Мюнхен‑1938: падение в бездну Второй мировой

Немецкие власти умело поддерживали и всячески поощряли культурно — языковую неоднородность различных областей протектората Богемия и Моравия. Так, моравский регионализм и антипражские настроения в некоторых областях южной Моравии использовались нацистами в качестве инструмента для подрыва чешского национального самосознания и этнокультурного единства чехов. Щедрую помощь про- текторатных властей, включая финансовую, получало пронацистское общество «Этнографическая Моравия», руководство которого в июле 1941 г. «от имени моравско — словацких националистов» обратилось с просьбой к Гитлеру о разрешении включиться в вооруженную борьбу против «еврейско — большевистской России» в качестве добровольцев[511].

Однако в условиях войны с СССР немецкие власти не могли приступить к реализации своей программы германизации Чехии в полном объеме. Относительная мягкость оккупационной политики в Чехии по сравнению с оккупированными областями СССР диктовалась заинтересованностью нацистов в стабильности социально — экономического положения в протекторате и в бесперебойной работе чешских военных заводов в условиях войны с Советским Союзом. Именно поэтому, по словам российского историка Сергея Кретинина, «положение негерманского населения Судет, Богемии и Моравии было тяжелым, но. массовых дискриминационных акций против него нацисты не проводили… Нацистские газеты писали о прекрасных условиях жизни чехов… Как для немцев, так и для чехов увеличивалась заработная плата, улучшалось снабжение.; хорошо была налажена система здравоохранения. Многие чехи добровольно отправлялись на работу в Германию. Чехи не подлежали призыву в германскую армию. Все это предопределило внешнее спокойствие в протекторате…»[512].

Быстро адаптировавшись к условиям нацистского господства, часть населения протектората оказалась не только в роли жертв, но и в роли соучастников нацистских преступлений. Так, чешские силовые структуры протектората приняли участие в осуществлении преступной нацистской политики геноцида «неарийских» народов. По данным исследователей, на территории протектората Богемия и Моравия было истреблено практически все цыганское население, насчитывавшее около 30–35 тыс. человек. Уничтожение цыган осуществлялось преимущественно чешскими силовыми структурами, начавшись еще до окончательной оккупации чешских земель Германией. Чешские цыгане были собраны в двух концлагерях на территории протектората — в Лети в Южной Чехии и в г. Годонин в Моравии. При этом «концлагерь в Лети был создан по распоряжению чехословацкого руководства 2 марта 1939 г., за две недели до ликвидации “второй Чехо- словакии”!»[513].

Период существования протектората Богемия и Моравия выявил и довольно высокую степень активности местных коллаборантов, ставших частью пропагандистской машины гитлеровского рейха. Так, для нейтрализации прославянских и просоветских настроений среди чешской общественности, вспыхнувших после нападения гитлеровской Германии на СССР 22 июня 1941 г., радио протектората начало с 15 июля 1941 г. цикл пропагандистских передач под названием «Чех не может быть большевиком». В одной из радиопрограмм в рамках данного цикла чешский протекторатный журналист Алоиз Кршиж убеждал чешских слушателей в том, что «славянство и патриотизм являются лишь одним из жидо — большевистских обманов»[514].

Вплоть до освобождения от нацистского господства чешская про- текторатная пресса демонстрировала оголтелый пронацистский тон даже в последние недели и дни войны, когда скорый конец гитлеровского рейха был уже очевиден. Так, 25 марта 1945 г. газеты протектората с верноподданническим восторгом писали о «новых успехах немецких подводных лодок», об «успешном отражении» немецкими дивизиями наступления советских войск между озером Балатон и Дунаем и о «мужестве гарнизона в Глогове», который отразил атаки Советской Армии, уничтожив при этом 55 единиц советской бронетехники[515]. В начале апреля 1945 г. чешская протекторатная пресса радостно сообщала читателям об «огромных советских потерях» в ходе боев в северо — западной Венгрии, об «отважном гарнизоне Кюстрина», который «героически сопротивляется» наступающей Красной армии и об «ожесточенном сопротивлении и решительном боевом духе» 4‑й немецкой армии генерала Фридриха Вильгельма Мюллера в Восточной Пруссии. В результате «фронт этой армии не был прорван и неприятель завоевывал каждый метр восточно — прусской земли ценой крайне тяжелых потерь… Большевики потеряли с 12 января по 28 марта 2557 танков и броневиков, 2734 артиллерийских орудия, 82 самолета и несколько тысяч человек пленными…»[516].

