Экономическое учение Карла Маркса. С современными комментариями

Конечно, это верно лишь в общем, а не в частности, не в каждом отдельном случае. Наоборот, при отсутствии планомерности при капиталистическом способе производства всегда производится то слишком много, то слишком мало того или другого товара. Только вслед за тем рост или падение спроса и предложения, повышение или понижение цен приводят к тому, что производство сокращается или расширяется в зависимости от потребностей общества.

Положим, какого-нибудь товара произведено больше, чем могут или желают купить платежеспособные члены общества по данной цене, определяемой в конечном счете стоимостью товара. Тогда цена товара падает. Благодаря этому расширяется круг тех членов общества, которые могут или хотят его купить.

Но вместе с ценой понижается и прибыль. Если она падает ниже среднего уровня, то капитал отливает из соответствующей отрасли. Производство сокращается. Вследствие этого цена снова повышается до тех пор, пока не достигнет высоты, соответствующей среднему уровню прибыли.

Наоборот, если произведено меньше товара, чем соответствует спросу покупателей, и цена его поднимается выше указанного уровня, то вместе с нею поднимается и прибыль. Капитал притягивается данной отраслью производства, приливает к ней. Производство расширяется, и затем цены снова снижаются до уровня, дающего среднюю прибыль.

Около этого уровня цены колеблются непрерывно, то поднимаясь выше, то опускаясь ниже его. Только посредством такого волнообразного движения устанавливается этот уровень, который всегда существует лишь в качестве тенденции, стремления, а не в качестве устойчивого состояния36.

Такое влияние спроса и предложения должно также противодействовать и тому неравенству нормы прибыли, которое проистекает из неравенства органического строения капитала.

В отрасли C производство начнет сокращаться, цены, а с ними и прибыли – повышаться. В отрасли A производство будет расти, а цены – понижаться. И то и другое будет продолжаться до тех пор, пока прибыли не выравняются и не достигнут средней высоты, соответствующей всему общественному производству. Мы предположили, что B представляет среднее органическое строение капитала, а следовательно, его норма прибыли – среднюю норму прибыли. Тогда прибыли распределяются в наших трех предприятиях следующим образом:

Такое уравнение нормы прибыли оказалось возможным только потому, что товарные цены отклоняются от стоимости товаров. По нашему предположению, весь затраченный капитал оборачивается в течение одного года и воплощается в стоимости годового продукта. Получаем теперь следующее соотношение между стоимостью и ценой годового продукта каждого предприятия:

Предположим, что годовой продукт каждого предприятия равен 10 000 штук товара; в таком случае мы будем иметь для каждой единицы товара:

В действительности дело происходит не так, что, скажем, каждый капиталист сначала получает прибавочную стоимость полностью и капиталисты в одной отрасли получают 50% прибыли, а в другой – только 17%. Подобное различие наблюдается только при начале капиталистического способа производства, а ныне – только в тех областях и отраслях промышленности, которыми капитализм впервые овладевает.

В развитом капиталистическом производстве образуется некоторый обычный средний уровень прибыли. Этот уровень капиталисты заранее кладут в основу расчета при калькуляции цен. Конечно, это не исключает того, что они пользуются всяким случаем, чтобы повысить цены за эти пределы, считая в то же время убытком понижение цены и, стало быть, более низкую норму прибыли.

Эта цена, определяемая издержками производства (вложенным переменным и постоянным капиталом), к которым прибавляется «обычная для данной страны» прибыль, представляется капиталисту «естественной» ценой. Маркс называет ее ценой производства. Она состоит из издержек производства (суммы переменного и постоянного капитала) и средней прибыли.

Не стоимость, а цена производства образует при развитом капиталистическом способе производства тот уровень, вокруг которого волнообразно колеблются рыночные цены под влиянием спроса и предложения. Но сама цена производства не падает с неба – она имеет своей основой стоимость.

Противники теории стоимости Маркса охотно утверждают, будто Маркс сам опроверг свою теорию, развитую в первом томе «Капитала», доказав в третьем томе, что вследствие стремления прибылей к уравнению при развитом капиталистическом производстве цены большей части товаров надолго отклоняются от своих стоимостей, причем цены одной половины этих товаров в течение долгого времени стоят настолько же ниже своих стоимостей, насколько цены другой половины стоят выше. Но говорить об опровержении Марксом его теории стоимости можно было бы только в том случае, если бы он показал, что цены не зависят от стоимостей.

Но он не только не устанавливает этого, – третий том «Капитала», напротив, доказывает, что цены производства, вокруг которых колеблются рыночные цены, находятся в полнейшей зависимости от закона стоимости, без которого они были бы необъяснимы.

