Пороховой маг. Повести и рассказы

– Пять пар «кошек» и два комплекта кирок, сержант.

Пять. Чтобы рейд оправдал себя, Тамасу требовалось от двенадцати до пятнадцати человек. Пятерым придется действовать быстро, без надежды прорваться с боем, если их загонят в угол. Но придется ограничиться тем, что есть.

«Нет, – передумал он. – Может, так даже лучше. Пятеро перемещаются намного тише, чем пятнадцать».

– Один комплект возьму я. Остальные пусть тянут жребий.

– Прошу прощения, сэр, но я никогда бы не отправил вас на стены с моим снаряжением, если не иду сам, – сказал Фартинг. – Пусть остальные тянут жребий для троих. Я пойду.

Тамас глянул на цепь, обмотанную вокруг носка сапога.

– Рад слышать, что ты готов поставить на это свою жизнь. Хорошо. Луна убывает. Выходим завтра ночью. Молимся о тумане.

***

Как выяснилось, из-за ясного неба волноваться не стоило. Следующим утром над пустыней промчались тучи, и к вечеру гром заставил армию забиться в палатки. Пришлось закрепить веревками все снаряжение до последней железки. С наступлением ночи высунули носы только те несчастные, кому выпало заступать в караул. Ветер обрушивал на лагерь потоки дождя, которые пропитывали потрескавшуюся почву, вынуждая солдат передвигать палатки повыше, чтобы избежать подтопления.

Тамас повел свой крошечный отряд по ничейной земле между адроанской артиллерией и Тильпуром. С ним отправились Фартинг и вытянувшие жребий Лиллен, Кримин и Олеф. Двое последних – повар и музыкант отделения. Они покинули лагерь сразу после наступления темноты и крались через пустыню, прячась за кустарником, когда сверкали самые сильные молнии.

К тому времени, как они достигли основания форта, дождь превратился в ливень. Когда Тамас глянул на скользкие и зловещие стены высотой в тридцать пять футов, сердце у него оборвалось.

Это хуже самоубийства.

– Вот, закусите зубами. – Фартинг раздал полоски дубленой кожи. – Если сорветесь, закусите сильнее и надейтесь, что земля мягкая. Если кто-то закричит, всем конец.

Тамас дал знак приблизиться, и отряд сгрудился вокруг него. Он указал на стены, надеясь, что не тащит четверых солдат за собой на смерть.

– Видите? – спросил он сквозь шум ливня. – Сегодня ночью эти стены – наши худшие враги. От них зависит, упокоимся ли мы навечно на богом забытых гурланских равнинах или вернемся домой героями. Лично я предпочел бы последнее.

Остальные засмеялись, но он серьезно продолжил:

– Это не пустое высокомерие. Мы не солдаты, которые маршируют в шеренге навстречу картечи и магии. Мы пять дерьмовых пехотинцев, которые хотят закончить проклятую осаду на своих условиях, а не на условиях так называемого начальства. – Он сделал паузу, заслонив глаза от дождя. – Мы можем вернуться и перезимовать дома в Адопесте, а потом опять оказаться здесь перед лицом смерти. Или можем сделать то, чего не удалось пяти тысячам человек, и взять этот проклятый форт. Вы со мной?

Все четверо безмолвно отсалютовали кулаком в грудь.

– Я бы выбрал вас четверых, а не всю адроанскую армию, – сказал Тамас, осознав, что так и есть. – Полезли.

Фартинг, самый опытный верхолаз, пошел первым. Тамас досчитал до шестидесяти, сыпанул черный порох из заряда себе на язык и полез следом.

Он использовал изогнутые штыки как кирки, выискивая остриями трещины в каменной кладке, тщательно проверял каждую опору и дюйм за дюймом мучительно продвигался вверх. Через несколько минут мышцы, пусть и усиленные порохом, горели, руки и ноги дрожали от непривычной нагрузки.

Тамас сильнее прикусил кусок кожи. Оружие и инструменты, свисающие с пояса, налились тяжестью. При каждом сильном порыве ветра тело пронзала дрожь, заставляя опасно покачиваться. Он не осмеливался взглянуть ни вверх, сквозь проливной дождь, ни вниз, чтобы не закружилась голова.

Каждое мгновение он ждал, что по вине ненадежного куска кладки полетит на землю или сверху раздастся окрик часового, за которым последует сигнал тревоги. Цепи на носках сапог скользили, острия слишком громко царапали камень.

