Агент на передовой

Мой грубоватый тон его не покоробил. Возможно, он ожидал чего-то подобного. И всегда ожидает. Возможно, он меня просто презирает, как, подозреваю, презирал Джайлса.

— Есть ли у вас на теле или в одежде или где-то ещё, помимо записок в футляре, нечто, о чём мне следует знать? Микрофильмы, документы?

— Питер, пожалуйста, не надо. Ничего такого. У меня для вас отличные новости. Вы будете довольны.

О делах хватит, остальное после. А то вдруг он что-то важное скажет под шум дизельного мотора и громыхание машины — и я толком не расслышу, и мой рабочий мобильник не сумеет внятно записать и переслать в Гавань. Мы говорим по-английски и будем продолжать, пока я не передумаю. У Джайлса русский язык был никакой. И пусть себе Сергей думает, что у меня ничуть не лучше. Я заранее выбрал вершину холма в двадцати милях от города, откуда предположительно открывается красивый вид на болота. Но когда я останавливаюсь и глушу мотор, всё, что мы видим, — серая туча под нами да струи дождя, хлещущие по ветровому стеклу. По законам жанра мы уже должны были договориться, кто мы такие, на случай неожиданного вмешательства, где и когда мы снова встретимся, а также выяснить, есть ли у него какие-то неотложные проблемы. Но он уже положил футляр на колени, снял лямки и достал незаклеенный коричневый конверт с мягкой подложкой формата А4.

— Московский центр наконец со мной связался, Питер. После года молчания, — объявляет он со смесью академического презрения и сдерживаемого восторга. — Только пришло. Моя Аннета из Копенгагена порадовала меня прекрасным эротическим посланием на английском, а под ним скрывалось письмо от моего куратора из Московского центра. Я перевёл его на английский для вас. — Тут он вручает мне конверт.

— Сергей, минуточку. — Я беру конверт, но внутрь пока не заглядываю. — Давайте разберёмся. Вы получили письмо из Дании от вашей девушки. После чего, применив необходимый состав, вы проявили тайнопись, расшифровали её и перевели содержание для меня на английский язык. Всё сами, так?

— Всё верно, Питер. Наше общее терпение вознаграждено.

— И когда именно вы получили это письмо из Дании?

— В пятницу днём. Я глазам своим не поверил.

— А сегодня вторник. Вы ждали до вчерашнего дня, чтобы связаться с моим офисом.

— Все выходные, пока трудился, я думал о вас. Я был счастлив, что проявляю и мысленно уже перевожу этот текст, и желал только одного: чтобы наш добрый друг Норман мог разделить с нами этот успех.

Норман — псевдоним Джайлса.

— Итак, письмо от ваших московских покровителей находится у вас с пятницы. За это время вы его кому-нибудь показывали?

— Нет, Питер, не показывал. Загляните же в конверт. Я игнорирую его просьбу. Шок ему больше неведом? Академический статус так возвысил его над заурядными шпионами?

— А пока вы проявляли, расшифровывали и переводили тайнопись, вам не приходило в голову, что, согласно действующему приказу, вы обязаны незамедлительно доложить своему куратору о получении любой информации от ваших русских покровителей.

— Разумеется. Я так и сделал, как только расшифровал…

— …прежде чем самостоятельно предпринимать дальнейшие действия? Вот почему ваши дознаватели сразу забрали у вас проявочный материал, когда вы год назад прилетели в Эдинбург. Чтобы вы сами ничего не проявляли. Я понятно выражаюсь?

Подождав, пока мой гнев, который я бы не назвал совсем уж симулированным, уляжется, и не получив ответа, если не считать горько-терпеливого вздоха по поводу моей неблагодарности, я продолжаю:

— И где же вы раздобыли проявку? Заскочили в ближайшую аптеку и прочитали вслух все необходимые ингредиенты, чтобы любой стоящий рядом подумал: «Ага, ему нужно проявить тайнопись»? Или у вас есть аптека в кампусе?

Мы сидим бок о бок в машине и слушаем дождь.

— Питер, зачем вы так? Я же не дурачок. Я поехал на автобусе в город. Ингредиенты покупал в разных аптеках. Платил наличными, ни с кем не говорил. Я был осмотрителен.

Самообладания не теряет. Как и ощущения внутреннего превосходства. Пожалуй, он и в самом деле сын и внук заслуженных чекистов.

* * *

Только теперь я соглашаюсь заглянуть в конверт.

Первое: два длинных послания — сопроводительное письмо и тайнопись. Он скопировал и сфотографировал каждый этап проявки, и все распечатанные страницы для меня аккуратно собраны и пронумерованы.

Второе: конверт с проштемпелёванными датскими марками, на лицевой стороне — его полное имя и университетский адрес, написанные женской рукой, явно европейкой, а на обратной стороне — имя и адрес отправителя: Аннета Педерсен, живущая в доме № 5 на первом этаже многоквартирного дома в пригороде Копенгагена.