Тот самый фактор, который вызывает отклонение цен производства от стоимостей, – средняя прибыль может быть сама объяснена только на основе законов прибавочной стоимости, которые в свою очередь вытекают из законов стоимости. Если мы не допустим, что общая наличная масса прибавочной стоимости в обществе равна общей массе прибыли с ее разновидностями (процент, земельная рента, рассмотрением которых мы здесь не будем заниматься), то мы потеряем всякую возможность объяснить, почему при данных условиях средняя норма прибыли представляет данную определенную величину.

Закон стоимости не упраздняется тем, что при развитом капиталистическом производстве между стоимостью и ценой появляется новое посредствующее звено в виде средней нормы прибыли и находящейся от нее в зависимости цены производства. Если на этом основании признать закон стоимости несостоятельным, то надо признать несостоятельным и закон падения, так как в воде падающее тело встречает большее сопротивление, чем в воздухе.

Марксова теория цены производства неотделима от его теорий стоимости и прибавочной стоимости. Она не только не является приведением этих теорий к абсурду, – она, напротив, составляет их завершение. Теория цен производства дает нам ключ к ряду явлений, лежащих в основе взаимоотношений господствующих классов, – к противоречиям между капиталом (прибылью) и землевладением (земельной рентой), между промышленным капиталом (промышленной прибылью) и денежным капиталом (процентом) и т. д. Больше того, она дает нам ключ к пониманию ряда теорий стоимости, а вместе с тем к их опровержению, так как эти теории стоимости представляют собой в сущности лишь теории цен производства, объявляемых ими конечной основой рыночных цен37.

Здесь уместно бросить взгляд на те теории стоимости, которые отрицают определение стоимости трудом. Обо всех этих теориях, как и о вышеупомянутых теориях, можно сказать, что это вовсе не теории стоимости, так как их представители под стоимостью понимают нечто такое, что вовсе не является стоимостью: потребительную стоимость, цену производства, среднюю цену38.

Могут, конечно, сказать: всякий теоретик имеет право понимать под стоимостью все, что ему угодно. Следует, дескать, считаться лишь с тем, правильно ли его объяснение того, что он понимает под стоимостью, или нет. А будет ли это теория потребительной стоимости, цены или чего-нибудь иного – это не имеет значения.

Однако ни в одной другой науке подобное мнение не было бы принято всерьез. Оно было бы отвергнуто как совершенно ненаучное и наивное. Возьмем в качестве примера атомную теорию.

Что бы мы сказали по поводу утверждения, будто каждый исследователь волен понимать под атомом все, что хочет, хотя бы это была молекула или клетка; будто раз он дает правильную теорию клетки, то безразлично, называет ли он свой вывод атомной теорией или как-нибудь иначе. Ему тотчас ответили бы, что когда говорят об атоме, то речь идет не о голом названии, которое можно давать по произволу то той, то иной вещи, а о совершенно определенных явлениях, объяснением которых должна служить атомная теория, – явлениях, которые, между прочим, лежат в основе образования молекулы или клетки. Можно принимать или отвергать атомную теорию, т. е. объяснять данные явления посредством этой теории или как-нибудь иначе, но было бы грубой научной ошибкой называть атомом продукт тех процессов, которые, согласно данной теории, обусловливаются расположением атомов. Никогда нельзя смешивать основное явление с производным.

В естествознании невозможны никакие сомнения на этот счет. Явления, рассматриваемые политической экономией, сложнее, но и она должна удовлетворять тем же требованиям, как и естествознание. Законом стоимости должны быть объяснены совершенно определенные общественные отношения и явления, и неуместно называть законами стоимости и трактовать как таковые законы других отношений и явлений, обусловленных стоимостью39.

Явление, которое всякая теория стоимости хочет и должна объяснить, есть обмен двух товаров. Общественное отношение, которое она хочет и должна объяснить, есть отношение между двумя товаровладельцами, обменивающимися своими товарами. Явление обмена товаров, из которого развивается затем купля-продажа, есть основное явление. Это пружина, приводящая в движение весь хозяйственный механизм современного общества. Поэтому всякое объяснение этого механизма должно исходить из исследования закона, управляющего обменом товаров, а это как раз и есть закон стоимости. Если бы мы понимали под законом стоимости объяснение какого-либо иного явления, то закону, лежащему в основании обмена товаров, необходимо было бы дать особое название. Но этого не делает ни одна из теорий стоимости. Следовательно, каждая из них хочет объяснить именно это явление.

