Средневековая Москва

Личность иеромонаха Тимофея изучена отечественными историками недостаточно: в его биографии обнаруживается больше загадок и умолчаний, нежели точно установленных фактов. Между тем судьба этого старомосковского просветителя представляет немалую ценность для истории русской культуры – хотя бы потому, что он первым среди всех русских ученых мужей назван в источниках «ректором». Ну а в жизнеописании царя Федора Алексеевича эта персона имеет ключевое значение. Государь и патриарх дали Тимофею высокое звание и способствовали успеху его деятельности.

Впервые имя Тимофея всплывает в связи с секретной миссией чудовского келаря Саввы, отправленной в 1666 году к православным греческим иерархам.

В цели миссии входило окончательно решить вопрос о московском патриаршем престоле, оставленном Никоном за восемь лет до того. Необходимо было также добыть для Москвы опытного греческого учителя (чего сделать не удалось) и решить ряд разведывательных задач. Тимофей, сын иеромонаха Иоанникия, играл в составе русского посольства второстепенную роль. Домой он вместе с Саввой и другими чинами церковного представительства не вернулся.

Тимофей – первые годы иеродьякон, потом иеромонах – оставался на турецкой территории в течение долгих четырнадцати лет. Он поселился у иерусалимского патриарха Досифея, став его доверенным лицом в отношениях с московским правительством. Тимофей побывал в Палестине, синайском монастыре Святой Екатерины и на Афоне, работал некоторое время помощником при толмаче турецкого султана. В 1670-х годах его обучал в Константинополе известный греческий дидаскал Севаст Киминитис, истинная звезда просвещения. Кроме того, Тимофей посещал лекции в школе Манолакиса Касторианоса. Когда к туркам прибывали русские послы, Тимофей тайно связывался с ними и делился собранными сведениями. В 1679 году через посла Василия Даудова он передал совет немедленно начать наступление на Азов и Крым. Тяжкая и полная риска жизнь на чужбине, по словам Тимофея, стала ему невмоготу, и зимой 1680/81 года он возвратился в российские пределы.

Историк Б. Л. Фонкич высказал иную мысль по поводу возвращения иеромонаха Тимофея на родину: «Одной из важнейших задач, которую Досифей надеялся решить с русской помощью, была задача основания в Москве центра русского книгопечатания, где могли бы готовиться к изданию многочисленные антилатинские полемические сочинения… Досифей, однако, понимал, что для организации в Москве такого центра нужна была не только греческая типография, но прежде всего – знавшие греческий язык люди, которые могли бы быть справщиками и печатниками. Между тем, как ему было, несомненно, хорошо известно, в русской столице таких людей почти не было, как не существовало и учебного заведения для их подготовки. Тимофей являлся исключительно подходящей фигурой на роль основателя такого рода школы. Организация Тимофеем сразу же после его появления в Москве греческого училища именно на Печатном дворе подтверждает наше предположение о значении планов иерусалимского патриарха о возвращении чудовского монаха на родину»[37].

Идея Б. Л. Фонкича остроумна, однако вызывает сомнения. Тимофей отправился на православный Восток как агент священноначалия Русской церкви. Как, почему он должен был сделаться агентом Иерусалимской церкви в Москве? Из добрых отношений с Досифеем? Но Тимофей имел отличные отношения и с патриархом Московским Иоакимом… К тому же непонятно, зачем вообще русскому священнику оборачиваться верным агентом к услугам греческого патриарха. Что касается учреждения греческой школы именно на Печатном дворе, то китайгородская типография давала множество удобств для подобного рода предприятия – помимо соответствия планам одного из владык православного Востока.

Видимо, возвращение Тимофея объясняется проще: иеромонах соскучился по родным местам и загорелся мечтой устроить на одной из московских улиц такое же учебное заведение, как то, куда он ходил на лекции. Крупный интеллектуал, он мог вести собственную «игру», совершенно не зависевшую от интересов патриарха Иерусалимского.

Странствуя по православному Востоку, Тимофей набрался знаний и «навыче греческого языка». Прибыв в Москву, он представлен был царю Федору Алексеевичу и поведал о плачевном состоянии «свободных греческих наук… терпящих порабощение от тиранской руки турок». На общем совете царь и патриарх Иоаким приняли решение «тамо умаляемое учение зденасадити», то есть учредить в Москве греческую школу, Тимофея же назначить ее ректором. Более достойного кандидата отыскать было трудно: познания Тимофея, быть может не столь блестящие, все же считались солидными и сомнений не вызывали. Он даже приобрел почетное прозвище Грек! Преданность же его Православной церкви и царствующей династии Романовых прошла самую суровую проверку…

Роль государя Федора Алексеевича в этом деле огромна. Его решение довести наконец до воплощения в жизнь старые планы, коими увлекался его отец, стало определяющим. Огромная глыба, запиравшая русскому просвещению путь, оказалась сброшенной с дороги.

Здесь видно не простое следование воле патриарха или кого-то из вельмож, а самостоятельное действие молодого монарха.

Отроком царевич Федор учился, как уже говорилось, у Симеона Полоцкого, видного просветителя. Опыт тех лет должен был подсказать ему, сколь значительное благо получит Российское государство от полноценного учебного заведения. А соработничество с Церковью определило, по какому маршруту идти, – церковная иерархия решительно предпочитала греко-славянскую школу славяно-латинской. Поддержка патриарха Иоакима означала, что часть расходов по содержанию школы Церковь может взять на себя[38]. Царь, вероятно, предпочел бы возложить заведование училищем на Симеона Полоцкого, уже руководившего небольшой школой при его отце, но ученый белорус скончался еще в 1680 году… Иеромонах Тимофей пришелся кстати, горел энтузиазмом, выглядел человеком одновременно ученым и благонадежным. Ко всему прочему, Россию вот уже несколько лет не оставляла политическая стабильность. С Речью Посполитой и Швецией сохранялись мирные отношения. После завершения масштабных, кровопролитных оборонительных операций под Чигирином во второй половине 1670-х, после заключения Бахчисарайского мирного договора 1681 года[39] и возведения новых оборонительных линий на юге страны Федор Алексеевич мог увериться в достаточной защищенности своей державы от турок и татар. За все время царствования Федора Алексеевича не вспыхнуло ни единого сколько-нибудь крупного восстания. А значит, правительство получило шанс всерьез заняться тонкими, требующими денег и тишины делами просвещения.