Весьма примечательным был номер протекторатной газеты «Национальная политика» (Ndrodntpolitika) за 20 апреля 1945 г., в котором на первой странице под большим портретом Гитлера была опубликована пространная статья под заголовком «Человек несгибаемой воли», посвященная дню рождения нацистского фюрера. В начале статьи автор писал, что день рождения Гитлера «дает нам возможность вспомнить все его заслуги, благодаря которым он навсегда вписал свое имя в историю… и сказать, за что Европа благодарна Гитлеру, биография которого представляется нам героической эпопеей»[517]. По мнению чешского про- текторатного журналиста, заслуги Гитлера состоят в том, что он стряхнул со своего народа «унижение несправедливого версальского диктата, разбудил немецкий народ, ослабленный разрушительными действиями демократической и еврейско — капиталистической коалиции. В нужный момент понял суть обманчивой игры, в которую после мировой войны вовлекли трудящийся народ жидо — марксисты. Вождь не испугался борьбы со стоглавой гидрой еврейских интриг… Для того, чтобы постичь революционное значение учения Гитлера, — говорилось в статье, — можно сказать, что национал — социализм означает… примерно такую же идейную революцию, которой была во время своего возникновения теория солнечной системы Коперника… Если взглянуть на то, что именно несут “союзники” народам, ограбленным при так называемом “освобождении”, то мы увидим, что это лишь возвращение еврейских эксплуататоров, политический хаос и голод. Победа Рейха, напротив, означает для всех европейцев спокойное экономическое и политическое развитие. Европу, — завершал свой панегирик Гитлеру и нацизму чешский протекторатный журналист, — может спасти перед большевистской опасностью только такая сильная личность, как Адольф Гитлер, который в наше время открыл новую эру героизма и патриотической жерт- венности…»[518].

Даже в начале мая 1945 г. протекторат Богемия и Моравия продолжал оставаться бастионом нацистской пропаганды. Так, 4 мая 1945 г., за считанные дни до краха гитлеровской Германии, «Национальная политика» на первой странице поместила материалы о «мужестве защитников имперской столицы» и о том, что «во главе героических защитников столицы империи пал Вождь, пожертвовавший жизнью в стремлении спасти свой народ и Европу от большевистской заразы»[519]. Здесь же было опубликовано сообщение Чешского телеграфного агентства (ЧТК) о телеграмме президента протектората Эмиля Гахи преемнику Гитлера гросс — адмиралу Карлу Дёницу. В телеграмме Гаха подобострастно выражал «глубокое соболезнование в связи с тяжелой утратой, постигшей немецкий народ — героической смертью Вождя Адольфа Гитлера»[520] и даже высказывал надежду на «счастливый вывод Империи из нынешнего глубокого кризиса»[521].

С освобождением Праги Красной армией и с изменением политической обстановки чешская пресса моментально повернулась на 180 градусов, радикально поменяв тон и виртуозно демонстрируя чудеса приспособленчества. Та же «Национальная политика», еще 4 мая воспевавшая подвиги нацистов и оплакивавшая «героическую смерть Вождя Адольфа Гитлера», уже 11 мая на первой странице опубликовала речь Сталина к советскому народу под крупно набранным заголовком «Настал великий день победы над Германией». В опубликованной здесь же статье «Мы свободны!» говорилось о том, что «в человеческой истории нет, вероятно, примера, способного передать все то зло и дьявольскую злонамеренность, которые являются сутью гитлеровского режима

Наше будущее развитие никогда больше не должно столкнуться с разрушительным германским империализмом… Немец уже никогда не посмеет пощечинами и прочими издевательствами унизить ни единого чеха… Мы открыли свою землю новым экономическим и социальным течениям, мы хотим заложить новую основу нашего хозяйства и социального устройства, руководствуясь историческим примером Советского Союза…»[522]. Забавно при этом, что ответственным редактором газеты «Национальная политика» все это время оставался один и тот же человек — доктор Вацлав Йиржина.

* * *

По справедливому замечанию известного чешского историка Йозефа Полишенского, период нацистской оккупации и существования протектората стал для чехов «самым роковым испытанием» и принес им самые тяжкие страдания за всю их историю[523]. Только война на восточном фронте против СССР не позволила властям нацистской Германии в полной мере приступить к окончательному решению «чешского вопроса» по намеченному ими сценарию, который предусматривал тотальную германизацию Чехии и ликвидацию чехов как самобытного славянского народа. Лишь полный разгром нацистской Германии Красной армией и освобождение Чехословакии Советским Союзом избавили чешские земли от перспективы полной германизации, а чехов — от неминуемой угрозы национального уничтожения.

БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ МЮНХЕНСКОГО СОГЛАШЕНИЯ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ. 1939–1945 гг. Валентина Марьина

Подавший после Мюнхена в отставку и эмигрировавший из Чехословакии президент Эдвард Бенеш в начале 1939 г. оказался в США, где выступил с лекциями в Чикагском и других американских университе- тах[524]. В Америке его и застала весть о новом агрессивном акте гитлеровской Германии — расчленении Чехословацкой республики (ЧСР) в марте 1939 г. Западная ее часть под названием протекторат Богемия и Моравия (Protektorat Bohmen und Mahren) была включена в состав Третьего рейха, средняя превратилась в фиктивно самостоятельное Словацкое государство, восточная (Подкарпатская Русь) отошла к Венгрии. Англия и Франция вяло протестовали против уничтожения Чехословакии, осудив скорее не саму агрессию нацистской Германии, а невыполнение ею мюнхенских договоренностей. После событий 14–15 марта в обеих указанных странах усилилось недовольство проводимой ими политикой сговора с фашистской Германией. 20 марта советский посол в Лондоне Иван Майский сообщал в НКИД СССР: «Разочарование в Мюнхене и негодование против Германии всеобщее… Политика “умиротворения” в сознании широких масс мертва… усилилось сознание необходимости коллективного отпора агрессорам»[525].

По сути, о том же сообщал и советский полпред во Франции Яков Суриц: «Акт 15 марта… по щепкам разнес все здание, построенное в Мюнхене»[526]. Психология «умиротворения», свойственная тогда руководителям западных держав, была действительно поколеблена, но вовсе не преодолена. Нарком иностранных дел СССР Максим Литвинов полагал, что чехословацкие события, хотя и «встряхнули общественное мнение» в этих странах, но Невилл Чемберлен и Эдуард Даладье «отнюдь еще не сдались» и «начнут вновь выступать в защиту мюнхенской линии», поскольку упомянутые события «полностью укладываются в рамки любезной им концепции движения Германии на Восток»[527].

«Мюнхен‑1938» стал незаживающей раной Бенеша. Он был травмирован им на всю жизнь и при каждой возможности старался объяснить и оправдать принятое им решение, размышляя в то же время о судьбах демократии в Европе и причинах мюнхенской трагедии[528]. Лекции, прочитанные им в американских университетах, а затем доработанные, вышли в 1942 г. в Лондоне в виде книги под названием «Демократия сегодня и за- втра»[529]. Бенеш тогда много размышлял о слабостях западной демократии и искал пути ее совершенствования. Именно в ту пору он проявил себя как последовательный сторонник теории конвергенции, сосуществования двух общественных систем, капиталистической и социалистической, их взаимовлияния и взаимопроникновения. Он же ввел в научный оборот понятия «демократизирующийся социализм» и «социализирующаяся демократия». Согласно мнению Бенеша, нарушение Гитлером мюнхенских договоренностей фактически означало их упразднение, и Западные державы должны считать соглашение утратившим силу.

Мысль о том, что его любимое детище — Чехословацкая республика — должна быть, в конце концов, восстановлена, причем в домюнхен- ских границах, не покидала Бенеша. Возглавив борьбу за достижение этой цели, Бенеш, юрист по образованию, поднял вопрос о признании Мюнхенского соглашения недействительным с момента его подписания, что являлось первым прецедентом в теории и практике международных отношений. Эти два вопроса — восстановление ЧСР после войны и признание недействительности Мюнхенского соглашения — тесно переплетались и решались в ходе войны параллельно.

Ни Англия, ни Франция, осудив формально расчленение Чехословакии, не собирались отказываться от своих подписей, поставленных под соглашением. Бенеш, сначала осторожно, осмотрительно оценивал позицию Западных держав в отношении Мюнхена, не без основания полагая, что от них во многом зависит успех решения вопроса о будущем ЧСР. Он пока предпочитал выжидать и наблюдать за развитием событий. 21 марта 1939 г. экс — президент писал своему единомышленнику журналисту и политику Губерту Рипке в Париж: «Не нападать ни на Англию, ни на Францию за “Мюнхен”. Я сам не произнес и не произнесу публично ни одного слова. Сдерживаться и далее!»[530]. Такие же инструкции Бенеш дал, по существу, и чехословацкому посланнику в Москве Зденеку Фирлингеру 24 апреля[531].

Вашингтон не признал акт насилия, совершенный Германией в отношении Чехословакии и приведший к ее исчезновению с карты Ев- ропы[532]. 28 мая 1939 г. Бенеш был приглашен на обед президентом США Франклином Рузвельтом. Беседа продолжалась три с половиной часа. Еще до встречи Бенеш направил Рузвельту обширный меморандум, содержавший оценку положения дел в Европе и видение им чехословацкой проблематики. В меморандуме шла речь о признании континуитета существования Чехословацкой республики, о создании ее правительства в эмиграции, о недействительности для Чехословакии Мюнхенского соглашения[533]. В секретном циркуляре, направленном Бенешем после встречи с президентом США чехословацким посольствам в Вашингтоне, Париже, Лондоне, Москве и Варшаве, продолжавшем функционировать после расчленения ЧСР, утверждалось, что Рузвельт «резко осудил политику Франции и Англии, особенно Чемберлена, а весь период умиротворения (appeasemantu) считает фундаментальной ошибкой». «Он поддерживает нас, — говорилось в циркуляре, — аннексию Чехословакии не признает и. верит в быстрое восстановление нашей независимости. Он полагает, что в сентябре [1938 г. — В. М.] мы не могли и не должны были вести войну в одиночестве. Он считает аннексию Чехословакии величайшей ошибкой Германии», за которую «она дорого заплатит»[534].