Но если мы не будем упускать из виду то явление, которое должен объяснить закон стоимости, то легко поймем, что необходимо прежде всего строго различать термины потребительная стоимость и меновая стоимость и не считать их равнозначащими на том лишь основании, что в каждый из них входит слово стоимость. Некоторые теории стоимости выводят стоимость из полезности вещи: чем она полезнее, тем выше ее стоимость. Это верно, если под более высокой стоимостью понимать большую потребительную стоимость, но неверно, если понимать под этим большую меновую стоимость.

Потребительная стоимость или полезность вещи означает отношение между отдельным человеком – потребителем – и этой вещью, а не общественное отношение, не отношение между двумя людьми, каким является отношение обмена. Или этим хотят сказать, что одинаково полезные вещи будут обмениваться одна на другую в одинаковых количествах? Но обмен или продажа по большей части состоит в том, что каждый продавец отдает вещи, не имеющие для него никакой потребительной стоимости, никакой полезности.

Когда булочник и его семья сыты, то выпеченный ими хлеб, который они продают, не имеет для них уже никакой потребительной стоимости. Если бы булочник не нашел для него потребителя, то ему нечего было бы с ним делать. Напротив, тот же хлеб для проходящего мимо рабочего, который в этот день еще ничего не ел, может иметь огромную потребительную стоимость. Меновая же стоимость хлеба для обеих сторон одинакова.

Допустим, что проходящий мимо рабочий – корзинщик, который разносит для продажи свои корзины. Булочник нуждается в корзине; последняя представляет для него большую потребительную ценность, а для рабочего – никакой. У последнего дома – целая куча корзин, ему самому не нужных. Он охотно отдаст корзины за определенное количество хлеба. Но в каком отношении будут обмениваться корзины и хлеб, если их владельцы будут исходить из полезности? Сколько караваев хлеба столь же полезны для корзинщика, как одна корзина – для булочника? Ясно, что совершенно невозможно сравнить между собой полезность двух различных потребительных стоимостей. Между ними невозможно установить количественное отношение. Если корзинщик получит за свою корзину 5 караваев хлеба, то было бы нелепо говорить, что корзина в пять раз полезнее или (в этом смысле) обладает в пять раз большей стоимостью, чем один каравай хлеба. Полезность различных товаров несоизмерима40.

Разумеется, за разными единицами одного и того же вида товаров можно признать большую или меньшую степень потребительной стоимости. Прочная пара ботинок имеет большую потребительную стоимость, чем менее прочная, и я охотно заплачу за нее дороже, если только у меня есть в кармане деньги. Бутылка иоганнисбергского вина имеет большую потребительную и меновую стоимость, чем бутылка шпандауского или грюнебергского. Итак, можно подумать, что потребительная стоимость все же является элементом стоимости товаров.

Но так только кажется. Если бы большая потребительная стоимость обусловливала и большую меновую стоимость, можно было бы спросить: почему каждый производитель не производит товаров только наилучшего сорта? Почему каждый сапожник не выделывает только самую шикарную обувь? Почему каждый винодел не выделывает лишь самые лучшие сорта вина?

Ответ прост. Лучшее качество ботинок есть следствие либо лучшего материала, который стоит больше труда и денег, либо – лучшей работы, т. е., при средней искусности рабочего, большей затраты труда. Вследствие этого, а не вследствие более высокой потребительной стоимости прочные ботинки дороже. Известно выражение, что самые дорогие товары всегда дешевле, т. е. их потребительная стоимость превышает потребительную стоимость товаров низших сортов в гораздо большей степени, чем их стоимость превышает стоимость последних. Пара ботинок ценою в 12 марок, быть может, проносится вдвое дольше, чем пара за 10 марок.

Более высокая цена некоторых сортов вина основана на том, что соответствующие сорта винограда родятся лишь в определенных местах. В этом случае закон стоимости вообще теряет силу, так как мы наталкиваемся здесь на монополию41. А закон стоимости предполагает наличие свободной конкуренции.

Всюду, где разница в качестве товаров одного и того же рода вызывает и разницу в ценах, эта последняя разница обусловлена либо различием в затрате труда, либо существованием монополии.

Другие теории стоимости смешивают стоимость с ценой. Они объясняют стоимость отношением между спросом и предложением. На самом деле спрос и предложение объясняют только, почему цена определенного товара всегда колеблется вокруг своей стоимости (или цены производства). Но они не объясняют, почему цена одного товара всегда в среднем на столько-то выше, чем цена другого, почему, скажем, в течение столетий фунт золота был в среднем в 13 раз дороже, чем фунт серебра.