Государь решился: быть большой школе!

Тимофеевское училище открылось в апреле – начале мая 1681 года на Московском печатном дворе, в старом помещении типографской библиотеки. Здесь учащиеся могли пользоваться обширным книжным собранием. Тут они не испытывали недостатка в церковной литературе новой печати, то есть исправленной при Никоне и после него. Старых, дониконовских книг им, разумеется, не давали.

Через два с половиной года школа перебралась в две специально для этой цели перестроенные каменные палаты с редкими тогда еще стеклянными окнами. Они располагались на том же Печатном дворе, рядом с двором князя И. А. Воротынского. Это, вероятно, первое на Руси помещение, особо предназначенное для нужд учебного процесса. Вокруг школьных палат возвели ограду. Поблизости поставили скромный деревянный домик для обучения маленьких детей славянской грамоте.

Поначалу в школе обреталось всего лишь 30–40 учеников, но их количество быстро росло. К лету 1683 года число учащихся достигло 60 человек, осенью 1685 года – двух сотен, а в следующем году составило наивысшую зафиксированную источниками цифру: 233 человека. Подобных масштабов отечественное просвещение еще не знало. Среди воспитанников Тимофея были патриаршие певчие, приказные подьячие, люди «всякого чина», в том числе «малые робята сироты» и московские греки.

Учеников разделили на два отделения, которые условно можно именовать «славянским» и «греческим» (более «высоким»). Притом в греческом отделении числилось значительное количество школяров: в 1683 году – 10–12 человек, в самом конце 1683 – январе 1684 года – 25–28 человек, весной-осенью 1685-го – более 50, а в начале 1686-го – почти 70. От декабря 1683 года сохранился полный список учащихся греческого отделения[40]. Лучшие ученики иеромонаха Тимофея вышли именно из этого отделения. Дело не только в том, что там учились лишь самые способные, не менее важно то, что именно они получали образование на уровне повышенной школы.

Ученый путешественник Энгельберт Кемпфер, посетивший Москву, летом 1683 года осматривал китайгородскую типографию и тамошнюю школу. Его допустили на занятия славянского отделения. По словам Кемпфера, один класс объединял полсотни мальчиков, другой – еще десять ребят постарше.

В годы расцвета школы более крупное славянское отделение объединяло 150–170 человек. Их обучали грамоте и письму.

В программу преподавания греческого отделения входили, помимо умения говорить, читать и писать по-гречески и по-русски, грамматика, диалектика и риторика, причем к последней добавлялись занятия историей, географией – в качестве отдельных дисциплин (судя по обилию книг исторического и географического содержания в библиотеке школы). Весьма вероятно, в число предметов обучения вошла и пиитика – иначе зачем попали в школьную библиотеку Эсхил, Эзоп, Аристофан, Гомер? Все это – круг предметов западноевропейского, греческого или малороссийского среднего учебного заведения. За образец явно были взяты именно греческие школы православного Востока.

Возможно, отдельные питомцы Тимофея удостаивались у ректора уроков философии и богословия. Во всяком случае, для этого была заготовлена солидная по объему литература[41]. А философия и богословие, по понятиям XVII века, – предметы из программы высшего учебного заведения.

Учащихся делили на три класса, или, как тогда говорили, «статьи», по признаку овладения постепенно усложняющейся учебной программой. Каждому классу-«статье», или, если угодно, курсу, назначался свой староста – помощник ректора.

Иеромонах Тимофей не только преподавал, он также превратился из книжника в администратора с весьма широкой компетенцией. Ему пришлось надзирать за учениками, управлять учителями и отвечать за финансовую сторону деятельности школы. На него пали обязанности разрабатывать учебные программы, думать о материальном обеспечении всего дела, пополнять книгохранилище.

Последнее – особенно важно.

Большой, но узкоспециализированной типографской коллекции книг (в основном церковного содержания) скоро перестало хватать. Специально для училища была сформирована библиотека, включавшая русские и греческие книги по философии, географии, медицине, арифметике, астрономии, риторике и богословию, а также словари. Ученики Типографской школы имели возможность ознакомиться с сочинениями Аристотеля, Платона, Демосфена, Катона, Гиппократа, Галена, Гомера, Аристофана, Эсхила, Эзопа, Софокла, Лукиана, Гесиода, Пифагора… Среди прочего им достались «Книга Аффония и Ермогена риторика», «Книга новая философия Тырца Фронтисия», «Книга Галена врача», «Цыфирь», «Книга Ипократова», «Лечебник». Учащиеся использовали рукописные греческие «Азбуки», печатные «Грамматики», разнообразные богослужебные и богословские книги. Последние были набраны в изрядном количестве. Среди них – сочинения Иоанна Дамаскина, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, жития святых, «Толковая Песнь Песней», сборник «Пчела», «Толковая литургия», некие «Вечерни» на греческом языке и т. п. Учащимся достались также «Космографии» Герарда Меркатора и «Хронографы» (сочинения по всемирной истории). Исторических сочинений в тимофеевское книгохранилище попало изрядно: «История о Михаиле воеводе», сочинения Дионисия Галикарнасского, Диодора Сицилийского, Павсания, Геродота, Аммиана Марцеллина.

