Средневековая Москва

Но идея Ивана Андрониковича не пропала втуне. Позднее, когда Москву очистят от оккупантов и восстановят работу Московского печатного двора, печать годового круга служебных «Миней» начнется заново – летом 1618-го. На осуществление плана Ивана Невежина потребуется двенадцать лет: работы будут завершены лишь 8 июня 1630 года.

При государе Василии Шуйском типографом работал выдающийся книжник, инженер и литейных дел мастер Анисим Михайлович Радишевский. Это был, как говаривали прежде, человек необычной судьбы, притом не только мастер «книгпечатного дела», но и, можно сказать, мастер на все руки. Иначе говоря, разносторонне развитый умелец инженерно-технического склада.

Первые известия о нем относятся к 1586 году: Радишевский прибыл из Великого княжества Литовского искать пропитания в качестве книжного переплетчика при типографии. Позднее чем только он не занимался на московской службе! Отливал колокола, изготавливал пушки, рыл колодцы, устраивал тайники в крепостных стенах, создавал пруды при дворцовых резиденциях первого царя из династии Романовых. Прославился как автор первой российской военно-технической книги – «Устава ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки».

Сведения о его деятельности как печатника относятся к очень недолгому периоду – между 1605 и 1610 годами, выпадающими большей частью на царствование Василия Шуйского и, что более важно, на патриаршество Гермогена, взошедшего на московскую кафедру в 1606 году.

Святитель Гермоген, блистательный миссионер, получил ни с чем не сравнимые возможности развить духовное просвещение в Русской церкви. И одной из главных возможностей подобного рода стало использование ресурсов Московского печатного двора.

Именно при Гермогене появилось новое «превеликое» здание Печатного двора в Китай-городе, именно при нем на Печатном дворе работали блестящие книжники Анисим Радишевский, Иван Невежин и Никита Фофанов, именно при нем печатники получили новое оборудование[24]. Все три мастера имели на Печатном дворе свои «избы», то есть подчиненные только им помещения с типографской техникой и персоналом. В патриаршество Гермогена из стен московской печатни вышли: «Минея общая», четыре месячные «Минеи» (с сентября по ноябрь и часть декабря), а также устав «Око церковное»[25]. Кроме того, печатники выпустили две книги, работа над которыми началась до патриаршества Гермогена, а при нем лишь была доведена до выхода тиража: богато украшенное напрестольное Евангелие 1606 года и «Триодь постную» 1607 года.

На долю Радишевского из этого списка выпадают два самых масштабных издания: «Око церковное» и напрестольное Евангелие, которое начали подготавливать к печати еще при Борисе Годунове[26]. Оба можно назвать фундаментальными как по размеру, так и по объему необходимых для их создания работ.

Особого внимания заслуживает судьба «Ока церковного», изданного в 1610 году. Оно потребовало поистине титанического труда! Книгу готовили более трех лет. До этой книги московские типографы не тратили столько времени ни на какое издание. Значение его для церковной книжности колоссально.

Роль главного мастера-печатника при издании этого Устава, доставшаяся Анисиму Радишевскому, стала, может быть, главным делом его жизни.

Впоследствии в Уставе отыщут ошибки, сочтут его не вполне каноничным и принудят изъять из церковного обращения. Печальный финал книги бросает тень и на святителя Гермогена: он имел обыкновение просматривать то, что печатники готовили к тиражированию, давал благословение далеко не сразу, а с разбором; так неужели он, человек высокой книжной культуры, ошибся?

Неточности в Уставе есть. Однако их наличие обусловлено отнюдь не злонамеренностью или невежеством помощников святителя[27] и, разумеется, не его небрежностью, а окружавшей весь цикл работ чудовищной обстановкой. Издание, огромное по объему, новаторское для России, прежде никогда не выходившее из печати, подготавливалось в прифронтовом городе, на который беспощадно накатывались кровавые волны великой Смуты. Всех тонкостей учесть в такой обстановке не могли. Но, во-первых, книга все-таки послужила какое-то время нуждам русского духовенства, и к ней относились безо всякого подозрения, безо всякой критики. Во-вторых, она дала тот фундамент, на котором позднее составлялись уже исправные варианты церковного Устава. Наконец, в-третьих, сама «неполная каноничность» этого издания Устава в наши дни отчасти объяснена внутрицерковными столкновениями XVII века, не имеющими к содержанию «Ока церковного» никакого отношения. Ряд «ошибок», найденных в нем, являются плодом конкуренции разных подходов к книжной справе того времени. Ныне каждый из них нуждается в изощренном богословском анализе, и лишь после этого можно будет с уверенностью сказать, действительно ли допущен просчет… или же просчет имелся в критике Устава.