Как только теория, объясняющая стоимость спросом и предложением, хочет объяснить эти постоянные различия цен разных товаров, ей не остается ничего иного, как стыдливо прибегнуть к теории трудовой стоимости42. На вопрос, почему один товар постоянно оказывается настолько-то дороже другого, она отвечает, что это происходит от его большей редкости; последнее вызывает то, что предложение этого товара постоянно меньше, чем предложение других товаров. Однако для того, чтобы доставить на рынок более редкий товар в том же количестве, как и другой, который встречается чаще, требуется больше труда.

Не будет большой разницы сказать, что фунт золота потому в 13 раз дороже фунта серебра, что оно встречается в 13 раз реже, или же потому, что добывание фунта золота стоит в 13 раз больше труда, чем добывание фунта серебра. Если теоретик не становится на точку зрения простого купца, которого интересует только цена товаров на рынке, а не то, каким образом они её приобрели, – если он захочет глубже вникнуть в дело и исследовать, каким образом произведены те товары, которые вынесены на рынок, то он всегда найдет, что стоимости товаров определяются процессом производства, что они создаются на производственном предприятии, а не на рынке43. Конечно, для буржуазных теоретиков рынок в большинстве случаев ближе, чем предприятие, и поэтому они, как правило, не понимают теории трудовой стоимости.

На рынке стоимость только превращается в деньги, в цену; сначала – в воображаемые деньги, в требование определенной цены, а потом – и в настоящие деньги, если товар продается. Чем больше развивается капиталистическое хозяйство, тем больше появляется посредствующих звеньев между предприятием и рынком, между производителем и продавцом товара потребителю, тем значительнее могут быть обусловленные этим уклонения реально достигнутой цены от теоретически определяемой стоимости. Однако это не мешает тому, что стоимость товаров в конечном счете всегда определяется условиями производства и что цена всегда остается зависимой от последнего, хотя бы эта зависимость была далеко не прямой.

Капиталисты-практики сами определяют стоимость товаров условиями производства последних. Впрочем, под этими условиями они понимают не рабочее время, общественно необходимое для изготовления товаров, а издержки производства (заработную плату, затраты на машины, сырье и т. д.) плюс средняя прибыль.

Вслед за ними и целый ряд теоретиков утверждает, что стоимость определяется издержками производства.

Но что правильно с точки зрения капиталиста-практика, то нелепо с точки зрения теории. Ведь задача теории состоит не в том, чтобы вычислять нормальную цену в каждом отдельном случае, а в том, чтобы раскрыть конечные причины общественных явлений капиталистического способа производства44.

Прежде всего, что такое издержки производства? Определенная сумма денег. Следовательно, они уже наперед предполагают деньги. Определение стоимости посредством издержек производства означает, таким образом, что стоимость должна быть объяснена при помощи денег, а не наоборот. Мы подходим к вопросу не с того конца.

Издержки производства представляют собой данную сумму стоимостей – стоимость рабочей силы (заработную плату), стоимость средств производства, прибыль. Из этой суммы стоимостей и объясняется стоимость. Мы видим, что такое определение стоимости вращается в порочном кругу.

Возьмем какого-нибудь товаропроизводителя, скажем, ткача-крестьянина, о котором мы предполагаем, что он производит все сам. Он сам добывает себе жизненные припасы, а также сырье, лен, который прядут его дочери. Он же сам мастерит ткацкий станок из собственного дерева. Каковы у этого человека издержки производства? У него нет никаких денежных расходов, его продукт стоит ему только труда, ничего, кроме труда.

Сделаем следующий шаг к более высокой ступени производства – к ткачу-ремесленнику. Ему уже приходится производить и денежные затраты; у него уже есть издержки производства. Он должен купить ткацкий станок, пряжу, а также и жизненные припасы. Это его издержки производства. Но по ним ли он будет высчитывать стоимость произведенного им полотна? В таком случае его ремесло едва ли окажется пресловутым золотым дном. Оно не принесет ему никаких излишков, которые можно было бы отложить про запас. При этом часть его издержек производства, именно расходы на жизненные припасы и на ткацкий станок, останется неизменной, будет ли он работать 4 или 12 часов в день. Разве он на этом основании не станет расценивать продукт 12 часов выше, чем продукт 4 часов, – независимо от количества сырья? Мы видим, что и он будет причислять к издержкам на материал также и свой труд, как фактор, образующий стоимость.