Тимофею передали часть библиотеки покойного патриарха Никона. Для него казна приобретала книги в московских торговых рядах и у столичных греков. За книгами даже отправили в Константинополь особую «экспедицию» из двух «московских гречан» – Кирилла Юрьева и Георгия Николаева[42]. По неполным данным сохранившихся приказных документов, школьную библиотеку составляли 550–600 томов, в большинстве своем греческих[43]. Таким образом, книжное собрание Типографского училища определенно входило в число крупнейших библиотек Московского государства.

Судя по реестрам церковных книжных собраний, куда поступили книги, служившие пособиями для школяров иеромонаха Тимофея, некоторые из этих древних «учебников» хранятся ныне в Синодальном собрании Государственного исторического музея.

Учащимся каждые четыре месяца выплачивалась «стипендия», на которую они могли существовать безбедно. Кроме того, им выдавались деньги на одежду и обувь, подарки. От раза к разу их радовали, например, калачами. Из средств Приказа книгопечатного дела и патриаршей казны получали жалованье учителя: сам ректор, преподаватели – московский грек Мануил Григорьев (Манолис Григориопулос) Миндилинский, афонский иеромонах Иоаким, известный старомосковский книжник Карион Истомин (переводчик, поэт, в 1698–1701 годах глава Московского печатного двора)[44].

Притом ректор получал исключительно высокое для книжника жалованье: 50–60 рублей в год. Иеромонах Тимофей, кстати, звал в Москву и своего знаменитого учителя Севаста Киминитиса, но тот не смог приехать…

Бумага, свечи, чернила, книги, мебель, услуги сторожей – все это также приобреталось и оплачивалось для школы государством и Церковью.

Выпускников тимофеевской школы ожидали разные судьбы. Они становились служащими Московского печатного двора, патриаршими певчими, занимали различные должности в патриаршей администрации, а позднее – в Славяно-греко-латинской академии[45].

В годы своего ректорства иеромонах Тимофей пользовался благорасположением патриарха Иоакима. Он попал в число патриарших крестовых священников и занимал келью в доме патриарха. В октябре 1681 года Тимофею было дано на платье 20 рублей серебром (4–5 его месячных окладов); в ноябре того же года в кельи самого патриарха и Тимофея был куплен «на завес» один и тот же материал, «крашенин лазоревый», более не доставшийся никому из должностных лиц патриаршего двора. Позднее специально для ректора возвели дом – «каменную палатку небольшую». Он даже обзавелся собственным возницей. Из постоянного роста числа учащихся видно, что эти почести оказывались Тимофею не зря: под его руководством школа завоевала у москвичей немалый авторитет.

От тимофеевской школы оставался один шаг до академии. Первый русский ректор сделал все от него зависящее, дабы появилась возможность уверенно сделать этот шаг.

Вернемся к началу истории – учреждению повышенного училища по велению царя Федора Алексеевича и патриарха Иоакима. Государь, получивший личный опыт учебы, скорее славяно-латинского типа, нежели славяно-греческого, колебался: все ли сделано правильно? Туда ли он направил корабль русского просвещения?

Ему нравился ход дел в Типографском училище. Как минимум первое время. По свидетельству Федора Поликарпова (одного из учеников иеромонаха Тимофея), государь Федор Алексеевич и патриарх Иоаким то вместе, то поврозь (!) «…явным и тайным образом едва ли не всяку седмицу[46] в типографию прихождаху утешатися духом о новом и неслыханном деле, учащихся же ущедряху богатно одеждами, червонцы и прочими привилегиями»[47]. Иными словами, учреждение школы, отданной под руководство Тимофея, оценивалось царем как серьезное достижение. Но с течением времени Федор Алексеевич, видимо, усомнился в том, что подобного училища для Москвы достаточно.

Патриарх с неизменной доброжелательностью оказывал покровительство Тимофею и его подопечным. Одаривал их, желал видеть их искусство, а потому звал к себе в Крестовую палату на Рождество и Пасху. Более того, лично посещал училище. А вот о визитах монарха почти ничего не известно. Похоже, постепенно он несколько охладел к собственному детищу.

Впрочем, иной причиной нежелания Федора Алексеевича посещать Типографское училище могла стать его личная драма. Летом 1681 года на молодого царя обрушился страшный удар: после родов, произведя на свет царевича Илью, скончалась его горячо любимая жена Агафья Семеновна. А неделю спустя ушел из жизни и младенец. Семейное счастье государя рухнуло в одночасье. Вряд ли у него в ту пору хватало сил на государственные дела, включая поддержку тимофеевской школы…

Так или иначе, с течением времени Федору Алексеевичу захотелось поставить новый опыт: попробовать в действии и славяно-латинский формат образования. А для подобного училища требовался руководитель совсем иного склада.

В Москве тогда собралась сильная партия малороссийских книжников. Наибольшим авторитетом среди них обладал ученик Симеона Полоцкого Сильвестр Медведев.

Этот человек когда-то пользовался покровительством крупного дипломата предыдущего царствования – А. Л. Ордина-Нащокина. Когда тот испытал опалу, Медведев принял монашеский постриг. Ему пришлось на протяжении нескольких лет жить на периферии. Но с воцарением Федора Алексеевича он вернулся в столицу. Царь беседовал с ним, выслушал добрые рекомендации от Симеона Полоцкого и объявил свою милость. Еще бы! Когда за человека просит твой учитель, трудно отказать… Медведев какое-то время исполнял обязанности личного секретаря при Симеоне Полоцком. Потом ему досталась высокая должность на Печатном дворе. Затем его возвели в «строители» Заиконоспасского монастыря. А «строитель», по терминологии русского иночества, – вовсе не каменщик и не архитектор, а нечто вроде заместителя или помощника при настоятеле. Монастырский «строитель» отвечает за важнейшие хозяйственные дела. По большому счету Медведев оказался в обители вторым человеком – после настоятеля. Духовные власти доверяли ему вести полемику по религиозным вопросам с иноверцами. Одно время его даже собирались приставить для учительства к царевичу Петру, как это было когда-то с Федором Алексеевичем и Симеоном Полоцким. Но тут уж воспротивился патриарх, ожидавший от Медведева влияния в латинском духе.