Позиция Рузвельта дала Бенешу дополнительный аргумент при разработке им концепции континуитета домюнхенской Чехословакии, признания международным правом непрерывности ее существования в домюнхенских границах и постановки вопроса о недействительности Мюнхенского соглашения. Встречался экс — президент в Вашингтоне и с советским послом Константином Уманским[535]. 1 июня 1939 г. Уманский передал советскому правительству Меморандум Бенеша по чехословацкому вопросу[536], который содержал, по сути, то же, что и меморандум на имя Рузвельта.

В июле Бенеш вернулся в Европу. Поселившись в Лондоне, он по мере необходимости наезжал в Париж, в котором проживало много чешских и словацких эмигрантов. В Англии и особенно во Франции, где по — прежнему у власти находились правительства «мюнхенцев» Чемберлена и Даладье, возвращение Бенеша не встретило энтузиазма[537]. Но среди видных английских политиков были и такие, кто осуждал официальный правительственный курс, в том числе Уинстон Черчилль, Энтони Иден и ряд их единомышленников. 27 июля Черчилль дал в честь Бенеша обед, на котором присутствовало около 40 политиков и общественных деятелей. В своей приветственной речи, как следует из записи начальника канцелярии Бенеша Яромира Смутного, будущий английский премьер высоко оценил двадцатилетние заслуги Бенеша в поддержании мира, проведении «достойной уважения политики» и особенно оценил «его джентльменское и самоотверженное ведение переговоров во время прошлогоднего кризиса». Черчилль заявил, что, пока Чехословакия будет находиться под фашистским ярмом, в Европе не будет мира, и обещал, что, пока жив, будет стремиться «исправить ужасную ошибку», совершенную в отношении Чехословакии[538].

Главной задачей Бенеша на тот момент было добиться согласия Запада на создание Временного чехословацкого правительства в эмиграции и международного признания концепции континуитета Чехословакии, т. е. фактического отказа Англии и Франции от соглашения четырех. Вынужденный принять мюнхенский ультиматум, он сразу и особенно после марта 1939 г. начал развивать мысль о противоречии соглашения международному праву. Четко позиция по этому вопросу была сформулирована Бенешем в письменной инструкции чехословацкому посланнику в Варшаве Юраю Славику 30 июля 1939 г.: «Юридически мюнхенское решение для нас не существует. Принятое без нашего участия, оно было навязано нам, никогда не было ратифицировано, никем из подписавших его не соблюдалось и не выполнялось, и, наконец, агрессией 15 марта было окончательно уничтожено»[539]. Но английские и французские «мюнхенцы» пока не признавали Чехословакию существующим с точки зрения международного права государством и не хотели отказываться от Мюнхенского соглашения[540]. Даже с отставкой 23 марта 1940 г. кабинета Даладье официальная позиция Франции по чехословацкому вопросу не изменились: незадолго до ее поражения, перемирия с Германией (22 июня 1940 г.) и эвакуации Парижа во французском МИДе были сожжены все документы, касавшиеся сентябрьского кризиса 1938 г. и Мюнхенского соглашения[541].

10 мая 1940 г., в день немецкого нападения на Голландию, Бельгию и Люксембург, возглавляемое Чемберленом правительство «мюнхенцев» ушло в отставку. Пост премьера получил Черчилль, а министром иностранных дел через полгода стал Иден. Бенеш был несказанно рад этим переменам[542], считая, что правительство Черчилля имеет «совершенно определенный антимюнхенский характер»[543]. Хотя чехословацкая проблематика по — прежнему оставалась на периферии внимания английской политики, Бенеш упорно добивался своего. Английский МИД (до осени его возглавлял лорд Эдуард Галифакс) считал, что негативная реакция английского правительства на ликвидацию ЧСР не означает занятия им окончательной позиции в вопросе правового континуитета Чехословацкой республики. Несмотря на то что 21 июля Великобритания дала согласие на ее восстановление после войны, о прямом признании недействительности Мюнхенского соглашения речь не шла[544]. Черчилль в радиообращении к чехословацкому народу по случаю второй годовщины Мюнхена 30 сентября 1940 г. заявил, что Мюнхенское соглашение мертво, что оно было уничтожено немцами[545]. Смысл этого заявления толковался по — разному, Бенеш же усматривал в нем признание английским правительством Мюнхенского соглашения несуществующим[546]. Но если англичане и признавали его несуществующим, то не потому, что считали изначально соглашение ошибочным и достойным осуждения, а потому, что оно было уничтожено Гитлером в марте 1939 г. Это было сродни английскому заявлению по поводу расчленения Чехословакии: в нем содержался протест не против самого акта агрессии Германии, а против нарушения ею мюнхенских договоренностей.