Что же касается конфликта, вызвавшего суровое осуждение логгиновско-гермогеновского Устава, то о нем с большим знанием дела высказался протоиерей Георгий Крылов: «Славянские Типиконы не издавались до этого времени, а в югославянских землях не публиковались и позже – книга… принадлежит к числу „избыточных“ и не является книгой „первой необходимости“, без которой богослужение не совершить. Однако совсем иначе отнеслись к Уставу в Московской Руси – он воспринимался средневековым русским сознанием как структурная основа богослужения вообще… Впервые подобный подход был предложен Патриархом Гермогеном. Отсюда и патриарший „заказ“ на „Око Церковное“. Предполагалось не просто переиздать один из рукописных Типиконов… но опубликовать принципиально новый Устав, объединяющий и систематизирующий многочисленные разрозненные рукописные указания… Это первая „авторская“ богослужебная книга. Ее составителем и редактором является Логгин Шишелев Корова… уставщик Троице-Сергиева монастыря. Вероятно, выбор на нем остановил сам Патриарх. Для издания подобного уровня требовался знаток богослужебного устава и книжник…»

Несколько лет спустя между справщиками (редакторами Печатного двора) возник конфликт при подготовке иного издания. Двумя персонами, вовлеченными в него, стали уже упомянутый Логгин и настоятель Троице-Сергиевой обители преподобный Дионисий (Зобниновский). В 1612 году игумену Дионисию была поручена справа Требника («Потребника»), однако, как пишет протоиерей Георгий Крылов, «…итоговые тексты и сами принципы справы не были приняты соотечественниками, и коллектив справщиков осудили „за ересь“ и наказали. Одним из главных обличителей „ереси“ стал авторитетный уставщик Логгин, который мог испытывать личную неприязнь к игумену. Конфликт можно интерпретировать как столкновение „консервативной“ и „модернистской“ концепций. Логгин опирался на опыт благоговения и авторитет древности (правда, не во всем) и представлял консервативную позицию. Преподобный Дионисий был прогречески настроенным „модернистом“, о чем говорит сформированное им богословие справы. Принципы справы преподобного Дионисия, во-первых, не изучены, а во-вторых, во многом тенденциозно и неверно освещены в курсах по истории… Исследования показывают, что систематической сверки с греческими источниками справщиками не производилось, почти вся справа основывалась не на греческом оригинале, а на сторонних богословских выкладках, с современной точки зрения весьма примитивных. Новым было мировоззрение справщиков, определявшееся непривычным сверхкритичным отношением к сакральному тексту, над которым ставился научный критерий проверки его правильности (подобное отношение будет характерно для Нового времени). Именно с этим подходом никак не могли согласиться „консерваторы“. Осуждение лаврского игумена показывает меру средневекового благоговения по отношению к сакральному слову». Однако позднее дело игумена Дионисия было пересмотрено. К тому времени Логгин уже покоился в земле, и пострадало его творение – Устав 1610 года[28].

Другой специалист по истории раннепечатной книги в России, Ж. Н. Иванова, объясняет печальную судьбу этого грандиозного творения патриарха Гермогена, Логгина Коровы и Анисима Радишевского следующим образом: «В связи с тем, что у составителей Устава 1610 г. не было определенного плана, они собрали статьи славянского и русского происхождения из многих списков XVI–XVII вв. Этим самым они довели Устав до необычной полноты. Можно предположить, что это и явилось главной причиной, побудившей патриарха Филарета в 1633 г. приступить к печатанию нового Устава. В последующих изданиях количество статей постепенно было сокращено»[29]. Филарет приказал переиздать книгу по строгому плану, более кратко и с тщательным отбором статей. Вот основная разница между этими двумя изданиями. В Смуту работники Печатного двора выезжали из Москвы, но затем, около 1614 года, возобновили работу в столице. Каменные палаты типографии располагались в Китай-городе, в районе современной Никольской улицы. Для управления ею было организовано особое государственное учреждение – Приказ книгопечатного дела.

В знаменитом «Сказании известном о воображении книг печатного дела» трагическая и славная история гибели русского книгопечатания с его последующим возрождением рассказана подробно: «В тот же 7119 [1610/1611] год злые… супостаты литва и поляки с русскими изменниками вселились и в самый царствующий город Москву и хотели завладеть всей Русской землей… Проникли же они в город обманом и хитростью, путем измены и предательства всей земли, а не войною и не борьбою. И удерживали [Москву] год с половиной. И то доброе дело – печатный дом и все орудия того печатного дела разорены были теми врагами и супостатами и сожжены огнем и погибли вконец, и ничего не уцелело от этих орудий. А сведущих в том людей мало осталось, и те разбежались в иные русские города от насилия и угнетения тех неверных и злых людей и супостатов». Далее «Сказание» упоминает «Никиту Федорова сына по прозвищу Фофанов», обосновавшегося в Нижнем Новгороде и создавшего там типографию.

Никита Федорович Фофанов, пожалуй, последний из знаменитых мастеров, стоявших у истоков российского книгопечатания. Родом из Пскова, этот печатник связал свою жизнь с Москвой, притом начинал службу в столичной типографии около 1600 года, когда там работали одновременно несколько искусных умельцев: Андроник Невежа с сыном Иваном, а также Анисим Радишевский. Было у кого поучиться техническим премудростям!

Впервые самостоятельным мастером Никита Федорович выступил на излете царствования Василия Шуйского. Он отпечатал «Минею общую» (1609), не будучи здесь новатором: такая книга уже издавалась при Андронике Тимофеевиче Невеже.

Затем Фофанову пришлось дважды брать на себя труды поистине исторического значения.

Действительно, в 1611 году Печатный двор запустел, разрушился. Несколько мастеров во главе с Никитой Федоровичем решили поработать на благо земского ополчения. Обосновавшись в его первой столице, Нижнем Новгороде, они в 1613 году наладили работу печатни, отлили принципиально новые шрифты и выпустили брошюру, называемую ныне «Памятник нижегородской печати». Среди прочего там говорится о бедствиях, которые претерпела Россия из-за Смутного времени, притом на первое место, помимо массового умерщвления русских православных людей, ставится повреждение веры, ограбление и разрушение православных храмов. В выходных данных прямо названо имя мастера: «Снисканием и труды многогрешного Ианикиты Федорова сына Фофанова, псковитина».

