое чертово тело. Я определяю, как хочу выглядеть».

Перед нами очередной вариант поведения «это мое тело!». Можно было бы добавить: «Я хочу, а тело не хочет?! Это мы еще посмотрим!» Это как если бы молодые люди говорили: «Ну, тело, ты хочешь обрести самостоятельность, тогда я отщеплю тебя и предприму встречные меры со своей стороны!» Но что же это за экзистенциальная угроза, вызывающая столь сильный страх? Это как если бы тело очевидным образом сообщало (т. е. ничего не отрицая): «Ребенок теперь — взрослая женщина, хотя у него есть пространство для развития в (для нашего общества) десять лет, скажем, с 14 до 24 лет, но потом все должно свершиться: она должна знать, кто она, чего она хочет в том мире, к которому принадлежит или хочет принадлежать, в котором ее принимают или даже любят, и как она собирается и как сможет сформировать свою идентичность — как женщина, партнер, специалист, а когда-нибудь и как мать, т. е. как социальное существо с надежным самоощущением!» Это означает отделение от детства, от родителей, от родительского дома и движение в (пока) неизвестную сторону.

Помимо того, что этот важнейший и деликатнейший этап развития всегда содержит определенное количество страха, конечно, возникает вопрос, чем объясняется такая мощная тревога идентичности, настолько огромная, что при определенных обстоятельствах она становится смертельной. Достаточно стабильная девушка, уверенная в себе и сознательная, способна преодолеть страх новой идентичности и пути к ней благодаря здоровому любопытству и исполняющейся потребности в свободе.

Поэтому можно предположить, что развитие ребенка должно быть нарушено в мере, соответствующей тому, насколько сильно проявляется страх идентичности. Конечно, непросто сложить ясное представление о травматизации, депривации и вторжении в доречевой период. В конечном счете остается только наблюдать за текущим поведением реальных матерей пациенток и руководствоваться их воспоминаниями об опыте в семье, чтобы сделать определенные выводы об отношениях в раннем детстве. Поразительно часто матери больных анорексией девушек в ходе семейной терапии или диагностических интервью признаются, что не хотели ребенка, некоторые признаются, что собирались прервать беременность (Willenberg, 1989, S. 178). В важной работе «Нежеланный ребенок и его инстинкт смерти» Ференци (Ferenczi, 1929, S. 252) обнаружил в «анатомически необъяснимых случаях полной потери аппетита и резкого снижения веса» скрытые суицидальные наклонности как «общую психическую тенденцию этих пациентов». Они, как и другие суицидальные пациенты, появились на свет как «нежеланные гости семьи», нелюбовь их матерей «сломала их волю к жизни»[29]. В терапии и семейных обсуждениях больных анорексией подростков часто обнаруживают себя травмирующие отношения.

Вилленберг обнаружил «82 ясных указаний на раннее нарушение первичных отношений. Об этом говорило открытое неприятие со стороны матери, воспоминание о ранних физических наказаниях, а также тяжелых психических и физических заболеваниях матери в первые годы жизни пациенток, что привело к ранней депривации. Это поддерживает нашу гипотезу о том, что ребенок должен был чувствовать себя в глубочайшей степени неуверенно в «воплощенном», физическом мире и что как можно более скорый выход из этого мира был жизненно необходимым стимулом для развития» (Willenberg, 1989, S. 178 и далее).