По словам историка средневековой русской литературы А. Панченко, «…после смерти Симеона Полоцкого… Сильвестр занял при дворе его место, сохраненное им и в правление царевны Софии Алексеевны, – место придворного поэта, проповедника и богослова». От своего покровителя он унаследовал и богатое книжное собрание.

Иначе говоря, Медведев оказался своего рода духовным преемником Симеона Полоцкого.

Именно этой персоне Федор Алексеевич решил доверить прокладку «альтернативного маршрута» для русского просвещения.

В 1682 году школа Сильвестра Медведева начала свою деятельность в том же Заиконоспасском монастыре, где преподавал когда-то Симеон Полоцкий. Ясно, что ей предназначалась роль славяно-латинского училища. Школа умещалась в двух подземных кельях обители, устроенных по царскому указу. Она соседствовала с Типографской школой иеромонаха Тимофея – их разделяло всего несколько домов по одной стороне улицы, но в духовном смысле отличалась от него разительно.

Затея с медведевской школой относится к последним месяцам царствования Федора Алексеевича. Покровительство со стороны царя длилось недолго. А патриарх такому начинанию вряд ли оказывал содействие: Медведев представлял иную «книжную партию», от него небезосновательно ждали латынничества. По документам не видно, чтобы Заиконоспасское училище приобрело столь же серьезный масштаб, что и заведение на Печатном дворе. Медведев располагал первоклассной по тем временам библиотекой – 630 названий книг на латыни, польском, старобелорусском и греческом языках[48]. На время под его руководство перешел преподаватель Типографской школы Карион Истомин. Но при всем том… Медведеву досталось весьма скромное количество учеников. Их набиралось порядка двух десятков.

Скорее всего, Медведев не сумел вырастить из своей школы что-либо сравнимое с училищем Тимофея по самой простой причине: немногие желали отдавать ему своих детей. Славяно-греческое образование в глазах москвичей выглядело роднее, «истиннее». Латынство отдавало еретичеством. На латынство смотрели с подозрением. А учителя-греки, пришедшие к Тимофею, – свои, православные, меньше причин бояться их. Да и патриарх стоит у них за спиной.

Училище Медведева даже подверглось осторожной критике со стороны патриарха Иерусалимского Досифея – великого сторонника греко-славянского просвещения. Нахваливая «еллинскую» школу Тимофея в письме к Федору Алексеевичу, он также намекает на неуместность иного образовательного «формата»: «Благодарим Господа Бога, яко во дни святого вашего царствия благоволи быти в царствующем вашем граде еллинской школе: еллинским языком писано Евангелие и Апостол, еллины бяше святи отцы, еллински написашеся деяние святых соборов и святых отцов списание и все святые церкви книги, и сие есть божественное дело, еже учити христианом еллинский язык, им же разумети книги православные веры, якоже писании суть, и познавати толкование их удобно. И наипаче, дабы отдалении были от латинских, иже исполнены суть лукавства и прелести, ереси и безбожства (курсив мой. – Д. В.)»[49].

Впрочем, письмо дошло до Москвы, когда царь уже скончался. Поколебало бы оно решимость государя развивать и славяно-латинское просвещение? Вряд ли. Раз уж свой патриарх не подорвал влияния Сильвестра Медведева на государя, то где ж подорвать его чужому?

Правительство решило создать из нескольких школ единый учебный центр более высокого уровня. Идея открыть собственный, русский университет (академию, по терминологии того времени) обсуждалась давно. Ее, по всей видимости, лелеял ректор Типографского училища, да не сумел найти преподавателей соответствующего уровня. Думается, она была близка и Федору Алексеевичу, но он успел лишь заложить основу для будущего учебного заведения подобного уровня. Государь не дожил нескольких лет до его появления.

Однако именно в его правление была предпринята чрезвычайно важная мера, ускорившая появление первой русской академии. Она не относится к административной сфере – тут все или почти все уже подготовил иеромонах Тимофей. Но требовалось теоретическое осмысление того, каким правительство хочет видеть высшее учебное заведение на московской почве.

Между сентябрем 1681 и апрелем 1682 года появился документ, в котором суммировались требования государя и правящих кругов России к подобному учреждению. Это знаменитая «Привилегия на академию». Она разрабатывалась на протяжении последних месяцев жизни Федора Алексеевича. Ее содержание – плод напряженного обсуждения, происходившего между царем и средой «латинствующих» интеллектуалов Москвы. Их духовный лидер, Сильвестр Медведев, создал бумагу, идущую в русле чаяний Симеона Полоцкого. Он даже вставил туда цитаты из трудов своего учителя. Такое цитирование, разумеется, рассчитано было на царя. Федор Алексеевич с любовью воспринимал поучения, исходящие от Симеона Полоцкого. Почтение к его памяти, проявленное Медведевым «со товарыщи», могло лишний раз побудить монарха к необходимым действиям. А само составление документа шло на фоне энергичной подготовки к открытию Заиконоспасского училища.