По мнению части специалистов, брошюра стала первой русской печатной книгой, имеющей политическое содержание. Или, иначе, это «…первое русское печатное публицистическое произведение светского характера». Из-за него Никиту Федоровича даже начали вводить в круг русских публицистов начала XVII века. Но есть и другое мнение: не пытался печатник Фофанов создать небольшой политический трактат «светского характера». Он занялся изданием Евангелия[30], пространным послесловием к которому и должен был послужить (а может, и послужил) «Памятник нижегородской печати». В нем, кстати, рассказывается и о перипетиях устроения новой «штаньбы»; подобные рассказы – в традиции предисловий и послесловий российской издательской культуры XVI–XVII столетий. Эта самая «штаньба» была заведена, вероятнее всего, по решению земского правительства, принятому еще летом 1612 года. Земцы еще только шли отвоевывать Москву у иноземных захватчиков, а уже планировали дать новую жизнь духовному просвещению в России – отсюда и забота об организации печатни в Нижнем Новгороде. Там же, в Нижнем, Никита Федорович издавал «Псалтыри» и «Часовники» – книги наиболее востребованные, можно сказать, «ходовые» для Русской церкви того времени. Но, видимо, тиражи фофановской типографии оказались столь незначительными, что по сию пору не найдено ни одного экземпляра этих церковных изданий.

Второе благородное дело, украшающее биографию Никиты Федоровича, – возрождение типографии в Москве. Печатный двор был восстановлен из руин, из состояния абсолютного разорения, на удивление быстро. Делом устроения новой печатни от имени государя было официально поручено заниматься именно Никите Фофанову. Царь «…повеле мастеру Никите внове штанбусоставити со всеми ее орудии, также, не щадя своея царьские казны, повелел даяти ему, и повеле книги печатати в царствующем… граде. И его царьским повелением и рождьшая его матерее великия иноки Марфы советом и благословением… вся бышатако и начася таковое благое дело добре творитися, якоже и прежде». Никита Федорович вывез квалифицированных специалистов «со всякими снастьми» из Нижнего, создал временную типографию, начавшую функционировать в Кремле. Позднее печатню перенесли на Никольскую улицу и, видимо, довезли туда недостающее оборудование из казанской типографии. Там же, на Никольской, уже после кончины Никиты Федоровича поднялись каменные палаты нового здания, отданного под Печатный двор.

В послесловии к московскому изданию «Псалтыри учебной» Н. Ф. Фофанова, вышедшей в 1615 году, когда еще и двух лет не прошло с момента восшествия на престол Михаила Федоровича, первого из Романовых, подчеркивается, что новый царь, взойдя на трон после «зельной бури» великой Смуты и «напрасного волнения», обрушившегося на «истинную непорочную християньскую веру злохитрых и многоглавных ересей прельщенных ухищрением», дейст вует как добрый христианин. Государь, «…подвиг немал о благочестии показуя, многия же божественныя церкви повсюду устрояя и всякими пречудными лепотами велелепне украшая и сими богодухновенными священными писании… повеле строити… новую штанбу»[31]. Первое издание новой типографии и есть «Псалтырь учебная», печатание которой рассматривалось как один из важных шагов по выходу России из состояния Смуты, по восстановлению старого, ортодоксально-православного порядка на всем пространстве державы.

После выхода «Псалтыри учебной» Никита Фофанов выпустил «Часовник» (1615), а затем взялся на переиздание «Октоиха», но завершить его не успел, скончавшись между 1616 и 1618 годами. Книгу довели до выхода в свет его сотрудники.

Первые несколько лет после своего восстановления Московский печатный двор широко использовался как инструмент для восполнения книжных комплектов в разоренных по смутному лихолетью дальних и ближних храмах. В Москву чередой поступали бесконечные жалобы, одну из которых, весьма характерную, имеет смысл привести здесь полностью: «Царю, государю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руссии. Бьют челом нищие твои богомольцы Московского уезду Николы чудотворца с Перервы, игумен Александрище з братьею. Твое государское богомолье Николы чудотворца разорена обитель в московское разоренье до основания, а наперед сего при прежних великих государях было в том в вашем государском богомолье церковь устроена миром: збирали, ходя, братья по миру. А церковные службы риз и книг нет. Милосердый государь, царь и великий князь Михаил всеа Руссии! Пожалуй нас, богомольцев своих, возри в свое государское богомолье, вели, государь, дати своему церковному богомолью для своего ангела Михаила Малеина и много летнаго здоровья ризы и стихарь, и книги, чтоб твое государское богомолье без пенья не было. Царь государь, смилуйся!»[32] И так было в десятках городов: храмы стоят «пусты, без пения», срочно нужны церковные облачения, сосуды и, главное, книги, очень много книг.

Иногда патриарший дом или же государев дворец берут небольшое количество книг для адресной отправки в бедствующую церковь. Но более эффективной мерой стал развоз книг по городам целыми обозами. В документах Московского печатного двора упомянуто около 40 городов, областей, крупных монастырей, куда шла печатная продукция.