Семейная динамика

«Скорейшее избавление». Но как и куда обратиться? Одной из возможностей было бы обращение к другому члену семьи, чтобы получить от него необходимое принятие и эмоциональное расположение. Это может быть отец, тем более что, по моему впечатлению, в семьях девочек, впоследствии заболевающих анорексией, отцы часто бывают мягкими и податливыми, но, с другой стороны, сдержанными и в меньше степени присутствующими, когда речь идет о создании противовеса властной, контролирующей и желающей устанавливать свои правила матери. Другой вариант — расщепление на прогрессивную и регрессивную части «Я»: первая будет продвигать отделение, а вторая отступит на аутичную позицию (Willenberg, 1989, S. 179 и далее). Когда отец является замещающим объектом, он, конечно, не может в полной мере обеспечить отсутствующее первичное материнство, но в то же время ребенку приходится приспосабливаться к таким условиям (см. там же, S. 180). (В динамике инцестуальной семьи, в которой отвергнутая матерью девочка обращается к отцу, а тот, в свою очередь, обещает прийти ей на помощь, возникает катастрофическая для ребенка ситуация, в которой ему предстоит узнать, что условием отца становится насильственное удовлетворение его сексуальных потребностей (см.: Hirsch, 1987).)

Отношения матери и дочери

По моему впечатлению, отношения матери и дочери определяются не только травмирующим отвержение ребенка, они гораздо сложнее. С одной стороны, мать не принимает ребенка, но, с другой стороны, она использует его в качестве объекта удовлетворения своих постоянных потребностей в доминировании и контроле. Ребенок «хороший» только до тех пор, пока ведет себя согласно ее требованиям, он становится «плохим», как только обнаруживает собственную волю и желание ее исполнять. Таким образом, мы вновь обнаруживаем здесь отношение матери к ребенку, где пренебрежение потребностями ребенка и их ограничение соседствует с перекрывающими их представлениями и потребностями матери. Эта эгоистичная динамика матери, в сочетании с неспособностью сопереживать ребенку, вживаться в его потребности и намерения, становится, по моему мнению, основной в формировании пограничного расстройства личности, а в особенности укоренения анорексии в подростковом возрасте. Этап психического развития, описанный Малер (Mahler et al., 1975), в котором ребенок особенно зависит от эмпатической поддержки матери, — это так называемая фаза повторного сближения. Ребенок к этому времени настолько хорошо развит, что начинает идти своим путем, а также отходит от матери, но вскоре чувствует свои границы и должен вернуться к ней. Если мать (нарциссически) реагирует обидой на развитие ребенка и потом не подпускает его к себе, когда он хочет вернуться, мы видим ограничивающую развитие динамику, соответствующую ситуации «двойного послания». Так, ребенок должен думать: «Я не должен уходить, значит, я что-то значу для матери, она любит меня». Когда он возвращается, он обнаруживает, что мать его не любит, когда он хочет вернуться, для ребенка должно быть тяжело осознать, что мать принимает его, только когда он подчиняется ее воле, отказываясь от своих желаний. На самом деле (и именно это происходит в подростковом возрасте) ребенок должен бы испытывать страх лишиться собственной воли и индивидуальности в отношениях с матерью, а с другой стороны, страх сепарации, которую нельзя повернуть вспять. Можно также сказать, с одной стороны, это страх быть поглощенным, а с другой — страх полной заброшенности, уничтожения. Травма, в принципе, состоит в ограничении и наказании первых порывов младенца к автономии на второй год жизни со стороны доминирующей, гиперопекающей и контролирующей матери (Saurs, 1974; Masterson, 1977; Bruch, 1980; Sugarman, Kurash, 1991; Hirsch, 1989, S. 222). На этом этапе происходит также создание и использование переходного объекта (Winnicott, 1971), ребенок создает промежуточную область, в которой он в собственных фантазиях, воплощенных в объекте (плюшевом мишке, одеяле), имеет власть, которой у него в действительности нет, в частности власть регулировать близость и дистанцию с самостоятельно созданным материнским объектом. Доминирующие, контролирующие матери не предоставляют ребенку это пространство для игры и обучения, и можно представить, что впоследствии девушки, больные анорексией, создают такое полностью подвластное им пространство в своем теле, противопоставляя его матери.

По крайней мере, в текущем поведении матерей взрослых пациенток с анорексией и булимией можно наблюдать дефицит эмпатии.