Все эти нюансы и тонкости английской политики не мог не понимать Бенеш, но предпочитал в той конкретной ситуации не акцентировать на них внимание. В первой половине 1941 г. Бенеш еще не раз возвращался к проблемам Мюнхена, правового континуитета ЧСР и ее границ. В частности, речь об этом заходила при обсуждении с англичанами вопроса о возврате Чехословакии Судетской области и в связи с этим о выселении с этой территории судетских немцев[547].

Международная ситуация между тем резко изменилась: 22 июня 1941 г. Германия напала на СССР. Возник вопрос о восстановлении советско — чехословацких дипломатических отношений, прерванных в конце 1939 г. в связи с изменением внешнеполитического курса СССР после подписания т. н. Пакта Молотова — Риббентропа[548]. Позиция Советского Союза относительно судьбы малых европейских государств, захваченных гитлеровской Германией, была сформулирована 3 июля 1941 г. в телеграмме НКИД СССР советскому послу в Лондоне Ивану Майскому накануне его встречи с Бенешем. В ней говорилось, что СССР выступает «за создание независимого Польского государства в границах национальной Польши», а также «за восстановление Чехословацкого и Югославского государств»[549].

12 июля было подписано советско — английское соглашение о сотрудничестве в войне против гитлеровской Германии. 16 июля Военный кабинет Великобритании принял решение о признании Чехословакии де — юре, но с вручением соответствующей ноты англичане опоздали. На несколько часов их опередил СССР: утром 18 июля было подписано Соглашение «между Правительством Союза Советских Социалистических Республик и правительством Чехословацкой Республики». Оно предусматривало немедленный обмен посланниками; взаимопомощь и поддержку всякого рода в войне против гитлеровской Германии; согласие советского правительства с образованием на территории СССР чехословацких воинских частей[550].

19 июля чехословацким посланником в СССР был снова назначен Фирлингер, покинувший Москву в декабре 1939 г. Советский Союз, признав правительство Чехословацкой республики, тем самым де — факто заявил (во всяком случае чехословацкая сторона трактовала это именно так) о своем положительном отношении к правовой и политической преемственности республики, ее восстановлении в домюнхенских границах. Заключение соглашения имело большое значение для укрепления международных позиций Чехословакии. 26 июля руководимое Бенешем чехословацкое правительство признал Китай[551]. 30 июля о своем признании временного чехословацкого правительства заявили США, и лишь 26 октября 1942 г. решением президента США Рузвельта временное признание было заменено полным и окончательным[552].

Осень 1941 г. была временем тяжелейших испытаний для Советского Союза. 7 декабря после нападения японцев на американскую военно — морскую базу Пёрл — Харбор в войну вступили США, что значительно изменило расстановку противоборствующих сил. В середине декабря в Москву прибыл с визитом английский министр иностранных дел Иден. Целью предстоявших переговоров являлось укрепление советско — английского сотрудничества в войне против нацистской Германии и прояснение вопроса о послевоенном устройстве Европы. Уже в первой беседе с Иденом 16 декабря Иосиф Сталин выразил пожелание наметить общую схему реорганизации европейских границ после войны и изложил свое видение проблемы. Он заявил, что Советский Союз должен быть восстановлен в границах, существовавших в 1941 г. до нападения Германии на СССР. Советский лидер высказался и за восстановление Чехословакии в «старых границах, включая Судеты». Этот район, полагал Сталин, «ввиду его стратегической важности, ни в коем случае не может быть передан в руки Германии. Сверх того, территория Чехословакии должна быть увеличена на юге за счет Венгрии, которая должна понести надлежащее возмездие за свое поведение в ходе этой войны»[553]. Заявление Сталина, по сути, включало все основные на тот период пожелания чехословацкого эмигрантского правительства, касающиеся границ восстановленной Чехословакии. Позиция Идена в этих вопросах сводилась к следующему: британское правительство «не считает возможным признавать новые границы немедленно, до конца войны», их следует отложить до мирной конференции. Взаимопонимания на переговорах достичь не удалось.

Москва уже не в первый раз неофициально заявляла о желании видеть Чехословакию восстановленной в домюнхенских границах. Лондон, признав Мюнхенское соглашение утратившим силу, пока не торопился осудить его. Бенеш же продолжал упорно и настойчиво добиваться ясности в вопросе признания союзниками правового и политического континуитета Чехословакии и признания Мюнхенского соглашения недействительным с самого начала. Он принял решение о поездке в Москву, чтобы прояснить ее отношение к волновавшим его вопросам о континуитете ЧСР, ее границах и т. д.