Между 1619 и 1624 годами подобными методами по регионам Московского государства было распределено около 4,5 тысяч печатных книг. Позднее значительные объемы печатных изданий отправлялись из Москвы в новые города и крепости, лежащие у «засечных черт» – укрепленных рубежей обороны на юге России.

Остальная часть тиража продавалась в лавке Московского печатного двора или же уходила в торговые ряды. И кстати, в середине XVII века там среди «овощных», «шапочных» и т. п. появился особый «Книжный ряд» – как видно, запросы москвичей по части книжного окормления достигли широкого масштаба.

Любопытно: порой книги продаж этой самой лавки показывают, как высокородный аристократ покупает 20, 30, даже 40 экземпляров одного издания, притом отнюдь не предназначенного для чтения, а чисто богослужебного. Среди таких вельможных «библиофилов» особенно выделяется знаменитый полководец князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Купленные им и ему подобными аристократами печатные издания, очевидно, отправляются по храмам их обширных имений. Конечно, больше всех в лавке Печатного двора покупают столичные жители. Сразу за ними идут жители Костромы, Нижнего Новгорода, Ярославля, Вологды, Казани и Торжка.

К 1620-м годам деятельность Печатного двора возобновилась с прежним размахом, а потом и превзошла времена, предшествовавшие Смуте. Несмотря на то что столичная типография не раз жестоко страдала от больших московских пожаров, в середине XVII столетия заезжие иностранцы сравнивали Печатный двор с крупнейшими европейскими предприятиями.

Во второй половине XVII столетия в московской типографии трудились три знаменитых книжника и просветителя: Епифаний Славинецкий, иеромонах Тимофей и Евфимий Чудовский. Всё это персоны, отличавшиеся высоким уровнем образованности. Печатный двор на протяжении долгого времени был единственной по-настоящему крупной типографией России, и власти заботились о том, чтобы там работали самые просвещенные люди страны. Должность редактора на Печатном дворе (или справщика, как тогда говорили) считалась весьма почетной.

За период без малого в полтора столетия – со времен правления Ивана Грозного до Петровской эпохи – московские печатники выпустили многие сотни изданий. Среди них основную массу составляли богослужебные книги, но были также азбуки, житийные тексты, пособия по военному искусству, исторические и полемические сочинения, а также свод законов «Соборное уложение». И если при Иване Грозном московское книгопечатание выглядело как ручей недалеко от его истока, то при первых государях из династии Романовых оно превратилось в полноводную реку.

Глава 5

У истоков национального образования. Типографское училище иеромонаха Тимофея: между школой и университетом

Русская цивилизация постордынского времени прошла чрезвычайно трудный путь к обретению самостоятельной национальной модели просвещения.

На протяжении нескольких веков Северо-Восточная Русь жила в отсутствие духовного просвещения (да и, строго говоря, вообще какого-либо просвещения) как системы, как упорядоченного механизма передачи и распространения знаний.

Та часть удельного периода, которая началась после Батыева нашествия и закончилась объединением разрозненных русских земель в централизованное Московское государство, продлилась два с половиной столетия. Держава Московская претерпела величественную метаморфозу, превращаясь из второстепенного, совершенно незначительного княжества в громадную Россию. На всем течении этой долгой эпохи летописи молчат о каких-либо школах, о сколько-нибудь заметных попытках московских государей и глав Церкви учредить некие образовательные заведения. Можно, конечно, ссылаться на скудость источников. Но, во всяком случае, по ним отлично видна физиономия самого времени, и она до крайности неблагоприятна для масштабных просветительских проектов. Так что, даже если русская летопись и умолчала о некоей школе, можно не сомневаться, что само существование училища в то время являлось редчайшим исключением.

В XIV–XV веках на землях Московской Руси жили весьма ученые люди, накапливались солидные книжные собрания, но… все это существовало хаотично, вне какого-либо порядка, прочного устроения. Москва погружена была в решение бесконечно сложных политических задач, которые оставляли очень мало сил и средств на что-либо другое. Москву жгли татары. Москва переходила из рук в руки, пока шла великая междоусобная свара между потомками Дмитрия Донского – решалось семейное дело… с применением больших ратей и заграничных союзников. Москва собирала земли и власть.

Не до просвещения было.

Лишь к концу XV века здесь выросла (точнее, накопилась) культурная почва и установилась политическая стабильность. Новые обстоятельства позволяли всерьез позаботиться о просвещении. Более того, новое положение Москвы требовало подобных шагов. Белокаменная Порфирогенита рисковала войти в сообщество христианских духовных центров, не переменив варварских одежд. Остаться в роли безмозглой силачки, над которой хихикают, как только она повернется спиной. Из этого положения был лишь один выход: найти хороших учителей, дать стране просвещение как систему, способную постоянно воспроизводить самое себя.

Недостаток его виден был на разных уровнях. Порой в иереи шел полуграмотный человек, «едва бредущий» по Псалтыри. Житейская ситуация. А порой русское духовенство сталкивалось с задачами, относящимися к богословию высшего уровня сложности, и страдало от недостатка знаний, позволяющих вести полноценное противоборство с духовным неприятелем. И это уже трагедия…

С особенным жаром дискуссии полыхнули в Европе под влиянием набирающего силу протестантизма – в середине XVI века. Одно дело – проклинать «прескверных лютор», воевать с ними, отрицать их, определять их чужесть интуитивно, и совсем другое – вести с ними серьезную полемику. Ко временам правления Василия III и его сына, Ивана IV, сама эпоха, громко стуча в ворота, потребовала развернуть государственную мощь и церковную мудрость лицом к проблеме умственной скудости. Как русскому правительству, так и русскому духовенству насущно требовалась школа: и самое простое училище, и настоящая академия, сравнимая с европейскими университетами.