Одна пациентка с тяжелыми проявлениями булимии полностью оборвала контакт с матерью, спустя три года была способна наконец отказаться от симптома и пошла на риск возобновить общение с матерью. Они договорились встретиться с ней на нейтральной территории, в кафе. Она пришла немного раньше и увидела, как тучная мать подходит к двери с множеством пластиковых пакетов в руках, наполненных приготовленной для дочери едой в контейнерах. Пациентка обмерла, едва смогла поговорить с матерью, но не оградила себя и взяла всю еду домой. Конечно, симптом возобновился.

Таким образом, несмотря на весь опыт, сохраняется надежда, что предложение матери в конце концов будет соответствовать запросам дочери, так сказать, ориентировано на ребенка.

Мать госпожи Дакс звонит ей на работу (я спрашиваю ее, откуда у матери номер телефона, она отвечает: «Для экстренных случаев…») и приглашает ее на завтрак. Госпожа Дакс злится за то, что ее побеспокоили посреди рабочего дня, но на секунду у нее возникает надежда, что мать действительно желает ей добра. Но тут же возникает недоверие: чего она хочет от меня, что она хочет поиметь?

Еще один пример динамики отношений между матерью и дочерью.

Роза Онезорг, 23-летняя студентка, после долгой комбинированной индивидуальной и групповой терапии смогла освободиться от в высшей степени амбивалентных садомазохистских отношений с мужчиной старше ее, в течение которых у нее очень часто случались булимические приступы с самостоятельно провоцируемой рвотой. Теперь она смогла отказаться от симптома (за редкими исключениями) и вступить в новые отношения, которые произвели на меня куда лучшее впечатление, чем старые. Было время отпусков, и новый партнер пациентки уже давно забронировал себе отпуск. Пациентка смогла купить себе билет на остров, где уже отдыхал ее парень, и рассказала об этом матери по телефону. Та была в ужасе: «Так, не пойдет, детка, там же война!» — «Нет, мам, война в Сербии уже год как закончилась, а остров в Хорватии!» — «Но лететь слишком опасно, ты можешь взять нашу машину!» — «Нет, мам, это ведь всего на неделю, так долго быть в пути невыгодно!» — «Тогда мы тебя хотя бы подвезем до аэропорта!» — «Нет, мам, я поеду на поезде, я уже все распланировала». Тогда мать перезванивает в страшном, отчаянном возбуждении: «Тогда, позволь, мы тебя хотя бы заберем из аэропорта!» — «Ладно, мам, забирайте». Так пациентка сдалась, у нее не осталось сил выстраивать свои границы. Отпуск прошел прекрасно, она возвращается счастливой, родители забирают ее из аэропорта, и мать говорит: «У тебя же пустой холодильник, давай заедем в супермаркет». Пациентка не в состоянии что-либо возразить, мать идет в супермаркет, она остается в машине. Мать вынуждает ее взять с собой два больших пакета продуктов, пациентка заходит в квартиру, уже отнюдь не счастливая, и у нее случается приступ обжорства.

Такие матери непоколебимо навязывают еду своим, уже взрослым дочерям, будучи неспособными почувствовать их подлинные потребности. Матери «случайно оказываются поблизости», и даже если не застают дочерей дома, оставляют им под дверью баночку домашнего варенья или, как в случае Натали Янц, противень пудинга из цукини («Ты в детстве его так любила!»). Дочь увидела пудинг, сразу все поняла и в тихой ярости выбросила в мусорку. Такие матери постоянно звонят при каждом удобном случае и интересуются самочувствием, пищевым поведением и даже массой тела дочери, а затем спрашивают, когда же «ребенок» наконец заедет в гости.

Госпожа Дакс

Госпожа Дакс проводит четкую аналогию между отношениями с матерью и значением тела: как часто она говорит, что она просто не может удержаться в своем теле! Как будто она не самостоятельно сделала свое анорексическое тело таким, будто она жертва собственного тела, а не агрессор в его отношении. Как будто то, что она им настолько владеет, в определенные периоды становится недостаточным, чтобы создать надежное чувство собственного «Я». Тогда она переживает свое тело как интрузивную мать.