Тамас часто замирал, выискивая магическими чувствами черный порох. В башнях слева и справа обнаружилось некоторое его количество – будто светлячки собрались в сумерках теплой адроанской весны. Похоже, часовые рады пересидеть в укрытии и думают, что буря сорвет ночную атаку.

Наконец Тамас добрался до верха стены, замер на мгновение и с глубоким вдохом перемахнул через край.

Фартинг уже был на парапете и закреплял веревку, чтобы сбросить ее вниз. С дрожью в теле Тамас выпрямился и занялся собственной веревкой. Вместе они закрепили третью, потом Тамас перегнулся через край и помахал трем почти неразличимым фигурам внизу.

Он понаблюдал, как они начали подниматься, и переключил внимание на башни. Как он и сказал, с восхождением их испытания не заканчиваются, а только начинаются. С колотящимся сердцем Тамас вытащил нож и пошел к ближайшей башне.

В караулке было тихо, темно и прохладно. Тамас чуял внутри черный порох – достаточно зарядов для двух человек. Он медленно толкнул дверь и поморщился, когда та скрипнула. Его встретил храп.

Пригнувшись, Тамас подкрался к двум гурланским часовым, следя за тем, как вздымаются и опадают их грудные клетки. Они спали вповалку, с осунувшимися, но спокойными лицами. Измученные люди, погруженные в глубокий сон. Мундиры порванные и грязные, со множеством заплаток из самой разной ткани, что нашлась в осажденном форте. Тамас занес нож и понял, что колеблется. Как бы он ни поднимал на смех идею благородной войны, сейчас все по-другому, не так, как на парапетах или в поле. Это убийство.

Но что значит пара хладнокровных убийств по сравнению с жизнями адроанцев, которые погибнут, пытаясь взять форт?

Он перерезал горло первому и дважды ударил второго, быстро и резко воткнув лезвие сначала в легкое, потом в сердце. Вытер кровь с ножа и оставил их умирать в той же позе, в которой они спали.

Благодаря сверхъестественным, подпитанным порохом чувствам Тамас видел в темноте лучше других и без труда нашел пушки. Вытащив из-за пояса зазубренный штырь, он поместил его над запальным отверстием пушки и поднял молот, глядя через окно в небо. Вспыхнула молния, и молот опустился вместе с раскатом грома. Прежде чем вернуться к Фартингу и остальным, Тамас проделал то же самое еще пять раз – по три удара на каждый штырь.

Его люди успели зачистить противоположную башню, с ножей капало. Тамас жестом собрал их вокруг себя и указал на следующую башню.

– Испортим как можно больше пушек. Как только услышите тревогу, бегите к веревкам и быстрее спускайтесь со стены.

– Что вы имеете в виду? – спросила Лиллен, поправив намокшую куртку. – Я думала, мы уйдем через колодец?

– Водяная могила, – покачал головой Тамас. – Байка, чтобы Сеске разрешил нам попробовать.

– И мы не подожжем боеприпасы? – нахмурившись, спросил Фартинг.

– Это сделаю я. Сам.

– Это самоубийство.

– Я могу двигаться быстрее всех вас вместе взятых. Подожгу боеприпасы и вернусь прежде, чем вы спуститесь. Мы зря тратим время. Вперед.

Подавив протесты, Тамас обменял у Фартинга свой молоток, штыри и засапожный нож на длинный нож с неподвижным клинком и заряженный пистолет. Убедился, что порох сухой, и в одиночку пошел вдоль стены к винтовой лестнице ближайшей башни.

Спустившись без происшествий, Тамас замер перед толстой деревянной дверью и прислушался. На фоне отдаленного грома еле слышались голоса. Слегка приоткрыв дверь, он увидел небольшую компанию гурланских солдат: они кружком сидели на корточках и играли в кости при свете единственной масляной лампы. Мгновение он наблюдал за ними, машинально высыпав на язык новый пороховой заряд.

На зубах заскрипел порох. Тамас вытащил нож Фартинга и сделал долгий, глубокий вдох.

Он бросился в караулку, преодолев пространство между дверью и играющими пехотинцами за два длинных шага. Сердце колотилось, сила порохового транса струилась по телу, любое движение пехотинцев казалось медленным и неуклюжим.