Лишь для капиталиста дело примет иной вид. Ему продукт вовсе не стоит труда, а только денег. Он оплачивает деньгами не только средства производства, но и труд. Следовательно, для него все условия производства сводятся к денежным затратам. Эти последние и кажутся ему образующими стоимость. Но он сделал бы удивленное лицо, если бы его стали уверять, что стоимость его продукта равна сумме, затраченной им на производство. Он не для того ведет производство, чтобы только выручить свои денежные затраты для нового производства. Он хочет получить и прибыль. В этом и состоит причина, по которой он вообще пускает деньги в производство, а не расходует их на личное потребление. Поэтому к издержкам производства он причисляет ещё «обычную для данной страны» прибыль. Определенная таким образом цена есть минимальная цена, которую он должен получить по крайней мере для того, чтобы не «работать», как он выражается, себе в убыток.

По представлению капиталиста, прибыль принадлежит к издержкам производства, определяющим стоимость продукта. Но эта «стоимость» оказывается не чем иным, как тем, что в теории Маркса носит наименование цены производства. А цена производства сама может быть понята только с помощью закона стоимости.

Потребительная стоимость, рыночная цена, цена производства – таковы категории, выдвигаемые в качестве «стоимости» теориями, отличными от теории трудовой стоимости. Это либо такие категории, которые, как потребительная стоимость, связаны с меновой стоимостью лишь в том смысле, что представляют ее предпосылку, но не определяющее ее основание; либо такие, которые исходят из меновой стоимости, – как, например, цена производства или рыночная цена. Эти последние не объясняют менового отношения, а, наоборот, предполагают его объясненным для того, чтобы они сами могли быть объяснены.

Теории эти довольствуются тем, что принимают представления покупателей и продавцов, капиталистов о своих коммерческих операциях за действительную основу этих операций. Эти теоретики воображают, что дают научное объяснение явления, если они собирают и повторяют мысли практиков о нем. Но для этого не нужно науки. Последняя должна вскрывать самые глубокие основы общественных явлений и отношений, которые зачастую вовсе не доходят до сознания участников или доходят лишь в неполном, а часто и в совершенно искаженном виде.

Из вышеназванных теорий стоимости ближе всего подходит к истине та, которая ищет основу стоимости в издержках производства. Но она терпит крушение на вопросе о средней прибыли. Ни одна теория стоимости, кроме теории трудовой стоимости, не может объяснить, чем определяется величина средней прибыли, почему она составляет при определенных условиях, скажем, 10%, а не 100 или 1 000%. Другие теории удовлетворяются тем, что либо оправдывают, либо объясняют психологически присвоение прибыли. Но ни глубокомысленнейшая философия права, ни тончайшая психология не могут объяснить, откуда прибыль происходит, как она создается.

Для понимания общественных отношений теория прибыли имеет величайшее значение. Однако мы здесь все-таки не можем ею больше заниматься, так как должны вернуться к теории прибавочной стоимости. Теория прибыли есть теория распределения добычи – прибавочной стоимости – между различными слоями господствующих классов. Именно промышленный или сельскохозяйственный капиталист заставляет производить прибавочную стоимость, но он не в состоянии удержать ее целиком.

Ему приходится не только уступать часть прибавочной стоимости другим капиталистам, вложившим свои капиталы в отрасли производства с более высоким органическим составом капитала, в том случае, если он вкладывает свой капитал в отрасль производства с низким органическим составом капитала. Этого процесса уравнения он не замечает и нисколько им не интересуется. Но он замечает очень хорошо, что ему приходится уплатить часть своей прибыли денежному капиталисту, у которого он взял деньги взаймы, в качестве процентов на капитал; часть – отдать купцу в виде торговой прибыли; наконец, если у него сельскохозяйственное предприятие, то ему приходится уступить часть прибавочной стоимости в качестве земельной ренты землевладельцу, если он арендатор; если же он сам землевладелец, – уплатить процент за капитал, который он затратил на покупку своего имения45.

Однако, как бы ни были важны все эти отношения, нас интересует здесь прежде всего отношение между капиталистом и рабочим. Притом – не между отдельным капиталистом и отдельным рабочим, а между классом капиталистов и рабочим классом. А для исследования этого отношения теория прибыли не нужна, – она скорее способна затемнить его, так как объясняет зависимость величины прибыли от ряда обстоятельств, которые не имеют ничего общего с отношением между капиталом и трудом.

Однако какой бы вид ни приобретала прибыль отдельного капиталиста, ее величина в конечном счете зависит от величины прибавочной стоимости, т. е. от степени эксплуатации наемных рабочих. Это относится прежде всего к совокупности капиталистов, так как вся сумма прибыли равнозначаща всей сумме прибавочной стоимости.