Светская и духовная власти ощутили новые потребности.

Государству были необходимы переводчики-полиглоты для дипломатической службы и перевода западной литературы практического характера. Не менее того правительство нуждалось в людях широко образованных, способных осваивать знания, относящиеся к прикладным специальностям: военному искусству, чеканке монеты, фортификации, горному делу, всякого рода промышленному производству и т. д.

Церковь же испытывала нужду в просвещенных деятелях, которые совладали бы с титаническим объемом работ по исправлению богослужебных книг, смогли бы переводить учительную литературу, вести диспуты с униатами, еретиками и позднее – с расколоучителями, а также поддерживали бы своей ученостью авторитет московской иерархии на православном Востоке.

Полтора столетия прошло под знаком великой жажды – жажды устроить собственную академию.

Русская культура XVI–XVII столетий, в отличие от периодов более ранних, несет весьма отчетливые следы этатизации, иначе говоря, огосударствления. Государство и Церковь, также являющаяся одним из составных элементов старомосковской государственности, настойчиво стремились к введению в живописи, архитектуре, литературе определенных канонов. Эти каноны должны были соответствовать четким догматическим и каноническим требованиям. А от живописцев и духовных писателей требовалось поддерживать образ величественной симфонии двух сил: богоизбранного русского православного священства и могучего русского православного царства.

Подобное положение вещей происходило из тяжкого положения Московского государства, окруженного сильными неприятелями и гораздо более привычного к войнам, нежели к миру; из хозяйственной бедности страны и ее малонаселенности. Единство власти, единство военной силы, политическое единство, наконец, были насущно необходимы, и это делало почти неизбежным единство идеологии. Роль частных лиц и даже целых общественных групп как игроков на этом поле очень долго оставалась незначительной.

Русское просвещение, исключая лишь образование элементарного характера, создавалось государством и Церковью, было поднято ими из ничего до уровня, обеспечивавшего в будущем самостоятельное развитие. Большая трагедия состоит в том, что будущее этим ресурсом не воспользовалось…

Итак, еще в середине XVI столетия наши книжники – средневековые интеллектуалы – всерьез заговорили о необходимости завести училища. И действительно, в Москве рано появились «профессиональные» школы, готовившие специалистов для приказных (управленческих) учреждений. Они представляли собой нечто наподобие современных техникумов. Талантливые русские дети обучались также вместе с детьми московских иностранцев в школе Немецкой слободы. Однако сколько-нибудь серьезное образование там дать не могли. Русская литература была довольно бедна переводами тех сочинений, знакомство с которыми, по понятиям того времени, делало человека образованным.

Лишь освоение одного из универсальных языков науки и высокой культуры могло обеспечить необходимый объем знаний. К ним в XVI–XVIII столетиях относились греческий и латынь. Пока правительство и Церковь, радевшие об учреждении полноценных школ, не нашли учителей, знавших эти языки, дело просвещения стояло на месте.

Оправившись от Смуты, в середине XVII века Москва предприняла серию попыток обзавестись преподавателями-греками. Известно, что в 1630-1670-х годах в столице несколько раз основывались школы, где обучали иностранным языкам – прежде всего латыни и греческому, реже – польскому.

В XVII веке русская культура в целом и русское просвещение в частности прошли через полосу борьбы между «грекофилами» и «латинствующими», иначе говоря, сторонниками ориентации на греческий язык и греческую православную культуру или же на латынь и культуру западноевропейскую. Вопрос о создании крупных училищ оказался напрямую связан с этой дилеммой.

Выбор языка обучения был исключительно важен. Греческий стоял ближе византийской цивилизации и православию, а латынь приближала Россию к Европе. Во всяком случае, к ее католической части…

Образование в Московском государстве играло роль ступени в духовном просвещении личности, оно никогда не было простым актом получения знаний. Церковь мощно влияла на все, что происходило в этой сфере. Соответственно устройство греческих училищ было для нее приоритетным.

В Москве с почетом принимали греков – выходцев со Святого Афона, из Святой земли и т. п. Их всячески старались склонить к преподавательской работе. Однако сами приезжие греки нередко страдали недостатком образованности. В их среде, существующей под пятой иноверных правителей, внутри иноверного общества, духовное просвещение находилось в плачевном состоянии. Некоторые из греческих книжников получили образование в училищах латинизированного типа. Это создавало серьезную проблему. В Москве, как писал протоиерей Георгий Флоровский, видели «беспокойную связь „греческого“ и „латинского“» и не без оснований опасались ее[33].

Кадровый резерв латинствующих был многочисленнее и сильнее по качеству: его пополняли выходцы из западнорусского ученого монашества, получавшего образование в школах латинского типа, коими обзавелись Киев, Полоцк, Вильно… На них смотрели с еще большим подозрением, однако по необходимости должны были пользоваться их услугами.

Обе стороны выставляли своих «бойцов», и те десятилетиями вели между собой сражение.