Он убил самого быстрого, когда тот кинулся за мушкетом. Второй распрощался с жизнью от стремительного удара ножом, а третьему удалось вытащить собственный нож, отбить рубящий удар и с криком сигануть к двери. Тамас прыгнул следом, на ходу поменяв хват, и вбил нож в основание позвоночника часового. Потом выдернул лезвие и погрузил его еще раз между ребер.

Не успел Тамас развернуться, как четвертый часовой обрушил приклад мушкета ему на челюсть с такой силой, что свалился бы и верблюд. Тамас отшатнулся, голова зазвенела от удара, но благодаря пороховому трансу удалось остаться в сознании. Он поймал следующий удар, вырвал мушкет из рук часового и засадил прикладом тому в горло. Гурланец рухнул, с бульканьем хватая ртом воздух.

Руки Тамаса дрожали от скорости боя, грудь вздымалась. В голове гудело, на бедре обнаружился порез, казавшийся в пороховом трансе слабым ожогом. Все было как в тумане, мысли путались. Сверхъестественное зрение, похоже, пострадало от удара по голове. Дополнительная порция пороха не помогла.

Тамаса охватил сильный соблазн вернуться на вершину башни и спуститься вслед за отрядом по стене. Они ведь испортили достаточно пушек? Неужели поджог боеприпасов сильно поможет делу?

Конечно, поможет. Испорченные пушки парализуют гарнизон. А уничтожить боеприпасы – все равно что уничтожить дух гурланцев, а может, и заставить их сдаться без пролития адроанской крови. Тамас не мог все бросить. Осталось совсем немного. Его люди в нем нуждаются.

Он чуял большое количество пороха под соседней башней. Но нужно пошевеливаться.

Тамас без помех добрался до следующей караулки, поглядывая сквозь дождь, как там идут дела у отряда. Темные фигуры, пригнувшись, медленно двигались вдоль стены. Тревогу до сих пор никто не поднял.

Пока что.

Несколькими сильными ударами обухом ножа Тамас сбил цепь с решетчатой двери склада боеприпасов и в полной темноте прокрался вниз по лестнице. Даже от усиленного пороховым трансом зрения было мало толку: он слабо различал лишь очертания ступеней и стен.

Чем ниже он спускался, тем сильнее холодало, шум дождя стих, гром долетал приглушенно. Ступени привели в просторное помещение, где Тамас почуял набитые порохом бочки. Помогая себе ножом, он на ощупь сорвал несколько крышек, опрокинул бочки и пинками раскатил их по комнате. На губах оседала пороховая пыль.

Схватив бочонок, Тамас насыпал пороховую дорожку от центра комнаты к подножию лестницы, потом вытащил из кармана шнур-детонатор и разложил его на первых ступенях. Прижал щепотку пороха к кончику шнура и сосредоточился на ней с помощью магии.

Вспыхнув, шнур осветил комнату с боеприпасами. На стенах заплясали тени. Пару мгновений Тамас завороженно наблюдал, как мерцающий огонек с шипением подбирается к черному пороху.

Потом до его уха донесся какой-то звук.

Крик был далеким, приглушенным, но Тамас тут же сорвался и побежал по ступеням во двор. Он выскочил из склада с боеприпасами и угодил в хаос: солдаты вокруг кричали по-гурлански.

Полдюжины гурланцев высыпали из казарм под дождь и целились в четыре фигуры, бегущие по верху стен. Тамас силой мысли поджег в мушкетах порох. Мушкеты разнесло на части, опалив вражеские лица. Одного бедолагу с пороховым рожком на поясе разорвало пополам.

Из ближайшей караулки показались еще трое. Тамас бросился вперед, обнажив нож, быстро и безжалостно расправился с ними и ворвался внутрь. Пока поднимался по лестнице, вытащил пистолет, слушая крики наводнивших двор гурланцев. Потянувшись магическим чутьем, он взорвал весь порох, до которого удалось достать.

Этого оказалось недостаточно. К тому времени, как он добрался до верха стены, внутренний двор кишел солдатами. Вскинув мушкеты, они вслепую палили по парапету. Тамас рискнул выглянуть из караулки, и сердце его упало.

Во дворе он повернул не туда и поднялся не по той лестнице. Веревки остались на противоположной стороне форта. Его отряда как не бывало – то ли в плену, то ли успели перелезть через край, но он остался один в осином гнезде без возможности спуститься со стены. Падение с тридцати пяти футов будет стоить ему самое малое сломанных ног, даже в пороховом трансе.