Не на основании законов прибыли, а на основании законов прибавочной стоимости учимся мы пониманию классовых противоречий и классовой борьбы между капиталом и трудом, а также и пониманию своеобразия капиталистического способа производства46.

Итак, в дальнейшем мы снова будем говорить лишь о стоимости и прибавочной стоимости, исходя из того предположения, что цена равна стоимости, а прибыль – прибавочной стоимости. Мы должны будем здесь оставить в стороне среднюю норму прибыли и цены производства, подобно тому как при вычислении закона падения оставляют в стороне сопротивление воздуха.

Конечно, на практике должны быть приняты во внимание и те моменты, которые здесь оставлены без рассмотрения.

Глава пятая. Рабочий день

Необходимое и прибавочное рабочее время вместе составляют рабочий день.

Необходимое рабочее время при данных условиях – определенной высоте производительности труда, потребностей рабочего класса и пр. – составляет определенную величину. В нашем примере мы принимаем эту величину равной 6 часам. Разумеется, рабочий день ни при каком способе производства не может быть короче необходимого времени. А при капиталистическом способе производства он должен быть длиннее этого последнего. Чем длиннее прибавочное рабочее время, тем больше – при прочих равных условиях – норма прибавочной стоимости. Поэтому стремления капиталиста клонятся к тому, чтобы как можно больше растянуть рабочий день. Охотнее всего он заставил бы рабочего трудиться непрерывно в течение 24 часов в сутки47[9].

К величайшему его огорчению, этого нельзя практиковать в течение сколько-нибудь длительного времени. Рабочий истомится вконец, если ему не будет предоставлен некоторый перерыв для отдыха, сна, обеда. Но капиталист заботится по крайней мере о том, чтобы максимально сократить эти перерывы и в течение всего остального времени иметь рабочего в своем полном распоряжении.

Рабочую силу невозможно, однако, отделить от рабочего. Поэтому все то время, в течение которого капиталисту принадлежит потребительная стоимость рабочей силы, ему принадлежит также и личность рабочего. Каждая минута рабочего времени, которую рабочий тратит на себя, кажется капиталисту кражей его собственного капитала[10].

Но именно потому, что рабочая сила и рабочий нераздельно связаны друг с другом, интересы последнего требуют возможно большего сокращения рабочего времени. В продолжение процесса производства он является лишь частью капитала. При капиталистическом способе производства он тогда лишь становится человеком, когда перестает работать. Однако помимо такого морального мотива существует также и материальный мотив в пользу сокращения рабочего дня.

Капитал стремится к тому, чтобы получить больше, чем ему следует по правилам товарного обмена. Когда капиталист покупает дневное рабочее время по его стоимости, то ему принадлежит его потребительная стоимость только на один день. Иными словами, он вправе пользоваться рабочей силой в течение дня лишь настолько, чтобы это не повредило ее восстановлению48.

Если кто-нибудь покупает урожай с яблони и при этом, желая выжать побольше прибыли, не только срывает с дерева яблоки, но и срубает сучья, чтобы использовать их на дрова, то он нарушает заключенный им договор: на следующий год дерево уже не сможет принести столько плодов, как прежде. Точно так же обстоит дело и в том случае, когда капиталист заставляет рабочего работать чрезмерно долго: это возможно лишь за счет работоспособности рабочего и продолжительности его жизни.

Если в результате чрезмерной работы период трудоспособности рабочего сокращается с 40 до 20 лет, то это означает не что иное, как то, что капитал в продолжение одного дня потреблял в среднем потребительную стоимость двух рабочих дней. Он оплачивал рабочему его рабочую силу за один день и брал рабочую силу двух дней. Капиталист проповедует рабочему бережливость и аккуратность и в то же время принуждает его расточать свое единственное достояние – свою рабочую силу[11].

Здесь речь идет о капиталисте не как о частном лице, а как о представителе капиталистического способа производства, выполняющем заповеди последнего, – безразлично, побуждает ли его к этому личная жадность или конкуренция.

Перед нами встает тут противоположность между интересами рабочего класса и класса капиталистов. Первый пытается по мере возможности сократить рабочий день, последний – удлинить его. Результатом этой противоположности интересов обоих классов является борьба, продолжающаяся и поныне, но начавшаяся столетия тому назад и имеющая величайшее историческое значение. В этой борьбе трудящиеся пролетарии познали солидарность своих интересов. Она была основной побудительной причиной к конституированию рабочих в класс, к развитию рабочего движения как политического движения. И эта политическая борьба имела своим следствием политический же результат – государственное регулирование продолжительности рабочего дня, законодательное ограничение рабочего дня.