Прежде всего, будущую академию планировалось разместить именно здесь, в Заиконоспасской обители, на территории Китай-города. Иначе говоря, училищу Сильвестра Медведева предназначалась судьба саженца, из которого вырастет могучее древо академии. Типографская школа, таким образом, несмотря на все успехи ее ректора и учащихся, теряла в этом деле приоритет.

Обучение предполагалось вести за счет казны. Государь оплачивал строительство академических зданий, а также их оснащение, передавал «блюстителю» собственную[50] библиотеку. Такой порядок уже утвердился в прежних школах, в том числе и на Печатном дворе. Исключение составил, пожалуй, лишь книжный фонд Типографской школы: его специально закупали.

Учениками могли стать люди разных сословий – та же бессословность царила и у Тимофея.

В отличие от Типографской школы, преподавательский коллектив получал огромные средства на обеспечение и мог контролировать их самостоятельно. Под академию не только отдавался участок земли, к ней приписывалось еще семь монастырей и пустыней, Вышегородская волость Верейского уезда, пасеки и пустоши в разных местах. Таким образом, учебное заведение не должно было зависеть от состояния казны. Оно располагало бы собственным изрядным доходом от земель и обителей.

Круг основных предметов – шире, нежели у Тимофея: грамматика, пиитика, риторика, диалектика, «философия разумительная, естественная и нравная», богословие. «Науки», связанные с магией, не подходили для русской академии, хотя на Западе университетские ученые мужи их отнюдь не чуждались. Да и сам Симеон Полоцкий баловался астрологией… На такие предметы «Привилегия» накладывала прямой запрет.

Преподавание собирались строить на основе четырех языков: «славенского», «еллиногреческого», польского и латинского. Когда-то подобные планы строил Симеон Полоцкий, уступая, как видно, настояниям Алексея Михайловича. Не зная греческого в достаточной степени, Симеон Полоцкий все же соглашался на славяно-латино-греческий формат обучения. Как видно, он рассчитывал отыскать греков-учителей и поделиться с ними частью учебной программы. Для него и для Сильвестра Медведева основой образования являлась, несомненно, латынь. И вот на это стоит обратить особое внимание. По всей вероятности, не славянолатинский, а славяно-латино-греческий формат обучения явился, как и при Алексее Михайловиче, плодом настояния самого монарха. Федор Алексеевич видел самые очевидные плюсы Типографской школы; для него близость православия и преподавания на греческом была естественной и понятной; он знал, сколь негативно отреагирует Церковь на введение «голого» латынничества, и внутренне соглашался, надо полагать, с подобной реакцией. Таким образом, Федор Алексеевич выступил, скорее всего, в роли силы, стремящейся к сбалансированному формату образования, к соединению достоинств обоих языков в учебном процессе.

Академии давались широчайшие полномочия как учреждению по надзору за чистотой православия. Его «блюстителю» и учителям вменялось в обязанность бороться против колдовства, гадания, богохульства, кощунства, ересей, любых миссионерских поползновений иноверцев. Речь идет не только о роли «экспертов» по делам веры и «состязателей» в межконфессиональных диспутах, нет. Имеется в виду активный надзор и отчасти – карательные функции. Вот точная формулировка из «Привилегии»: академия учреждается, помимо всего прочего, еще и с целью «…от всяких еретиков и ересей православныя наше явосточныя веры охранения». Слава богу, этого не произошло. Подобный заряд «Привилегии», если бы она обрела силу государственного документа, придал бы просвещению на русской почве мрачный вид. Невиданное дело! Такого не бывало ни в Западной Европе, ни на православном Востоке! А захват столь мощного инструмента «латинствующими» мог бы дать им серьезное средство для борьбы со священноначалием Русской церкви. Не этого ли добивались Медведев и его среда, включая в документ свирепые пункты о борьбе с иноверцами и еретиками? Тут ведь спрятана целая инквизиция, и не очень понятно, контролирует ее патриарх Московский или… сам должен ее побаиваться. Что же тогда говорить о людях не столь высокопоставленных – например, о книжниках из иного идейного лагеря?! Какого книжника нельзя ущучить за «мудрование»?…

Отсюда – очень серьезные требования к вероисповеданию самих учителей. Их должны были назначать только из православных. К малороссам, а затем[51] и к грекам предъявлялось требование всесторонней проверки: нет ли в их биографии каких-либо фактов измены православию? Особое сомнение вызывали иноземцы, недавно перешедшие в православие из другой веры. О них сказано с предельной жесткостью: «А новопросвещенным от римския веры, и люторския, и кальвинския и иных ересей приходящым в тех училищах блюстителю и учителям, ради веры нашей лучшего хранения, весьма не быти, ибо они обыкоша злохитростным образом тайно ереси своя помалу во ученики вкореняти». Если же в преподавательский состав все-таки затешется враг и начнет «…каковая подлоги толкования или подлоги ко усумнению нашея восточныя веры подлагати или… ону иным верам во всем равенстве совершенном полагати, паче же аще кто из них начнет чуждую веру римскую или ереси люторския и кальвинския и иныя какия похваляти, а нашу православную веру укаряти или каковыя порочныя на ню словеса произносити», – то да будет «извержен» из учителей и понесет иные наказания. Упорствуя, не соглашаясь покаяться, такой лжеучитель может удостоиться и сожжения, как сообщает «Привилегия». И в этих требованиях чувствуется тяжелая рука патриарха Иоакима, опасавшегося допустить к преподаванию волков в овечьей шкуре. А может быть… и самого Федора Алексеевича: при всей тяге к реформам, к просвещению он чуждался религиозного вольнодумства. Любые шаги просвещения могли, по его разумению, совершаться лишь на основе непоколебленного православия. Это был глубоко православный человек и уступок иным верам, особенно католицизму, на земле своей державы не допускал. Открытых, явных католиков Россия тогда не любила, видя примеры жестокого гнета в отношении православия на территории ближайшего соседа – Речи Посполитой. Поляки своим примером вчистую отвратили Россию от католичества… Ну а тайных католиков опасались еще больше, чем явных: к чему они скрывают свою истинную сущность?