Сегодня ей плохо, потому что она в отпуске и не может ни за что толком приняться. Она пришла ко мне слишком рано и пошла в кафе, но не съела там даже булочки. Все вокруг завтракали, а она ничего не ела, не могла себя побаловать. Говоря об этом, она приходит к воспоминаниям детства, она всегда так хорошо себя вела, была «легкой в уходе». И тут возникает образ: рассерженная мать тащит ее за собой, на ней черные лакированные ботинки и белые гольфы, они проходят мимо булочной, ребенок хочет что-нибудь съесть, но мать не покупает ей булочку (!), потому что та раскрошится… Никогда не знаешь, кто жертва, а кто агрессор. Я предлагаю следующую интерпретацию: она борется со своим телом оружием матери, оно не должно брать чего-то, когда оно этого хочет, и, наоборот, получает то, чего не хочет. Не в последнюю очередь она хочет показать матери, что она не подчинится, даже если умрет от голода. Ее борьба, таким образом, идет в нескольких направлениях — против тела и против матери. Тогда она говорит: «Я бы хотела тоже съездить как-нибудь в Берлин на конгресс, как мой парень, которого я сегодня утром отвозила в аэропорт, хотя совсем мало спала. Конгресс к тому же спонсируется, туда отправляются „за так“. Но большой город меня бы напугал, все такое незнакомое, анонимное, там бы я чувствовала себя очень одиноко и испугалась бы».

Итак, с одной стороны, ребенок хочет получить что-то, так сказать, бесплатно, т. е. «без условий», но, с другой стороны, он не может это принять «за так» сначала от матери, а потом от себя самой. Он не может отказаться от матери, ребенку страшно, и он держится за материнский подол.

Госпожа Дакс не может себе ничего обустроить, это значит, что она не может ни брать (у матери), ни обеспечить себе что-то (альтернативное) самостоятельно. В сопровождении подруги и с ее помощью («Впервые в жизни пошла по магазинам с подругой!») она купила костюм, в котором собиралась пойти на свадьбу друга. Дома ее охватили сомнения и она примерила его еще раз, потому что в гости пришла ее дочь. Дочь сказала: «Он отлично сидит!» Но госпожа Дакс была в ужасе, ей казалось, что она выглядит ужасно, а костюм висит на ее тощем теле, как на вешалке. «Я его не надену!» Дочь: «Ты с ума сошла? Сначала покупаешь такую дорогую вещь, а потом не хочешь ее надеть. К тому же, он тебе идет, пусть у тебя нет зада, но в этом ты сама виновата». — «Боже, если бы в 15 я была такое же сознательной, как моя дочь», — говорит себе госпожа Дакс. Когда дочь примерила костюм, он сидел на ней как влитой…

Это образ того, что дочь может принять то, в чем отказывает себе пациентка. Парадоксальным образом, несмотря на проблемы с питанием в течение брака у нее был скорее нормальный вес, анорексия началась тогда, когда она сблизилась со своим новым партнером. Когда у нее был «плохой» муж, он воплощал собой все зло на свете, жизнь с ним была настолько плоха, что в анорексии не было нужды (хотя пациентка с подросткового возраста постоянно страдала нарушениями пищевого поведения). Потом она нашла «хорошего» мужчину, который и сейчас остается ее партнером, мягкого и понимающего, и началась анорексия. Хорошая жизнь для нее — значит не только требовать чего-то, что ей не положено и не подходит (костюм ей не идет, думает она), но и отказ от матери, отделение от бытия ребенком и решение жить своей жизнью.