Придется как-то добираться до веревок.

Шестое чувство, некое покалывание в крестце заставило Тамаса броситься обратно в караулку. Парапет окатило пламенем, Тамас едва не ослеп. Во рту пересохло.

К охоте присоединился гурланский избранный.

Сколько в гарнизоне избранных? Один? Два? Не вспомнить. Тамас знал, что не продержится против избранного и тридцати секунд. Высунь нос из укрытия – и тут же превратишься в пепел. Останься на месте – и превратишься в пепел, когда тебя найдут. Сломанные ноги начали казаться не самым плохим вариантом.

Тамас потянулся усиленным порохом чутьем в поисках избранного. Один оказался поблизости, внизу во дворе. Второй – не намного дальше... он поднимался на стену, с которой свисали веревки Фартинга, помечающие отходной путь.

Второй избранный отправился за беглой четверкой. Он убьет их всех одним щелчком пальцев. Они умрут, не успев и вскрикнуть.

Тамас поднял пистолет, молясь Кресимиру, чтобы избранный во дворе не посмотрел в его сторону.

Высунувшись из караулки, он отыскал во мраке второго избранного, ориентируясь по магической ауре и белым перчаткам над головой. Не такой уж дальний выстрел, максимум пятьдесят ярдов, но из пистолета в таких условиях – почти невозможный.

Для всех, кроме порохового мага.

Медленно выдохнув, Тамас заставил себя твердо держать руку и спустил курок. Пуля полетела вперед, вытягивая энергию из порохового заряда в другой его руке. Тамас подправлял траекторию силой мысли, учитывая дождь и ветер. Миновала, казалось, целая вечность, хотя прошло не больше доли секунды, и пуля наконец снесла избранному полголовы.

Тамас отбросил пистолет и заскочил обратно в караулку – на стену слева от него обрушилось пламя. Он ждал с колотящимся сердцем, подумывая о прыжке.

На лестнице послышался топот сапог и шепот приказов. Тамас коснулся разумом пороха и вздрогнул от взрыва. Рано или поздно они поймут, кто он такой, и избранные зальют башню пламенем сверху донизу.

Тамас нащупал в кармане полоску кожи, припомнив слова Фартинга: «Закусите зубами. Если сорветесь, закусите сильнее и надейтесь, что земля мягкая». И зажал ее между зубами.

Тогда-то ему и вспомнилась темная каменная яма колодца, не дальше дюжины футов от того места, где он почуял избранного. В голове всплыл рисунок Лиллен. Тамас поразмыслил над пятидесятифутовым падением в холодную воду. Шансов выжить больше, чем при падении со стены, и вряд ли его будут преследовать.

Он потянулся чутьем, чтобы лучше понять, где по отношению к нему находится избранный, – двенадцать футов вдоль стены, восемь футов от нее и примерно тридцать футов вниз.

– Надеюсь, – сказал себе Тамас, поднявшись на ноги, – что сукин сын жирный.

Он выскочил из караулки, пробежал дюжину шагов по парапету и прыгнул во двор, оттолкнувшись изо всех сил, которые придавал ему порох. В полете замахал руками, кишки превратились в желе, темная земля, кишащая гурланской пехотой, понеслась навстречу.

Последнее, что Тамас увидел перед ударом, были белые, поднимающиеся вверх перчатки. Он врезался в тело, и избранный с криком рухнул на землю. Тамас перекатился и сумел встать на ноги, оступившись на подвернутой лодыжке. Обожгла плечо второпях выпущенная из мушкета пуля. Стиснув зубы от боли, он взорвал весь порох в пределах досягаемости. Взрыв оглушил, и Тамас, понадеявшись, что посеял достаточно смятения, захромал к колодцу.

Еще одна пуля пробила рукав куртки, другая просвистела прямо над ухом. Во влажном воздухе висел дым от взорванного пороха, проникая в ноздри и подгоняя вперед. Тамас добрался до устья колодца и бросился через край с мыслью, что падение, скорее всего, его убьет.

Это не имело значения, главное, убраться отсюда.