В Англии, родине современной промышленности, условия и причины этой борьбы развились всего раньше и всего резче, поэтому и сама борьба разгорелась там раньше, чем где бы то ни было.

«Английские фабричные рабочие были передовыми борцами не только английского рабочего класса, но и современного рабочего класса вообще, точно так же, как их теоретики первые бросили вызов капиталистической теории» («Капитал», т. I, стр. 308).

Нигде нельзя так ясно проследить борьбу за продолжительность рабочего дня и ее причины, как в Англии. В этой стране пресса, парламентские дебаты и анкетные комиссии, равно как и официальные отчеты, особенно фабричных инспекторов, доставили богатый материал, подобного которому нельзя найти в других странах. Когда Маркс заканчивал первый том «Капитала» (в 1866 г.), материал этот был единственным.

Поэтому Маркс дал подробное описание борьбы за нормирование рабочего дня, разыгравшейся в Англии. Картина, нарисованная им, дополняется книгой Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». Эта книга охватывает период времени до 1844 г., а книга Маркса – до 1866 г. Несмотря на это, выводы Энгельса и Маркса относительно борьбы за нормирование рабочего дня представляют и теперь еще не только исторический интерес.

Описываемое ими положение, подвохи, увертки и интриги капитала с целью возможно больше удлинить рабочий день или сделать призрачным его вынужденное сокращение, отношение политических партий и рабочего класса к этим махинациям – все это настолько типично, что позднейшее развитие отношений на континенте явилось точной копией развития Англии. Отношения, описанные Энгельсом восемьдесят, а Марксом – шестьдесят лет назад, еще и теперь живы в Германии. Скудный материал, доставленный в последние годы частными исследованиями и официальными отчетами о германской и австрийской промышленности, служит живой иллюстрацией к выводам «Капитала»49.

Маркс говорит в своем предисловии, что он уделил «столь значительное место истории, содержанию и результатам английского фабричного законодательства» («Капитал», т. I, стр. 10) в первом томе своего труда потому, что одна нация может и должна учиться у другой и что господствующим классам их собственные ближайшие интересы настоятельно повелевают устранить всякие юридические ограничения, задерживающие развитие рабочего класса. Нарисованная Марксом картина положения английских рабочих не осталась совсем без результата.

Факты, собранные им, были до того потрясающи и до того неоспоримы, что они не преминули произвести впечатление не только на рабочий класс, но и на мыслящих представителей господствующих классов. Успехами фабричного законодательства в Швейцарии, Австрии и Германии мы обязаны в значительной степени влиянию «Капитала».

Однако число мыслящих представителей буржуазии, не погрязших в классовых предрассудках, очень невелико, а политическое значение рабочего класса еще весьма незначительно, и преобладающее впечатление, которое мы выносим от чтения исследований Маркса относительно фабричного законодательства, есть не чувство удовлетворения достигнутым, а чувство стыда за колоссальное невежество, которое и поныне господствует в отношении фабричного законодательства. Только этим объясняется тот факт, что в европейских парламентах до сих пор во всеуслышание высказываются взгляды, которые уже давно опровергнуты жизнью и позабыты в Англии – этой «стране манчестерства», на которое у нас так любят фарисейски поглядывать свысока50.

Подробное изложение главы «Капитала», трактующей о рабочем дне, здесь невозможно.

Мы рекомендуем каждому, кому это доступно, проштудировать главы «Капитала», где детально изображено положение тех отраслей английской промышленности, в которых рабочий день не ограничен законом, где даны картины ночной работы, системы смен и, наконец, борьбы за нормальный рабочий день. Нет лучше оружия для борьбы за фабричное законодательство, чем восьмая и тринадцатая главы «Капитала».

Вообще в области государственного регулирования рабочего дня в Англии можно проследить два противоположных течения. Начиная с XIV и до конца XVII века издаются законы с целью удлинения рабочего дня. С начала же XIX века законодательство направлено к его сокращению.

В начале развития капиталистического способа производства капитал был слишком слаб, чтобы одной лишь силой экономических отношений выжимать из рабочего достаточное количество прибавочной стоимости. Еще в XVIII веке в Англии раздавались жалобы на то, что промышленные рабочие работают лишь четыре дня в неделю и в течение этого времени зарабатывают достаточно для существования в течение всей недели. Для понижения заработной платы и удлинения рабочего дня было тогда предложено заключать бродяг и нищих в работный дом, который стал бы «домом ужаса». В этом «доме ужаса» рабочее время должно было составлять 12 часов в сутки.

Сто лет спустя, в 1863 г., в «век гуманности», анкетная комиссия констатировала, что в гончарных заведениях Стеффордшира семилетние дети работают изо дня в день по пятнадцати часов.