28 апреля 1942 г. на стол Вячеслава Молотова легла секретная справка о поездке Бенеша в Москву, составленная IV Европейским отделом НКИД СССР. Бенеш утверждал, говорилось в Справке, что англичане «отстаивают мюнхенский раздел Чехословакии, и английское правительство не хочет дать ему точный ответ о восстановлении Чехословакии. Бенеш, не получив от англичан признания домюнхенских границ Чехословакии, явно рассчитывает получить это признание от нас и, тем самым, заставить англичан аннулировать мюнхенское соглашение». Президент намеревался также обсудить вопрос об общей границе между СССР и Чехословакией, что, по его мнению, являлось «предпосылкой будущей безопасности Чехословакии». Бенеш, говорилось в Справке, «признает наши границы 1941 г. и вполне вероятно, что он будет готов заявить об этом публично в итоге переговоров в Москве, получив взамен от нас признание необходимости восстановления домюнхенских границ Чехословакии»[554].

В первой половине 1942 г. чехословацкое правительство не прекращало своих усилий, направленных на получение от британских властей заявления о признании Мюнхенского соглашения недействительным с самого начала. Естественно, что на англичан не мог не влиять взгляд Москвы на конфигурацию послевоенной ЧСР. А он был неофициально обозначен: Чехословакия должна быть восстановлена в домюнхенских границах. В ходе визита Молотова в Лондон для подписания советско — английского союзного договора состоялась и его встреча (9 июня 1942) с Бенешем. Молотов подтвердил, что «советское правительство выступает за восстановление независимой, сильной Чехословакии. в тех границах, которые существовали до Мюнхена»[555]. Пока это было лишь устное заявление, но Бенеш надеялся, что оно будет подтверждено и письменно. Еще накануне этой встречи, 7 июня, Иден сообщил Бенешу следующее: английское правительство, учитывая, что Германия умышленно нарушила соглашение 1938 г., касающееся Чехословакии, «не чувствует себя связанным никакими обязательствами в этом отношении»[556].

Таким образом, снова подтвердив свои прежние заявления, англичане тем не менее упорно не проявляли желания осудить сам факт подписания Мюнхенского соглашения. 5 августа правительство Великобритании сообщило чехословацкому правительству письменно, что оно «не считает себя далее связанным Мюнхенским соглашением» и что «при окончательном определении чехословацких границ в конце войны на его точку зрения не будут влиять никакие изменения, происшедшие в этом вопросе как в 1938 г., так и позднее»[557]. Фирлингер довел этот факт до сведения НКИД СССР[558], рассчитывая получить письменное заявление на этот счет. 2 сентября 1942 г., после поездки в СССР (12–16 августа), Черчилль в письме на имя Бенеша подтвердил решение британского правительства[559]. Англичане готовы были дистанцироваться от Мюнхена, но лишь при сохранении их правовой оценки его изначальной действительности, т. е. фактически они по — прежнему не отозвали свои подписи под Мюнхенским соглашением и не осудили его.

Бенеша в то время устраивал компромиссный характер английской ноты от 5 августа. 29 сентября Фирлингер передал ее в НКИД СССР и выразил пожелание, чтобы «советское правительство, подтверждая получение данной ноты, выразило бы еще раз отношение Советского Союза к мюнхенским решениям в отношении Чехословакии»[560]. Соответствующее письмо Молотов направил Фирлингеру, предварительно согласовав его текст со Сталиным. «Прошу утвердить этот ответ чехам о Мюнхене. Молотов. 22. Х», — написано жирным синим карандашом по тексту послания. Здесь же — красным карандашом помета: «Ст[алин]». В письме говорилось, что «советское правительство с удовлетворением приняло к сведению факт заключения чехословацким и британским правительствами соглашения по вопросу прекращения действия Мюнхенского соглашения 4‑х держав от 29 сентября 1938 г. и всех его юридических, политических, дипломатических и территориальных последствий, происшедших в 1938–1939 гг.». Письмо, датированное 24 октября, было вручено Фирлингеру 28 октября[561], в день празднования создания ЧСР. Тогда же чехословацкое полпредство в Москве обрело статус посольства, Фирлингер получил ранг посла[562].