Госпожа Дакс не может по-настоящему отказаться от приглашения матери на завтрак. Она находит отговорку и говорит: «Кажется, у меня курсы…». После работы она приходит домой и видит горшок с гортензией под дверью и открытку: «С наилучшими пожеланиями ко Дню святого Валентина от мамы!». — «Подлость в том, что я очень люблю гортензии и мама об этом знает!» Но День святого Валентина — это же праздник влюбленных! Хотя она так любит гортензии, со злости она разбивает горшок об стену. Я говорю ей, что это наводит меня на мысль о бедном, скажем, 12-летнем мальчике, которого пригласили в гости к тете, а его мать говорит: «Тебе нужно съесть этот кусочек пирога, это же твой любимый, держи!». И хотя мальчик действительно хотел этот кусок и уже собирался его взять, он теперь вынужден отказаться, потому что иначе ему пришлось бы (на глазах у всех) продемонстрировать, что он подчиняется воле матери.

Из потребности выстроить собственные границы он должен отвергнуть желанную пищу (это как раз анорексическая динамика). Мать словно отбирает волю ребенка, оккупирует его, выражая ее как свою собственную, высасывая его жизненные силы, и от этого разрушающего жизнь вампира (ср.: Hirsch, 2005) нужно защищаться даже ценой собственной жизни.

Несмотря на такое поведение матери, до подросткового возраста ребенок ведет себя в семье довольно незаметно, находя поддержку у отца (к такой динамике отношений с отцом я вернусь ниже) или подстраиваясь под условия матери. Тем не менее в таком незаметном развитии речь идет о кажущейся автономии, в которой уже содержится латентная анорексическая динамика, которая впоследствии проявляется как расстройство пищевого поведения и физическое расстройство. Это промежуточное положение, не-отделенность, поскольку ребенок подстраивается под желания матери, но в то же время такая незаметность помогает ему держаться подальше от матери, которая не находит повода изменять ребенка в своих целях и ограничивать его развитие. Но стратегия приспособления меняется в подростковом возрасте, поскольку эта фаза развития требует выражения собственных желаний, индивидуации. Кроме того, для девочки-подростка формирование женской фигуры означает слияние с «плохим», ограничивающим материнским объектом, ввиду недостаточной дифференциации «Я» от объекта. Кажется, будто в теле, которое становится женским, может восстать мать, тело становится чужеродным (Thom, 1963, S. 605). В той мере, в которой растет стремление к свободе, возникает и обратная тяга, которая при этом переживается как захваченность и проглоченность «матерью». Роковым образом тело развивается именно в сторону материнской женственности, так что негативный, ведьмоподобный образ матери переживается с ужасом в собственном теле, будто предстоит уничтожительное слияние. В этом затруднительном положении нет ни движения вперед из страха сепарации и идентичности, ни назад, поскольку это грозит уничтожением — девушка находит способ совладать с «материнским телом», не дать ему стать женским, т. е. сделать безопасным (как обезвреживают часовую бомбу), а с другой стороны, не быть вынужденной отделяться, поскольку «мать» всегда остается при ней, в теле, к тому же в противоположность полностью взрослой, женственной матери, тело становится альтернативным объектом, антиматерью или не-матерью (Hirsch, 1989, S. 223 и далее). Вдобавок, такому телу не подчиняются, а, напротив, полностью владеют им (контролируя его массу). Поэтому анорексические девушки реагируют паникой, когда масса их тела приближается к заветной границе снизу, т. е. когда они прибавляют в весе и могут перешагнуть отметку, скажем, в 40 кг.

Вот некоторые образные представления об угрожающем материнском образе, которого следует избегать: женское тело — это «воплощение зла» (Willenberg, 1986, S. 248), одна пациентка Мастерсона (Masterson, 1977, S. 485) называла себя (свое тело) «жирной свиньей». Мать и тело, таким образом, называются на одном дыхании: пациентка Вилленберга (Willenberg, 1984, S. 274) говорила о своей матери как о «жирной, старой, грязной шлюхе», пациентка из моей практики (которая купила пакет яблок, чтобы сделать что-то хорошее для своего тела) презрительно отзывалась о своей «жирной матери, которая жадно и с пеной у рта нависает своими большими сиськами над прилавками торговых центров во время большой распродажи».