Крупнейшим сторонником западной традиции просвещения в России XVII столетия был Симеон Полоцкий. Родился он, скорее всего, в Полоцке, который был в годы его детства и юности восточным порубежьем Речи Посполитой. До пострижения в монахи Симеон Полоцкий носил имя Самуил Петровский-Ситниянович. Образование он получил в Киево-Могилянской «коллегии» (высшее учебное заведение), а дополнил его, возможно, в Виленской академии, но, скорее всего, в Полоцкой иезуитской коллегии. Современники писали о Симеоне Полоцком, что греческий язык и «греческие писания» были ему слабо знакомы. Он получил знания в просветительской системе, основанной на латыни и католической богословской культуре, хотя сам, по всей видимости, сохранил верность православию. В 1656 году Симеон Полоцкий принял иноческий сан и стал учительствовать в школе православного братства при полоцком Богоявленском монастыре.

Он сочинял стихи. Именно поэтический дар Симеона Полоцкого поразил царя Алексея Михайловича, проезжавшего через город во время очередной русско-польской войны. В 1664 году Симеон Полоцкий навсегда переехал ко двору своего нового покровителя, в Москву. Здесь он вызвал многочисленные нарекания за пристрастие к «латынству», однако царское расположение избавило его от неприятностей. Как церковный публицист Симеон Полоцкий оказал царю Алексею Михайловичу поддержку в борьбе со староверами и, не менее того, помог в конфликте с патриархом Никоном. Его перу принадлежит, в частности, полемический сборник «Жезл правления», заостренный против сторонников «старой веры».

Алексей Михайлович доверял Симеону Полоцкому и относился к нему весьма благожелательно. Книжнику позволили вести занятия в небольшой «латинской» школе. Кроме того, он был назначен воспитателем и духовным наставником царских детей. Таким образом, Симеон Полоцкий оказал колоссальное влияние на нескольких русских государей.

Федор Алексеевич, его ученик, взойдя на трон в 1676 году, заговорил о соблюдении «общего блага» как главной задаче правления. Эта идея на сто процентов принадлежит европейской общественной мысли и, конечно же, заимствована царем у воспитателя. Очень скоро государь велел оборудовать небольшую типографию и отдал ее под контроль Симеону Полоцкому – в просветительских целях (1678). Эта печатня именуется в специальной исторической литературе Верхней, и формально ее возглавлял сам царь. Таким образом, монаршее имя служило Симеону Полоцкому прекрасной защитой от любых нападок на его издательскую деятельность. Сам патриарх не мог контролировать содержание печатной продукции, выпускаемой по слову государева наставника. Верхняя типография опубликовала сборник проповедей Симеона Полоцкого «Обед душевный» и его же рифмованное переложение Псалтыри. Помимо этого, при Федоре Алексеевиче издавались и другие тексты по выбору, а порой и с предисловиями Симеона Полоцкого.

Многие деяния царевны Софьи, да и Петра I[34], а в особенности их тяга к Европе объясняются педагогическими усилиями Симеона Полоцкого. Этот белорусский просветитель играл роль канала для европеизации России.

Его обильное поэтическое творчество, публицистические и нравоучительные труды направлены были к врачеванию «младоумного» русского общества – по его мнению, слепого и непривычного к наукам. Сторонники византийско-русской традиции просвещения видели в его трудах высокомерное пренебрежение греко-православной образованностью.

По словам современного историка А. Панченко, придворный поэт и просветитель Симеон Полоцкий «окончил жизнь богатым человеком».

Самой видной фигурой грекофильского лагеря стал Евфимий, келарь кремлевского Чудова монастыря. Этот человек имел даже более многогранный талант, нежели Симеон Полоцкий. Всю жизнь он провел в трудах. Ученик знаменитого книжника Епифания Славинецкого, Евфимий на протяжении многих лет работал на Печатном дворе. Он сам писал, готовил церковную литературу к печати, исправлял славянский перевод некоторых частей Священного Писания.

Известен он прежде всего как полемист – едкий, остроумный и остроязыкий, легко пускавшийся в дискуссии со старообрядцами, но больше того – с «латинствующими». Из его публицистических сочинений более всего известны «Остен» и «Воумление священникам». Евфимий Чудовский, не лишенный поэтического дара, высмеивал в эпиграммах тексты Симеона Полоцкого. А с учеником последнего Сильвестром Медведевым Евфимий бился всерьез, отстаивая правоту восточного христианства по вопросу о пресуществлении Святых Даров в Евхаристии. Спор завели когда-то их учителя – Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий, дискуссия длилась долго, показывая звенящую напряженность между двумя идейными лагерями русских книжников. Вообще одна из главных тем Евфимия – защита учения греческих святых отцов, греческого православия от искажений и ересей любого рода. А в рассуждениях «латинствующих» он видел именно «яд ереси», гибельные уклонения.

Еще одна важная для него тема – преимущество греческого языка над латынью при освоении книжной премудрости, высокой культуры. В трактате, посвященном этому вопросу, Евфимий Чудовский прямо говорит: «Учитися нам славяном потребнее и полезншее… греческаго и славенскаго [языков]», а не латыни. Он дает культурные, исторические и богословские аргументы на этот счет, но не удерживается и от иронии: «Овча подобна есть своей матери всячески по виду и нраву, яко словенская писмена греческим подобна суть: козлище же инородное аще чим малым и приуподобляется овце, обаче всячески естеством и видом отсутствует и разнствует, яко и сия латинския литеры греческим и славенским яко козлище овце много зело не подобятся, греческая же писмена и славенская яко овча с материю…» В другом трактате грекофилов, вышедшем из окружения Евфимия, связь с греческими языком и культурой мотивируется прежде всего вероисповедными причинами: «Подобает наипаче учитися гречески, понеже… тем языком… не только невредится православная вера, яко латинским, но и зело исправляется, и учити купно с славенским».