Но Бенеша и далее продолжал волновать вопрос о позиции СССР в вопросе о Мюнхене. Поставил он его и в декабре 1943 г., когда приехал в Москву для подписания советско — чехословацкого договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве. На замечание Молотова, что «точка зрения советского правительства по этому вопросу известна, Бенеш выразил свое удовлетворение и подчеркнул, что остановился на этом вопросе для того, чтобы получить окончательную ясность в этом вопросе»[563]. Проблема границ снова была затронута Бенешем в беседе с Молотовым 21 марта 1945 г. во время переговоров президента в Москве, где он останавливался по пути из Лондона на ро — дину. Бенеш опять напомнил, что чехословацкое правительство всегда выражало свои взгляды по этому вопросу «формулой — домюнхенские границы». Далее президент сообщил, что за три дня до его отъезда из Лондона англичане заявили письменно о согласии «считать границы Чехословакии, как они [существовали] на 31 декабря 1937 г.», и свою формулировку хотят предложить для обсуждения в ЕКК [Европейская консультативная комиссия. — В. М.] в Лондоне»[564].

На международных форумах советское правительство действительно поддерживало территориальные и прочие претензии Чехословакии, но не все удалось отстоять. Вербального осуждения англичанами подписания Мюнхенского соглашения и признания его недействительности с момента принятия добиться так и не удалось. Вопрос о континуитете существования Чехословакии натолкнулся на утверждение о континуитете английской внешней политики, по сути, означавшее, что подписание Мюнхенского соглашения в конкретных условиях 1938 г. являлось правильным и не подлежит осуждению.

Вслед за Англией и Франция, точнее Французский национальный комитет (ФНК), возглавляемый Шарлем де Голлем, решила высказать свое отношение к Мюнхенскому соглашению[565]. Первоначальный проект французского заявления (9 сентября 1942) по этому вопросу, представленный для ознакомления с ним чехословацкому эмигрантскому руководству, был отвергнут им как неприемлемый[566], поскольку исходил из британского утверждения об уничтожении Мюнхенского соглашения лишь вследствие агрессии Германией 15 марта 1939 г. Бенеш настаивал на более ясных и четких формулировках.

29 сентября 1942 г. де Голль направил чехословацкому правительству письмо с заявлением ФНК о недействительности Мюнхенского соглашения и о поддержке борьбы за восстановление Чехословакии в домюн- хенских границах[567]. Заявление вызвало негативную реакцию польской эмиграции, поскольку оно затрагивало, по сути, и вопрос о чехословацко — польских границах. 9 октября ФНК получил резкую польскую ноту протеста: французская поддержка чехословацкого требования восстановления домюнхенских границ квалифицировалась как наносящая вред интересам Польши и противоречащая ее политике защиты польской территориальной целостности. Де Голль заявил, что поляки могут требовать «чего угодно, но Национальный комитет ничего не изменит ни формально, ни по существу в своем заявлении от 29 сентября с. г. о ликвидации Мюнхена»[568]. Однако в ответной ноте ФНК польскому правительству формулировки были смягчены, и говорилось уже о необходимости «дружественного соглашения» по вопросу о границах между Чехословакией и Польшей. После высадки союзников в Нормандии 10 июля 1944 г. чехословацкое правительство вопреки британскому желанию высказалось за признание французского временного правительства. Это способствовало подписанию 17 августа чехословацко — французской декларации. В ней говорилось, что обе стороны «считают мюнхенские соглашения со всеми их последствиями недействительными с самого начала»[569].

Советский Союз к концу войны занял осторожную позицию в отношении Тешинской Силезии, оккупированной Польшей в 1938 г. Москва считала, что этот вопрос должен быть решен «полюбовно» путем переговоров между чехословацким и Временным польским правительством (ВПП), поддерживаемым ею[570]. В памятной записке НКИД СССР о переговорах с Бенешем (27 марта 1945) значилось: «спорные вопросы между Чехословакией и Польшей в отношении Тешина будут подвергнуты благоприятному рассмотрению обеими сторонами в непосредственных переговорах между ними»[571]. «Благоприятное рассмотрение» между правительствами обеих стран продолжалось многие годы и завершилось под давлением Москвы только в 1958 г. установлением домюн- хенской границы.

Для Бенеша важна была и позиция США. Он поднимал его, например, в беседе с государственным секретарем США Корделом Хэллом в мае 1943 г., когда тот, по словам президента, заявил, что «мюнхенские решения проводились в духе несправедливости и нечестности, и для Соединенных штатов, поскольку это касается Чехословакии, они являются “null and void” [ничтожными, т. е. не существующими, и недействительными. — В. М.]»[572].

Так обстояло дело с отношением к Мюнхенскому соглашению в лагере союзников по антигитлеровской коалиции. Наметились подвижки и в стане ее противника. В первую очередь это касалось Италии, вышедшей из войны после падения режима Бенито Муссолини летом 1943 г. Перемирие с Италией, подписанное 3 сентября 1943 г., предполагало решение в будущем всех политических, экономических и финансовых вопросов. Чехословацкое эмигрантское правительство поставило и вопрос об отказе Италией от Мюнхенского соглашения и решений Венского арбитража Германии и Италии от 2 ноября 1938 г. о передаче Венгрии территорий на юге и востоке Словакии и юго — западе Подкарпатской Руси. 26 сентября 1944 г. итальянский министр иностранных дел Карло Сфорца передал чехословацкому представителю при итальянском правительстве единогласное его решение считать «Мюнхенское соглашение от 29 сентября 1938 г. недействительным с самого начала». Признавались недействительными также решение Венского арбитража и все последовавшие акты, нанесшие вред «независимости и целостности Чехословацкой республики»[573].