Если у анорексичных пациенток можно обнаружить чувство эйфории и фантазии о всемогуществе, даже бессмертии, которые Томэ (Thom, 1963, S. 506) возводит к «единению больных с их кормящими матерями», то это определенно не матери из детства и их репрезентации. «Кормящие матери» не кормят на самом деле, они созданы самими пациентками, это идеализированные, рожденные в собственном не-женском теле объекты. Идентификация, единение с этим антиматеринским объектом вызывает возвышенное чувство независимости и автаркии, будто вся жизнь анорексички теперь в ее руках и она правит миром.

Латентно-инцестуозные отношения с отцом

Другой фактор, который остается незаметным до момента вхождения ребенка в подростковый возраст, — особые отношения с отцом. Не в смысле некоего особо выраженного присутствия отцовской фигуры или триангулирующего противовеса фигуре матери, а в том смысле, что в определенной части семей отцы и дочери образуют сознательный союз против властной матери, что позволяет облегчить жизнь с последней, поскольку ей тайно противостоит этот союз, возможно, даже вкупе с секретным соглашением (примерно в двух третях случаев, исследованных Вилленбергом, отношения отца и дочери были близкими, в четверти случаев они имели отчетливо эротизированный характер). Даже для отца доминирование матери со временем становится слишком угнетающим. Также может быть, что отец (Willenberg, 1989, S. 182) на самом деле хотел сына, и девочка, соответственно, больше похожа на мальчика, она выглядит и ведет себя соответствующим образом. В любом случае отношения между отцом и дочерью находятся под угрозой в той степени, что дочь должна стать женщиной, она уже не может выступать союзником против ярко выраженной женственности матери, напротив, тело дочери становится все более угрожающим для отца (это известно из динамики латентного инцеста: половое созревание дочери усиливает инцестуальные желания отца, который резко обрывает контакт с ней, см.: Hirsch, 1993). Угроза подростку теперь удваивается: тело угрожает стать женщиной, что означает уничтожающее слияние с «матерью», и девочка сталкивается с опасностью потерять отца как союзника против той женственности, которой она боится. Контрмера позволяет избежать обеих опасностей, поскольку тело остается мальчишеским.

Госпожа Дакс (продолжение)

После почти четырех лет комбинированной индивидуальной и групповой психотерапии госпожа Дакс, которой на этот момент чуть больше 40 лет, задумывается о своем расстройстве пищевого поведения. Началось оно не в возрасте 14 лет, как это чаще всего бывает, а в 17 или 18. У нее был первый «настоящий парень», они занимались петтингом, но ничем большим. Она раздобыла противозачаточные и сообщила об этом своему партнеру, в ответ он сбежал и оборвал эти отношения. Тогда началась анорексия, и она обрадовалась снижению веса. По ее собственным словам, она не могла ничего поделать с этим расставанием, но на свое тело «могла повлиять». Очевидно, ее сексуальное желание, выраженное в раздобытых ей таблетках, слишком большой угрозой для него, на что он отреагировал разрывом.

Динамика соответствует описанной Вилленбергом (Willenberg, 1986): «Как только тело делает из девочки женщину, возникает угроза потери латентно инцестуозного отца, с которым заключен союз против матери (на его место встает молодой человек). Если девочка не станет женщиной, она сохранит отца. Если она не станет взрослой женщиной, нуждающейся в сексуальных отношениях, она сохранит партнера.

Госпожа Дакс никогда не чувствовала себя женщиной, за исключением девяти месяцев беременности. В последнюю неделю у нее был сон, в котором она ритмичными движениями наносила себе ножевые ранения в низ живота. Не в грудь, не в область желудка, а именно в низ живота. Госпожа Дакс говорит, что она таким образом убила в себе женщину. Я думаю о том, что резкое ухудшение симптоматики, которое привело ее в терапию, наступило после того, как она начала новые отношения, а не после расставания с мужем. И это несмотря на то, что ее партнер на пять лет младше и у него никогда не было женщины, т. е. в отношениях она доминирует. Сексуальные отношения с ним очень хорошие, но своим истощенным телом она отгораживается от слишком сильной, инцестуальной степени близости.