Зная особенную любовь Федора Алексеевича к Симеону Полоцкому, Евфимий горько пошутил: «Ведати подобает, какося волк смиряет, когда овцу уловляет или коня хватает: не только главою челом бьет к земле пред овцою, но и на чреве ползает и хвостом ласкательно творит и очами блистает весело, яко свечами. Овца же рассуждает, что у волка то же на сердце, что и на хвосте. Не, бедная овечка! Плюй на его челобитье, утекай от него, бежи!.. Потоля… ласкательствует, поколя зубов не рознял… Тако некие человецы словами ласкательными глаголют и пред собою зрящее хвалят яко с любовным беседуют, отшедши же уничижают и оклеветают».

Этот монах прославился как духовный писатель своим живым языком, способностью русифицировать понятия греческой богословской мысли, да и просто делать русскими греческие слова – вплоть до изобретения новых глаголов: «литургийствовать», «хиротонствовать». Будучи опытным переводчиком и редактором, он чувствовал себя в стихии слова как рыба в воде. Некоторые историки приписывают ему составление сборника русских поговорок, пословиц, загадок.

К тому взлету, который произошел в 1680-х годах, просвещение на отечественной почве пришло в результате острой борьбы идейных «партий», путем проб и ошибок, после долгого поиска форм образования, в наибольшей степени удовлетворяющих запросам старомосковского общества. Первые настоятельные попытки завести большую, постоянно работающую школу предпринимались еще при государе Михаиле Федоровиче и патриархе Филарете (1630-е годы).

И греческие, и латинские школы создавались на средства государства и Церкви, финансировались различными государевыми приказами или патриаршей казной, но очень долго не могли приобрести должных масштабов. Они объединяли единицы, в лучшем случае десяток учеников.

В числе подобных училищ:

– школа иеромонаха Иосифа, долгое время жившего на православном Востоке, в частности на Святом Афоне (работала очень недолго в 1632–1633 годах);

– школа Арсения Грека, открывшаяся в 1649 году и получившая смешанный греко-латинский характер (после нескольких месяцев работы преподавание в ней прервалось из-за ссылки Арсения, но в 1653 году возобновилось);

– школа, или, скорее, постоянный круг общения (наставничество?) выдающегося книжника, ритора и дидаскала Епифания Славинецкого с московскими интеллектуалами (не ранее 1649 года);

– школа Андреевского монастыря на Воробьевых горах, получавшая деятельное вспомоществование от окольничего Ф. М. Ртищева (даты основания и закрытия неизвестны);

– школа Симеона Полоцкого в Заиконоспасском монастыре, существовавшая в 1664–1668 годах;

– школа патриарших певчих, обучавшихся у «мастера греческого» старца Мелетия при государе Алексее Михайловиче (основана не ранее 1656 года при кремлевском Успенском соборе и работала с перерывами очень долго – видимо, до начала 1680-х);

– школа в кремлевском Чудовом монастыре, действовавшая в 60-х – начале 70-х годов XVII столетия;

– школа Иеремии, пономаря церкви Двенадцати апостолов на патриаршем дворе (1680-е годы).

Некоторые из них являлись элементарными училищами, другие тянулись к статусу средних учебных заведений. А школа Симеона Полоцкого, кажется, по представлениям XVII века была чем-то большим, нежели среднее училище, но меньшим, нежели высшее учебное заведение – академия или университет. Современные историки педагогики нередко называют такие училища «повышенными» школами.

Все перечисленные школы, взятые суммарно, составляют подготовительный этап к более энергичным мерам по введению систематического образования на русской почве. Все они существовали недолго и не приобрели ни значительного масштаба, ни регулярного характера. Иногда вместо школы знание передавалось путем ученичества: большой книжник брал одного или нескольких человек на обучение, но работал с ними как со «штучным товаром», индивидуально. Подобный подход не требовал налаживания регулярного школьного процесса[35]. Вводить единичное ученичество «здесь и сейчас» все же полезнее, чем откладывать передачу ценных знаний на те времена, когда появится настоящая школа, ибо перспектива таких школ утопала в туманном завтра. Но подобное ученичество – всего лишь синица в руках…

Нетрудно понять, какова причина неспешности русского правительства по части практических действий. Первые три четверти столетия – до крайности тяжелое для России время. Семь с лишним десятилетий до отказа наполнены войнами, смутами и восстаниями, угрожавшими если не самому существованию государства, то по меньшей мере безопасности внутренних его областей. Казна вечно была пуста, внимание правительства редко переходило от внешних и внутренних конфликтов к мирным делам просвещения. Патриаршая казна оканчивала финансовый год, как правило, с прибылью, но активность Церкви в сфере образования надолго затормозилась той же великой Смутой, расколом и девятилетним отсутствием вполне законного патриарха в 1658–1667 годах, после оставления Никоном кафедры.

Для создания действительно крупного учебного заведения повышенного типа, действующего на постоянной основе, не хватало, помимо стабильности и денег, еще и кадров. Не так просто оказалось заполучить знающего, твердого в вере, склонного к преподаванию книжника, который мог бы наладить учебный процесс. Один стар, другой подозревается в измене православию, третий не желает задерживаться в русской столице, а четвертый слаб знаниями.