«Привилегия» составлена от имени Федора Алексеевича. Оставалось лишь доработать ее и придать ей характер государева указа.

Но… государь Федор Алексеевич умер, не успев окончательно утвердить «Привилегию». Возможно, с монаршей точки зрения, она нуждалась в доделках или даже коренной переработке. Нет никакой возможности определить степень согласия царя с содержанием «Привилегии». Бог весть, допустил ли бы он создание подобного трибунала по духовным делам. Одно дело – академия, славное начинание, и совсем другое – религиозная полиция. Ясно одно: общее направление документа совпадало с чаяниями русского монарха. Хотя бы в той части, где говорилось об учебном процессе.

В любом случае для Медведева и «латинствующих» смерть царя – страшный удар. Величественные планы рухнули в одночасье! «Привилегия» не получила практической силы даже в самых бесспорных ее предложениях…

Им оставалось уповать на благоволение преемницы Федора Алексеевича.

И Сильвестр Медведев деятельно поддержал царевну Софью, ставшую после кончины Федора Алексеевича правительницей России. Именно она руководила страной из-за спины малолетнего царя Петра и хворого царя Ивана. Доброе отношение со стороны Софьи обеспечивало Заиконоспасской школе прочное положение. Быть бы Медведеву главой русской академии! Он желал этого и энергично добивался. В январе 1685 года он подал «Привилегию» Софье, снабдив ее безобразными виршами собственного сочинения:

Пресветлая дщерь пресветлаго царя,Многих царств и княжеств, и земель государя,Благоверная велия царевнаПремудра Софиас Алексиевна,От Пресвятыя Троицы возлюблена,Ея святыми дары одаренна.По имени ти жизнь твою ведеши,Дивная речеши, мудрая деешиСлично Софии выну мудрой житии,Да вещь с именем точна может бытии…Сама ты Богом самем умудрена,Премудростию свыше предпочтена.Яже мудрость тя учит божественным,Сущым духовным вышеестественным.Елико небо земли удаленно,И паче ся светло еси украшено:Толико мудрость, юже небо родит,Земную светом правды превосходит.И паче земли, коль небо велико,Мудрость небесна над земною толико,Ею же царство правящи трудишься,И тою Россы просветити тщишься…

и т. п.

Торопился человек…

Но появление в Москве двух столпов греческого «формата» в просвещении – братьев Иоанникия и Софрония Лихудов – дало противоположной «партии» решительный перевес. Патриарх Иоаким поддержал их. А такая поддержка решала очень многое не только с духовной, но и с политической точки зрения.

Царевна Софья правила страной, но ее положение оставалось неустойчивым: подрастет братец Петруша, и придется оставить власть. Более того, в любой момент какая-нибудь мощная аристократическая группировка именем одного из братьев могла силой отобрать у Софьи бразды правления. Стоит ли ссориться с патриархом, имея под ногами столь зыбкую почву? Пышная лесть Сильвестра Медведева не могла перевесить гораздо более веские доводы политического свойства.

Лихудам досталось право объединить московские школы и создать академию.

Ученик Симеона Полоцкого потерпел полное поражение. Поданная Софье «Привилегия» не получила никакого значения, помимо чисто теоретического. Школа Медведева протянула до 1687 года, а затем Лихудам досталась не только его мечта, но и его ученики…

Итак, весной 1685 года в Москву прибыли ученые греки братья Иоанникий и Софроний Лихуды. При поддержке правительства они открыли еще одну школу – в Богоявленском монастыре.

Летом под их руководство передали семь лучших учеников Типографской школы[52]. Потом эти два учебных заведения оказались слиты воедино, греческое отделение школы иеромонаха Тимофея перешло к Лихудам и составило у них большую часть учащихся. Зимой 1687/88 года тимофеевское училище прекратило свое существование.

Выходцы из Типографской школы с первых шагов лихудовского училища составляли его ядро, наиболее подготовленный материал для дальнейшего совершенствования в науках. По словам того же Б. Л. Фонкича, «уровень преподавания в Типографской школе был, по-видимому, высок. В научной литературе встречаются указания на то, что Николай Семенов, Федор Поликарпов и Алексей Кириллов, проучившись у Лихудов всего два года, оказались в состоянии за очень короткий срок перевести с греческого языка на русский большое и сложное богословское сочинение своих учителей – „Акос“. При этом, однако, упускают из виду, что до того как названные воспитанники академии попали туда, они в течение четырех лет обучались в Типографской школе, где, по-видимому, прошли полный курс среднего учебного заведения и настолько овладели греческим языком, что смогли сразу же продолжить занятия у Лихудов, которые по прибытии в Москву совсем не знали русского языка»[53]. К этому следовало бы добавить, что бывшие ученики Тимофея Николай Семенов и Федор Поликарпов после удаления от дел Лихудов возглавляли некоторое время созданную греками академию; в 1698 году Николай Семенов написал «добрым мастерством» в патриаршую казну хронограф, переведенный «с греко-латинского языка», и создал объемистую (23 тетради) рукопись толкований на все соборные послания[54].