Удивительным образом, возможно и то и другое: анорексия возникает, когда ее бросает партнер, потому что она хочет быть женщиной, и тогда, когда существует партнер, с которым возможна сексуальная близость. Объединяет эти ситуации и разрешает парадокс то, что в обоих случаях женщина не может ни на что повлиять (близость она тоже переживает как опасную), она подчиняется и должна принять ответные меры.

Отцы слабы. Когда Натали Янц навещает родителей и неизбежно выясняет отношения с матерью касательно собственных границ, отец регулярно говорит: «Я выйду на балкон покурить». Он отсутствует в качестве уравновешивающего элемента.

В одной из супервизий коллега рассказывала мне о 40-летней пациентке, которая обратилась в терапию из-за проблем с работоспособностью, и уже в ходе терапии у нее обнаружилось масштабное анорексическое расстройство. До последних трех лет мать пациентки постоянно «требовала внуков», но замужняя пациентка «сознательно оставалась бездетной». Мать постоянно говорила: «Это (масса тела) должно стать получше!» Терапевт чувствовала то же давление в контрпереносе: «это должно стать получше» симптомы должны снизиться, а масса тела вырасти. Пациентка не чувствует себя женщиной, по ее собственным словам, и ее муж тоже не настоящий мужчина, как и отец. Взаимоотношения матери и отца пациентка описывает следующим образом. Мать, отец и дочь в китайском ресторане. Отец не знает, что есть, мать говорит: «Возьми № 58», — отец отвечает: «Да, хорошо, — и спрашивает мать: Что ты пьешь?» — «Я возьму белое вино». — «Хорошо, я тоже».

Пациентка переносит мать на терапевта и обеспечивает соответствующий контрперенос, потому что невозможно перестать надеяться, что вес анорексичной пациентки вырастет. При этом аналитическое отношение требует того, чтобы терапевт ничего не хотел, даже улучшения симптоматики. Аналитик хочет не хотеть.

Это напоминает мне сцену, однажды описанную Беттельгеймом.

В детскую психиатрическую клинику в Чикаго родители привезли шестилетнюю девочку с анорексией, крайне истощенную, на грани жизни и смерти. Девочка не хотела ложиться в клинику. Беттельгейм сказал ей: «Хорошо, ты не должна тут оставаться, никто не должен, моя терапия работает, только если человек хочет остаться. Но знаешь, я не только терапевт, но и своего рода врач, и к тому же я человек, который чувствует ответственность за тебя, поэтому я хотел бы, чтобы ты сейчас выпила молока, а потом можешь идти куда хочешь. Лаура соглашается, Беттельгейм добывает стакан молока, и девочка выпивает его. Через неделю родители вернулись с ребенком, на этот раз Лаура хотела, чтобы ее приняли в клинику. Спустя три месяца родители забрали ее из клиники без разрешения врача.

Такого отца, каким выступил Беттельгейм, не хватает ребенку, который впоследствии становится анорексичным. Он относится к ребенку с глубокой эмпатией, однако не давит на него и ничего от него не требует (в отличие от матери), однако знает, чего хочет, и противопоставляет свою точку зрения «матери» (или всей семье, поскольку мать и отец Лауры не противопоставлены). И, будто оказавшись не в состоянии вынести такой отцовский противовес, родители Лауры забирают ребенка домой раньше срока. Беттельгейм становится триангулирующим третьим, который угрожает специфическому патологическому семейному равновесию.

Натали

Это рассказ о первых полутора годах комбинированной индивидуальной и групповой терапии тяжело анорексически реагирующей пациентки позднеподросткового возраста. Терапия еще продолжается. Натали с самого начала могла выражать фантазии, детали психодинамики и развития отношений в семье и рассказывала множество креативных снов, так что я часто делал записи, хотя индивидуальную терапию она проходила лицом к лицу. Натали была не против этого и также не возражала против публикации.