Третье: текст-прикрытие на английском, занимающий шесть убористых страниц и написанный той же женской рукой, что и адрес на конверте, восхваляет его сексуальную удаль в легкомысленных выражениях и утверждает, что сама мысль о нём доводит автора письма до оргазма.

Далее тайнопись: колонка за колонкой, группы из четырёх цифр. Ниже — русская версия, переписанная из одноразового блокнота.

И наконец, перевод на английский, еп clair,[8] персонально для меня, как бы не владеющего русским языком. Я хмурю брови, с выражением полного непонимания уставившись в русский текст, потом от него отмахиваюсь, беру перевод и перечитываю его дважды, пока Сергей постукивает пальцами по приборной доске, прикидываясь довольным и заодно снимая напряжение.

— Москва говорит, что с началом летних каникул вы должны переехать в Лондон, — бросаю я небрежно. — По какой причине, как вы думаете?

— Она говорит, — поправляет он меня хрипловатым голосом.

— То есть?

— Аннета.

— Вы хотите сказать, что Аннета — это реально существующая женщина, а не какой-то связник из Центра, подписывающийся этим именем?

— Я знаю эту женщину.

— Реальную женщину? Аннету? Вы её знаете?

— Так точно, Питер. Я знаю женщину, называющую себя Аннетой из соображений конспирации.

— И каким же образом, позвольте полюбопытствовать, вы сделали это невероятное открытие?

Он подавляет вздох, давая тем самым понять, что ступает на неведомую мне территорию.

— Каждую неделю, в течение часа, эта женщина учила нас английскому языку в школе для спящих агентов. Она готовила нас к конспиративной работе в Англии. Она приводила разные интересные случаи, давала советы и вселяла в нас уверенность, необходимую в секретной деятельности.

— И её звали Аннета?

— Как у всех преподавателей и у всех студентов, у неё было рабочее имя.

— А поконкретнее?

— Анастасия.

— То есть не Аннета?

— Это несущественно.

Я стискиваю зубы и беру паузу. А он вскоре продолжает всё тем же поучительным тоном:

— Анастасия — женщина большого ума, способная говорить о физике без упрощений. Я описал её во всех деталях вашим дознавателям. Вы, кажется, не знакомы с этой информацией.

Да, он действительно описал им Анастасию. Вот только не в таких конкретных и живописных подробностях и уж точно не как свою будущую корреспондентку под псевдонимом Аннета. По мнению дознавателей, это была просто какая-то аппаратчица Московского центра, заглядывавшая в школу для спящих агентов, чтобы добавить блеска своему образу.

— И вы думаете, что женщина, называвшая себя в вашей школе Анастасией, лично написала вам это письмо?

— Я уверен.

— Только тайнопись или открытое письмо тоже?

— И то и другое. Анастасия стала Аннетой. Для меня это опознавательный знак. Анастасия, наш мудрый инструктор из Московского центра, превратилась в мою несуществующую пылкую любовницу Аннету в Копенгагене. К тому же мне знаком её почерк. Когда Анастасия преподавала в спецшколе, она нас учила европейскому почерку без следов влияния кириллицы. Она преследовала единственную цель: помочь нам ассимилироваться с западниками. Она часто повторяла: «Со временем вы станете ими. Вы будете думать, как они. Разговаривать, как они. Чувствовать, как они. Писать, как они. И только в самой глубине души вы останетесь нашими». Она тоже была из чекистской семьи. Дед, отец. Она ими очень гордилась. После своей последней лекции она отвела меня в сторонку и сказала: «Ты никогда не узнаешь моего настоящего имени, но мы с тобой одной чекистской крови, мы — это Россия, и я тебя от души поздравляю с великим призванием». Она меня обняла.

Не в этот ли момент в моих ушах аукнулось слабое эхо собственного оперативного прошлого? И инстинкт подсказал мне, что следует повернуть разговор в иную плоскость:

— Какой пишущей машинкой вы пользуетесь?

— Самой простой, Питер. Никакой электроники. Так нас учили. Электроника — это опасно. Анастасия-Аннета тоже не электронная. Сама традиционная и такими же хочет видеть своих студентов.

Пустив в ход отработанные навыки самоконтроля, я игнорирую одержимость Сергея Аннетой или Анастасией и продолжаю чтение расшифрованной тайнописи и перевода.

— Вы должны снять комнату или квартиру на июль-август в одном из трёх районов Северного Лондона, которые ваша покровительница… ваша бывшая преподавательница… потом уточнит. Эти инструкции вам о чём-то говорят?

— Так она нас учила. Готовясь к конспиративной встрече, надо иметь запасные варианты. Только так можно обезопасить возможные логистические изменения. Это её оперативные правила.

— Вы когда-нибудь бывали в районах Северного Лондона?

— Нет, Питер, не бывал.

— Когда вы последний раз были в Лондоне?