Вопрос об уровне школы иеромонаха Тимофея достоин особого внимания. Определяли его по-разному. Н. Ф. Каптерев проявил здесь критицизма более всех, объявив тимофеевское училище «элементарной школой», то есть низшей, начальной; у него нашлось немало сторонников[55]. Л. В. Волков полагал, что в Типографской школе сочетались начальный класс и училище для подготовки переводчиков Печатного двора; в принципе, по его мнению, программа преподаваемых предметов была более узкой сравнительно с учебными заведениями «типа средних школ». А. И. Рогов, а затем В. С. Румянцева отмечали, что наряду с начальным был организован также и средний класс[56]. Б. Н. Фонкич был совершенно уверен в том, что это среднее учебное заведение распространенного в греко-православном мире типа; восхождение к высшей школе, очевидно, было запланировано ректором: именно для этого он звал в Москву авторитетного греческого дидаскала Севаста Киминитиса, а также приобрел целый ряд книг, необходимых для учебы в академии (а не в среднем учебном заведении); однако отказ последнего и отсутствие иных кадров, способных поднять на требуемый уровень обучение в Типографской школе, не позволили амбициозному проекту Тимофея осуществиться[57]. По мнению исследователя, в пользу его утверждения о том, что тимофеевское училище не дотянуло до уровня высшей школы, свидетельствует отношение к нему Патриаршего казенного приказа. Как только прибывшие в Москву Лихуды открыли Богоявленскую школу и стали, подобно Тимофею, получать вместе со своими учениками регулярные денежные выдачи из казны патриаршего дома, в записях расходных книг названного приказа сразу же обозначилось отличие в именовании учителей Богоявленской и Типографской школ – Лихуды несколько раз названы «учителями высоких наук», тогда как Тимофей характеризуется теми же словами, что и прежде (просто «учитель», «учит учеников»); да и ученики Лихудов стали получать больше кормовых денег, нежели ученики Тимофея. Впоследствии Тимофей избежал прямого подчинения Лихудам, так как сам патриарх Московский берег его и создал Тимофею возможность для перехода на совершенно не зависимую от Лихудов почетную и высокооплачиваемую должность справщика на Московском печатном дворе. Но, во всяком случае, и речи быть не могло о том, чтобы именно он возглавил академию в Москве, а не Лихуды.

Однако уровень Типографской школы можно оценить и несколько иначе.

Ученики Тимофея могли взойти на несколько более высокую ступень, нежели выпускники среднего учебного заведения. Благодаря наличию в библиотеке книг по философии и богословию, а также в беседах с ректором и самостоятельными усилиями они имели шанс хотя бы частично освоить предметы высшей школы. Источники не дают возможности ясно судить о том, кто из преподавателей тимофеевского училища преподавал тот или иной предмет. Не исключено, что сам «ректор» или же кто-то из греков брались обучать школяров греческого отделения азам богословия или философии. До какой степени объем знаний самих преподавателей позволял им заниматься подобной деятельностью – вопрос открытый. Если бы они имели вполне пригодный для того уровень подготовки, очевидно, не возникло бы надобности в Лихудах, коим иеромонах Тимофей и его сотрудники явно уступали. Однако нельзя исключать того, что учителя тимофеевской школы хотя бы пытались взойти на более высокую ступень преподавательской деятельности, бог весть, насколько успешно.

Во всяком случае, есть основание говорить – хотя бы в предположительном ключе, – что Типографское училище несколько возвышалось по уровню над обычной средней школой греко-православного мира.

Возвращаясь к истории школы в Богоявленском монастыре: в учебное заведение Лихудов, как уже говорилось, перешли те, кто получал образование в медведевской школе при Заиконоспасском монастыре. Да и сами Лихуды со своими учениками переместились в эту обитель, располагавшую значительным книжным собранием[58].

Так в 1687 году произошло объединение нескольких школ. Из них возникла знаменитая Славяно-греко-латинская академия. Специально для нужд учащихся была построена большая удобная палата в Заиконоспасском монастыре. Не исключено, что, учреждая академию, правительство царевны Софьи руководствовалось некоторыми пунктами медведевской «Привилегии». Но сурового надзорного органа из нее никто делать не стал. Правда, и столь богатого земельного обеспечения, каким собирались одарить ее при Федоре Алексеевиче, лихудовской академии тоже не досталось…

Огромная библиотека Типографского училища большей частью перешла в патриаршую домовую казну. Иеромонах же Тимофей, как уже говорилось, принял почетную должность справщика на Печатном дворе, в которой и пробыл до своей кончины 2 апреля 1698 года. 1680-е годы стали пиком его достижений. Однако и на закате жизни он пользовался уважением, а знания его находили должное применение. Жалованье позволило ему обзавестись личной библиотекой, довольно богатой. Иными словами, судьба этого русского книжника завершилась беспечально.

В Славяно-греко-латинской академии обучались главным образом лица духовного звания и их дети. Уровень образования, которое давала академия, был весьма высоким для XVII века. Историки спорят: следует ли ее считать полноценным высшим учебным заведением, ведь в XVII столетии она именовалась просто «школы» или «схолы»? Это рассуждение неверно: уже летом 1687 года Богоявленская школа Лихудов именуется в приказных документах «новая Ликия», а с 1693 года учебное заведение в Заиконоспасском монастыре четко названо «акедемией», а не «схо лами»[59].

В дальнейшем академия знала взлеты и падения, но сумела устоять. Она прошла через века, меняя названия и местоположение. Множество блестящих ученых, деятелей культуры и иерархов нашей Церкви обучались там. Впоследствии ее перевели в Троице-Сергиеву обитель. На сегодняшний день Славяно-греко-латинская академия носит название Московской духовной академии и представляет собой крупнейший церковный вуз России. А в зданиях Заиконоспасского монастыря в 1992 году возник Российский православный богословский университет имени святого апостола Иоанна Богослова.

До Петра I, до обвальной вестернизации России, страна сумела великими трудами создать собственную академию, сделать шаги по самостоятельно проторенному пути просвещения. Но все это оказалось на задворках нашей цивилизации в результате поспешных преобразований Петра.