Капитал теперь уже не нуждается в принудительных законах и каторжных тюрьмах, чтобы принудить рабочего к прибавочному труду. Он превратился в экономическую силу, которой пролетарий вынужден подчиняться. С последней трети XVIII века в Англии начинается настоящее состязание в погоне за прибавочным трудом. Один капиталист старается перещеголять другого в деле безмерного растяжения рабочего дня.

Рабочий класс с ужасающей быстротой приходил в упадок физически и морально и из года в год заметно приближался к вырождению; даже постоянное освежение крови благодаря притоку сельских рабочих в фабричные округа не могло остановить разрушительного процесса.

«Хлопчатобумажная промышленность существует уже 90 лет… – воскликнул оратор Феррэнд в английской палате общин в 1863 году. – В период времени, соответствующий трем поколениям английской расы, она пожрала девять поколений хлопчатобумажных рабочих». (Цит. по «Капиталу», т. I, стр. 272).

Фабриканты не обманулись в своих расчетах. Несмотря на быстрое разрушение человеческих жизней, нисколько не наблюдалось недостатка в свободной рабочей силе. Из сельских округов, из Шотландии, Ирландии и Германии в английские фабричные округа и в Лондон массами устремлялись кандидаты на смерть, гонимые с родины падением домашней промышленности, превращением пашен в пастбища и пр.

Однако если перспективы вырождения населения Англии не могли удержать класс капиталистов от дальнейшего удлинения рабочего дня, то оно должно было пробудить внимание как английских государственных деятелей, не принадлежащих к классу фабрикантов, так и наиболее дальновидных членов этого класса. Что станет с Англией и всей ее промышленностью, если ее население так неудержимо истощается капитализмом?

Подобно тому как во всех капиталистических странах оказалось необходимым по возможности ограничить истребление лесов капиталом, точно так же явилась настоятельная необходимость положить границы хищнической эксплуатации национальной рабочей силы капиталом. Государственные люди, усмотревшие эту необходимость, подталкивались вперед английским рабочим движением – первым современным движением этого рода.

Уже Роберт Оуэн в начале XIX столетия выставил требование ограничения рабочего дня и практически ввел на своей фабрике рабочий день в 10 часов, притом с наилучшими результатами. Рабочее движение, которое начиная с 20-х годов стало гигантски расти, а с 1835 г. организовалось в чартистскую партию и стало вырывать у господствующих классов Англии одну уступку за другой, поставило своей главной целью добиться всеобщего избирательного права и десятичасового рабочего дня.

С каким упорством и ожесточением велась борьба, с какой настойчивостью капиталисты и юристы изощрялись в остроумии, чтобы свести на нет каждую отвоеванную уступку, с каким мужеством и энергией фабричные инспектора, даже наперекор желаниям министров, выступали в защиту рабочего класса (и среди них первый – Леонард Горнер, память которого должен чтить каждый рабочий), как фритредеры обещали рабочим десятичасовой рабочий день, пока они им были нужны, и как они самым циничным образом нарушили свое обещание, добившись отмены хлебных законов, как, наконец, угрожающее движение рабочего класса вынудило к установлению десятичасового рабочего дня, по крайней мере для определенных категорий рабочих, – обо всем этом подробно и жизненно, с большим количеством документальных данных, рассказано в «Капитале».

С начала 50-х годов английское рабочее движение вошло в более спокойные рамки. С одной стороны, оно не могло не испытать воздействия от поражения рабочего класса в Париже, а также от временного поражения революции на всем континенте. С другой стороны, цель чартистского движения в существенных чертах все более и более достигалась, и в то же время английская промышленность получила сильнейшее развитие за счет промышленности других стран. В водоворот этого подъема был вовлечен и английский рабочий класс, и в его среде стало распространяться воззрение, будто между интересами капитала и труда в Англии существует гармония в противоположность капиталу и труду иноземных стран.

Несмотря на это, английское фабричное законодательство и в эти спокойные годы сделало ряд шагов вперед. Законом 27 мая 1878 г. была, наконец, объединена и кодифицирована вся предыдущая законодательная работа 1802–1874 гг., охватывавшая шестнадцать отдельных фабричных законов.

Крупнейший шаг вперед, сделанный этим законом, заключается в уничтожении разделения промышленных заведений на фабрики и мастерские. С этих пор охрана труда распространяется не только на фабрики, но и на мелкие мастерские и даже до известной степени на домашнюю промышленность. Но охрана закона не распространяется на взрослых рабочих-мужчин, а только на детей, подростков и женщин.