Он врезался во что-то твердое. На миг его охватила растерянность, потом он понял, почему не падает. Колодец оказался закрыт железной решеткой, которая не давала спуститься на дно. Задохнувшись, Тамас поднял лицо навстречу дождю. Сердце ухнуло в пятки. Мало того, что он посреди гурланского форта, так теперь еще и загнан в угол, как крыса в клетке.

Он умрет так же, как жил: с высокомерием и отчаянием, и по-прежнему проклятым сержантом.

Над ним навис гурланский пехотинец. Тамаса схватили за лодыжки и плечи и потянули наружу. Он пошарил в поисках ножа Фартинга, но ножны оказались пусты. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как пехотинец поднял приклад винтовки и опустил ему на голову. Тамас закрылся рукой, чтобы смягчить удар, и почувствовал острую боль, когда сломалось запястье.

Под ним что-то сдвинулось. Заскрежетал металл, и решетка обрушилась вниз. Ахнув, Тамас вдруг понял, что падает. Его поглотила чернота колодца, гурланец стремительно уменьшался в размерах. Задев ногами стенку колодца, Тамас закувыркался в воздухе, а потом ударился о воду.

Из легких вышибло весь воздух, и оглушенный, он начал погружаться во тьму. Руки-ноги заскребли по мшистому камню, от боли в ранах тело одеревенело. Тамас попытался за что-нибудь уцепиться и глотнуть воздуха, но не вышло.

Тело слабело, он едва удерживался от того, чтобы не наглотаться воды.

Вдруг по воде разнесся грохот. Впереди замаячило свечение, придав Тамасу сил. Он толкнулся вперед, и внезапно его голова очутилась над водой. Течение понесло его по реке ниже Тильпура.

Небо над фортом лизали языки пламени. Тамас изумленно уставился на форт, не в силах думать ни о чем, кроме воздуха в легких, и только тогда понял, что сдетонировали боеприпасы.

Со смехом, больше похожим на придушенные всхлипывания, он из последних сил поплыл к берегу.

***

Спустя три дня после ночного рейда Тамас вошел в главные ворота крепости Тильпур. Рука с перебинтованным запястьем беспомощно висела на перевязи, мундир был наброшен на одно плечо. Болело все: голова, запястье, ребра, плечо, ноги. Легкий пороховой транс сдерживал боль, лишь слегка гудело в затылке. Без мушкета за плечом и без кивера на голове он чувствовал себя голым. При виде двора форта среди бела дня по спине побежали мурашки. Казалось, какой-нибудь гурланец вот-вот высунется из окна казармы и выстрелит в него.

Однако форт очистили от гурланских войск еще два дня назад. Взрыв боеприпасов пережило меньше шестисот человек, многие были ранены. Командир гарнизона сразу попросил о переговорах и сдался без условий. Гурланцев разоружили и разместили в лагере на равнине. Адроанские офицеры решали, что с ними делать.

Несомненно, это была поворотная точка сезона, если не всей кампании. А генерал Сеске пока так и не вызвал Тамаса к себе.

Задержавшись во дворе, Тамас наблюдал, как адроанские солдаты занимаются ремонтом. Из-за взрыва земля просела на дюжину футов, отчего пострадал двор и обрушилась большая часть казарм. Из-под обломков до сих пор вытаскивали тела. Камни внутренней стены, защищенные магией, очищали от сажи и пепла.

За процессом следил с парапета генерал Сеске, стоя недалеко от того места, где Тамас и его команда поднялись на стену. Его окружали адъютанты. С широкой улыбкой он раздавал приказы и шутил с офицерами, заткнув большие пальцы за пояс и надвинув бикорн вперед, будто единолично покорил Тильпур.

Тамас подумал, что это не сулит ничего хорошего.

Сеске лишь на миг задержал взгляд на Тамасе. Улыбка дрогнула, и взгляд скользнул дальше – ни жеста, ни усмешки, ничего, чтобы поприветствовать человека, который только что преподнес ему вражескую крепость на блюдечке. Сеске продолжал шутить с офицерами.

Тамас обошел форт по кругу, проверяя ход ремонта, и, заглянув в колодец, изучил древнюю ржавую решетку, которая чуть его не убила. Он отсчитал пятнадцать шагов от колодца и, усмехнувшись, шаркнул по черному запятнанному камню. Как выяснилось, избранный, на которого он приземлился, умер почти мгновенно – от удара его позвоночник сломался, как ветка. Пятно под сапогом Тамаса – скорее всего, кровь избранного.