До петровского правления славяно-латинский «формат» просвещения в условиях естественной конкуренции проигрывал славяно-греческому. И лишь в годы царствования Петра Алексеевича латинская схоластика пришла в академию, надолго иссушив ее умственную самостоятельность. Академия примет направление, когда-то поддерживаемое Симеоном Полоцким и Сильвестром Медведевым, дух высокой славяно-греческой образованности уничтожится в ней надолго… Слава богу, не навсегда. Пройдут десятилетия, и она воспрянет и переживет еще творческое возрождение.

Но первая половина и середина XVIII столетия – очень тяжелое время как для русского духовного просвещения в целом, так и для академии в частности. Весьма негативный, и притом в высшей степени справедливый, взгляд на сей счет высказал протоиерей Георгий Флоровский. По его словам, латинизированные учебные заведения выглядели чужими и чуждыми, словно «латино-польская колония в родной земле», и даже с чисто профессиональной точки зрения были едва ли не бесполезными, ибо мало давали практической пользы будущим священнослужителям Православной церкви; там «от славянского языка почти что отвыкали», поскольку тексты Писания приводились чаще всего на латыни, да и многие предметы также изучались на латинской основе; «создавалось гнетущее впечатление, что в этой нововводной школе меняют если еще и не веру, то национальность»; в конечном итоге перенос латинской школы на русскую почву означал «разрыв в церковном сознании», то есть прежде всего «разрыв между богословской „ученостию“ и церковным опытом»[60].

Что же дало Петровской эпохе резкое зачеркивание прежнего образовательного опыта, связанного с повышенной и высшей школой славяно-греческого типа? Что дала ей латинизация образования?

Ничтожно мало. Не столь уж многие выходцы из стен латинизированной академии приняли активное участие в преобразованиях русской жизни, предпринятых Петром I и поддержанных его преемниками. Даже самый яркий пример – блистательная деятельность М. В. Ломоносова, выпускника академии[61], – ни о чем не говорит: Михаил Васильевич получил полноценное европейское образование; для серьезной научной работы азы, полученные им в «колледже схоластики» на заре туманной юности, оказались малоценными.

Россия же первой половины XVIII столетия в целом получила ценные кадры для государственного строительства, промышленности, воинской службы, кораблестроения и дипломатии через иные источники. Среди них на первом месте стоят многочисленные отправки русских дворян (да и не только дворян) на учебу в Западную Европу, получение опыта и навыков от европейских специалистов (офицеров, инженеров, лекарей, моряков и т. п.), нанятых на российскую службу, а также создание разного рода учебных заведений светского характера. Латинская церковная культура, восходящая главным образом к католическим державам[62], оказалась на периферии, можно сказать, в своего рода «заповеднике», где долгое время варилась в собственном соку, влияя разве что на профиль образованности русского духовенства, да и это влияние вряд ли глубоко захватывало практическую деятельность русских иереев.

Конечно, может возникнуть вопрос: а дала бы греко-славянская академия России кадры для науки, промышленности, воинской службы, кораблестроения? Ответ не столь прост, как может показаться. С одной стороны, конечно, академия подобного типа давала прежде всего хорошо образованное духовенство, близкое нации по духу своей образованности. Иными словами, отличных полемистов, миссионеров, редакторов, проповедников, переводчиков, в конце концов, высококультурных советников при владыках, а то и самих владык. Что же касается «кадрового голода» вне социальной сферы духовенства, то напрямую высшее учебное заведение подобного типа вряд ли помогло бы решить проблему. Однако оно дало бы возможность перелопатить огромные пласты накопленной к тому времени литературы на греческом языке, легче адаптируя ее к национальному восприятию, не создавая лишнего барьера из сомнительной для восприятия русских людей «латынщины».

При царе Федоре Алексеевиче просвещение на русской почве совершило скачок. Именно тогда сложилась основа для будущей академии – как материальная, в виде Типографской школы иеромонаха Тимофея, так и теоретическая – в виде «Привилегии на академию». Последняя хоть и не получила силы государственного документа, но хотя бы обобщила идеи, накопленные в образовательной сфере.

Замысел молодого монарха двигаться сразу по двум путям – славяно-греческому и славяно-латинскому – отражает колеблющийся характер русской культуры того времени.

В XVII столетии Россия стремительно европеизировалась. Вечное существование какого-то «железного занавеса» между Россией и Европой – миф. Страна могла пойти по одной из двух дорог: либо медленное, умеренное введение в русскую жизнь экономических, политических и культурных конструктов, рожденных жизнью европейской, либо неистовая, «обвальная» переделка России в державу европейского типа.

Всю последнюю треть XVII века страна колебалась между этими двумя траекториями развития. Достоинства первой из них очевидны: не возникло бы резкого разрыва между простым народом и высшими слоями общества, не пришлось бы терпеть столь значительного процента иноземцев внутри военно-политической элиты, да и Церковь сохранила бы, думается, больше самостоятельности. А значит, прочнее стояло бы на ногах православие. При Федоре Алексеевиче и царевне Софье Россия шла именно по этому пути (хотя при Софье заметен уже сильный умственный крен в сторону католических держав Европы – как в политическом, так и в культурном плане). Естественно, в ее культуре элементы западные соперничали с исконно русскими, а также греческими. Наверное, очень хорошо, очень славно было бы сохранить эту сильную национальную составляющую интеллектуальной культуры и это живое соперничество…

Но в исторической реальности страна резко перешла на другую колею. Петровская эпоха прошлась паровым катком по русской культурной автономии. Всякое двоение, всякие колебания были отброшены. Церковь оказалась вбитой по пояс в землю, а православие получило обезображенный вид. Соответственно духовная жизнь нашего народа оказалась изувеченной.