— На выходные, в мае.

— С кем?

— Это несущественно, Питер.

— Существенно.

— С близким человеком.

— Мужчиной или женщиной?

— Это несущественно.

— Значит, с мужчиной. У него есть имя?

Нет ответа. Я продолжаю чтение.

— В июле-августе в Лондоне вы будете жить как Маркус Швейцер, немецкоговорящий швейцарский журналист-фрилансер, и получите соответствующие документы. Вам известен Маркус Швейцер?

— Я не знаю такого человека, Питер.

— Вы уже пользовались этим псевдонимом?

— Нет, Питер.

— Никогда не слышали о таком?

— Нет, Питер.

— Маркус Швейцер, случайно, не является близким человеком, которого вы брали с собой в Лондон?

— Нет, Питер. И я не брал его с собой. Он меня сопровождал.

— Вы говорите по-немецки?

— Довольно прилично.

— По словам ваших дознавателей, не просто прилично. Бойко. Меня всё-таки интересует, как вы объясняете полученные из Москвы инструкции?

Я снова его потерял. Он погружается в раздумья, наподобие Эда, уставившись в заливаемое ветровое стекло. И вдруг следует громкое заявление:

— Питер, мне очень жаль, но я не смогу выступить в роли этого швейцарца. Я не поеду в Лондон. Это провокация. Я выхожу из игры.

— Я вас спросил, почему Москва желает, чтобы вы прожили два летних месяца в одном из трёх конкретных районов Северного Лондона как независимый немецкоговорящий швейцарский журналист Маркус Швейцер, — настаиваю я, игнорируя эту эмоциональную вспышку.

— Чтобы легче было меня убрать. Это ясно любому, кто знаком с практикой Московского центра. Вам, наверное, этого не понять. Сообщая центру свой адрес в Лондоне, я посылаю им инструкцию, где и как меня ликвидировать. Обычное дело, когда речь идёт о подозреваемом предателе. Москва с удовольствием придумает для меня наиболее изощрённую казнь. Я не поеду.

— Несколько затейливый способ, вы не находите? — говорю я, ничуть не растроганный его признаниями. — Вытащить вас в Лондон, чтобы там убить. Почему бы не привезти в безлюдное место вроде этого, пристрелить и закопать в яме? А потом дать утечку вашим друзьям в Йорке, что вы уже дома, в Москве, после выполненного задания? Что вы молчите? Может, эта смена настроения как-то связана с вашим другом, о котором вы не хотите мне рассказать? С вашим лондонским спутником? У меня такое чувство, что я с ним знаком. Это возможно?

Я включил интуицию. Сложил два и два и получил пять. Я вспоминаю нашу непринуждённую встречу в общежитии, когда Джайлс передавал мне агента Сергея. Мы ещё не успели постучать, как дверь открылась и выглянул весёлый парень с серьгой в ухе и «конским хвостом». Он успел сказать кому-то: «Эй, Серж, у тебя есть..», потом увидел нас и с тихим «упс» закрыл дверь, словно давая нам понять, что мы его не видели.

Я включаю память. Анастасия-Аннета и кто она там ещё — не просто беглая тень из моего полузабытого прошлого, а фигура во плоти, важная и весьма компетентная, очень похожая на ту, кого мне только что описали.

— Послушайте, Сергей, — говорю я неожиданно задушевным тоном, — что мешает вам провести лето в Лондоне под именем Маркуса Швейцера? Может, вы запланировали отдохнуть в другом месте со своим другом? После напряжённого семестра? К таким вещам мы относимся с пониманием.

— Они хотят меня убрать.

— Расскажите мне про свои планы и про вашего друга, и, может быть, мы придём к обоюдному соглашению.

— Нет у меня никаких планов, Питер. Это ваши фантазии. У вас наверняка свои планы. Я про вас ничего не знаю. Норман был ко мне добр, а вы стена. Вы просто Питер. Вы не мой друг.

— Тогда кто он, ваш друг? — напираю я. — Ну же, Сергей. Все мы люди. Только не говорите мне, что за год жизни в Англии вы ни с кем не подружились. Вообще-то вы должны были нам сообщить, но это мелочи. Будем считать, что у вас с ним ничего серьёзного. Просто решили вместе провести лето. Обычный спутник. Почему нет?

Сергей разворачивается ко мне и с русской свирепостью выпаливает:

— Он не обычный спутник! Он мой сердечный друг!

— В таком случае, — вкрадчиво продолжаю я, — именно такой человек вам нужен, и мы постараемся сделать всё, чтобы он был счастлив. Пусть не в Лондоне, найдём другое место. Он студент?

— Аспирант. Он культурный, — Сергей говорит это по-русски и, чтобы я его понял, поясняет: — Прекрасно разбирается в искусстве.

— Изучает физику, как и вы?

— Нет. Английскую литературу. Ваших великих поэтов. Всех поэтов.