Вот и приходилось довольствоваться малыми, недолго существующими школами…

Почти все они располагались на территории Кремля либо Китай-города – близ Никольского крестца, недалеко от Казанского собора. Тут же, у Никольского крестца, бойко шла книжная торговля. Ее особенно оживляла работа лавки Московского печатного двора, торговавшей его изданиями. Московской типографии суждено было сыграть центральную роль в судьбах отечественного образования. Не напрасно Никольскую улицу в Москве называют «улицей русского просвещения».

Московский Печатный двор, помимо своей естественной, первичной функции, выполнял еще несколько иных. Думается, это естественно для русского Средневековья: книжников не хватает, каждый из них на вес золота, так и требуют от них быть своего рода универсалами, умельцами на все руки… А держать таких универсалов лучше всего сосредоточенно, в едином центре.

Вот и стал Печатный двор центром лояльного русского интеллектуалитета, всегда готового взяться за новую работу по заказу великого государя российского или же великого господина Святейшего патриарха Московского.

С первых лет существования московской типографии тамошние редакторы занимались книжной справой. Для средневекового русского общества эта работа значила исключительно много. На протяжении многих веков, со времен крещения при святом Владимире, Русь каждый день использовала богослужебные книги. Ими пользовались священники во всех храмах и монастырях – от богатейших столичных обителей до беломорских деревянных церковок, срубленных за один день. Для отправления разных треб, для ведения церковного служения каждый день, каждую неделю, каждый месяц требуется целый комплект книг: «Минеи», «Триоди», «Октоихи», «Часовники», сборники молитв, «Апостолы», «Псалтыри» и, конечно, большие напрестольные «Евангелия». Они получали славянский перевод в разное время и разного качества. Многие столетия их переписывали, делая ненамеренные ошибки и невежественные добавки; кроме того, сама богослужебная практика православного Востока знала разночтения и вариации, далеко не всё было строго унифицировано. До середины XV столетия на Руси об этом не особенно беспокоились: был бы поп грамотен, была бы церковь, велась бы служба, а в нюансы вникать могли немногие, да и те, кто мог, не выказывали особенного желания. Все изменилось во второй половине XV века. Пал главный оплот восточного христианства – Константинопольская империя. Вместе с нею под пятой турецких султанов оказались православные славянские земли. А на месте деревянной лесной Руси, разрозненной и ведущей бесконечные междоусобные войны, появилась колоссальная политическая сила – единое Московское государство. Ему суждено было стать цитаделью православия. Однако самое главное, то, что стояло в центре всей цивилизации, – богослужение, продолжало страдать пестротой, изобиловало искажениями.

Так вот, введение книгопечатания означало унификацию богослужебной практики в России. Справщики просматривали богослужебные книги, сопоставляли их с греческими, южнославянскими и старинными русскими образцами, ликвидировали ошибки, насколько хватало их знаний, и публиковали итоговое издание по благословению митрополита (затем патриарха) и указу царя. Рукописные книги, непроверенные и не имеющие благословения со стороны высшей церковной власти, резко теряли ценность.

Наверное, постепенно, за столетие-другое, справа привела бы к желанному результату, если бы этой огромной работе не мешало несколько обстоятельств.

Во-первых, некоторые правки образованных и умных редакторов оспаривались, поскольку многим казалось, что они «рушат старину». А пользование греческими и иными нерусскими образцами не всеми воспринималось как благо: население Московского государства чувствовало себя обособленным от всего прочего мира, как и население любой другой цивилизации, это вполне нормально; оно не доверяло и православным иерархам: грекам, болгарам, сербам. Ведь все эти народы были порабощены и утратили политическую свободу! А по логике религиозного сознания тех времен это, с одной стороны, могло означать кару Господню за грехи, и, с другой стороны, подводило их к соблазну магометанства либо латынства… И случалось так, что справщики подвергались за свою работу наказанию. Однажды их даже позорили публично, на всю Москву, хотя впоследствии признали их правоту… Спорные моменты исправлялись в книгах, а потом приходилось возвращать старую версию, поскольку новая после очередной экспертизы представлялась старомосковским книжникам неверной.

Во-вторых, в патриаршество Никона (1652–1658 годы) было сделано сразу несколько значительных исправлений, которые и стали одной из главных причин церковного раскола. Таким образом, книжная справа, дело, казалось бы, сугубо мирное, вызвала острый общественный конфликт. Движение староверов сопротивлялось «новинам», а Церковь постепенно вводила очередные изменения. Обе стороны проявили большое упорство, а правительство еще и большую жестокость. Проводилась жесткая политика по замене старых, неисправленных книг новыми и по подавлению старообрядчества.

В данном случае важно прежде всего то, что Печатный двор оказался на перекрестье главных культурных потоков, захлестывавших Москву. Здесь сосредоточивалась московская ученость, здесь постепенно росло крупное книжное собрание. Не случайно именно тут возникло и первое значительное собственно русское православное учреждение, связанное с просвещением. В дальнейшем ему суждено было стать плацдармом для самостоятельного, незаемного направления просветительских усилий.

Первым крупным училищем повышенного типа[36] стала школа иеромонаха Тимофея, учрежденная на Московском печатном дворе в Китай-городе.