Натали обратилась в терапию в возрасте 21 года. Она очень истощена, когда видишь ее впервые, сложно не испытать шок. Она говорит, что хотела бы повысить качество жизни: когда она сталкивается с людьми, она сразу хочет спрятать истощение в дальний ящик. С чем это связано? Она не привыкла проигрывать, но у нее не сложилось с учебой, а так она всегда все доводит до конца. Она решила бороться со своим истощением и дала себе новогоднее обещание набрать три килограмма в январе. Для нее важно самоопределение. Например, родители назначили прием у семейного врача, но она пошла к другому врачу, и отец немедленно позвонил. Родители советовались со специалистами за ее спиной. Я предположил, что проблема должна быть очень серьезной, если она так сильно воздействует на них. Но она считала, что проблемы нет: это было бы слишком просто — проблему можно было бы решить. Она всегда была худой, во время учебы вдали от дома набрала три — четыре килограмма, потом вернулась и снова потеряла вес, хотя с работой все хорошо сложилось. Она не хотела называть свой вес, у нее нет весов дома и она не хочет взвешиваться. (7 месяцев спустя ей пришлось пойти к врачу от работы и оказалось, что она весила 34 килограмма при росте 164 см). Расстройство началось за полтора года до этого, когда она стала учиться на продавца.

С родителями у них хорошее взаимопонимание: она встречается с матерью раз в неделю в кафе, чтобы выпить кофе с пирогом, сейчас она собирается еще раз в неделю ходить на ужин к родителям. Родители ей всегда доверяли и оставляли ей много свободы, но из-за расстройства она стала проблемным ребенком. Она всегда доверяла родителям и рассказывала и об их проблемах на сессиях. Но из-за «болезни» родители «чудовищно следят за ней». Ей сложно описать родителей: отец похож на нее, спокойный, а мать — полюс жизненной силы. Оба доверчивые, совестливые, честные, мать, скорее, коммуникатор, а отец — мыслитель. Он очень озабочен справедливым отношением к детям.

В биографическом опроснике, который Натали заполняла в начале терапии, она следующим образом описала родителей и отношения с ними.

— Какими были ваши отношения с матерью?

— Очень хорошие, без всяких проблем, образец для подражания.

— С отцом?

— Не такие интенсивные. Как в смысле времени, которое мы проводим вместе, так и в смысле интереса. Но сохранились самые теплые и яркие воспоминания.

— Опишите своего отца.

— Честный и очень совестливый человек, надежный, но иногда немного капризный, если живет в сильном стрессе. Очень ценит справедливость.

— Опишите свою мать.

— Радостный и очень уравновешенный, открытый человек. Любит общество и очень позитивна, даже если возникают проблемы. Ее позитивный настрой при этом не напускной, это «источник силы».

Когда ей было девять, Натали узнала, что у отца был еще один ребенок до нее, сводный брат на четыре года старше, который приходит навестить отца два — три раза в год. Ее брат на два года старше и успешно учится вдали от родительского дома.

Третье интервью

На первом интервью она чувствовала себя хорошо, как и на втором интервью с групповым терапевтом-женщиной (мы решили, что ей абсолютно точно показана комбинированная индивидуальная и групповая терапия, ср.: Hirsch, 2004, S. 273 и далее). Она хотела пойти к терапевту-мужчине и не знала почему. Натали радовалась, что оказалась у меня. Даже когда терапевты сменяются, она не находит в этом ничего плохого. Тем временем она сдала экзамен «на сто процентов». Насчет ее молодого человека, с которым она недавно начала встречаться, то «там еще ничего особо не было», она говорит, что хотела бы его видеть, но сначала хочет разобраться со своими проблемами. С родителями «все сложилось очень мило», они всегда обсуждали проблемы, но сейчас ее уже не беспокоит, когда мать спрашивает о терапии, она может спокойно говорить о ней, и это хорошо.