Решение итальянского правительства, широко распропагандированное прессой, несомненно, стало известно и в Венгрии. С октября 1944 г. в Москве велись переговоры о заключении перемирия между СССР и Венгрией. В декабре на освобожденной венгерской территории в Дебрецене было создано временное правительство, которое приняло решение о выходе Венгрии из войны на стороне Германии и объявило ей войну. Активизировались переговоры о перемирии. Чехословакия, которая по праву считала себя жертвой венгерской агрессии, рассчитывала, что при его подготовке будут учтены все ее претензии к Венгрии[574]. 20 января 1945 г. направленная в Москву венгерская правительственная делегация подписала соглашение о перемирии с СССР, Англией и США. В нем объявлялись «несуществующими» решения Венского арбитража от 2 ноября 1938 г.[575]

Что касается Германии, то вопрос о ее отношении к Мюнхенскому соглашению решался уже много лет спустя после окончания войны. В Договоре о взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ от 11 декабря 1973 г. констатировалось, что обе стороны рассматривают Мюнхенское соглашение как «несуществующее», «ничтожное» (в чешском тексте — nulitm, в немецком — nichtig). В договоре о добрососедстве и сотрудничестве между Чехословацкой Федеративной Республикой и ФРГ от 27 февраля 1992 г. стороны подтвердили, что они не имеют друг к другу территориальных претензий и «не будут предъявлять таких претензий и в будущем»[576]. Чешско — немецкая декларация, подписанная 21 января 1997 г. премьер — министром Чешской республики Вацлавом Клаусом и канцлером ФРГ Гельмутом Колем, признавала ответственность Германии за историческое развитие, приведшее к Мюнхенскому соглашению, и констатировала, что несправедливости, совершенные обеими сторонами, «останутся в прошлом» и что они «не будут отягощать свои отношения политическими и правовыми вопросами, проистекающими из прошлого»[577].

Приложения

КАК ПОЛЬША УЧАСТВОВАЛА В РАСЧЛЕНЕНИИ ЧЕХОСЛОВАКИИ В 1938 г. Геннадий Матвеев

1 сентября 2009 г., по случаю торжеств в Гданьске, связанных с 70-летием начала Второй мировой войны, президент Польши Лех Качиньский опубликовал на своем официальном сайте статью по поводу этого события, а также произнес две речи на полуострове Вестерплатте, с обстрела которого учебным броненосцем «Шлезвиг — Гольштейн» формально началась Вторая мировая война. В совокупности эти выступления можно рассматривать и как вариант польского взгляда на вопрос о виновниках окончательного краха версальской системы безопасности.

Хронологически первой в ряду президентских выступлений можно считать размещенную в Интернете статью «Примирение возможно только через правду». В ней ответственность за то, что война не была своевременно предотвращена, Качиньский возложил на «тоталитаризмы», а также на «западные демократии», которые, столкнувшись с дилеммой «бороться или договариваться», выбрали политику «умиротворения и приручения хищника», завершившуюся Мюнхеном. У «остальных государств, особенно тех, из Центральной Европы, расположенных между двумя могучими тоталитаризмами», выбор ограничивался двумя возможностями: «или вассализация, или защита собственной субъектности и идентичности». Польша, по словам Качиньского, первоначально склонялась ко второму варианту, обдумывала превентивную войну с Третьим рейхом, но, не поддержанная западными союзниками, выбрала собственный, третий путь, «решилась на политику равного удаления от обоих тоталитаризмов» в дополнение традиционных союзов с Британией и Францией.

После этих, достаточно традиционных для польской историографии констатаций, Л. Качиньский написал: «Но сохранять эту конструкцию было все труднее, когда тоталитаризм вступил в Австрию, в Судеты, в чешскую Прагу. Это тогда мы совершили ошибку Заользья»1. У читателя, не очень хорошо знакомого с хронологией событий последних полутора предвоенных лет, вполне могло сложиться впечатление, что некая «ошибка Заользья»2, суть которой президент не раскрыл, была совершена Польшей после того, как в результате агрессивных действий Германии Чехословакия перестала существовать, т. е. в марте 1939 г.

Не прояснило вопроса о времени «ошибки Заользья» и утреннее выступление Л. Качиньского перед представителями польского истеблишмента и общественности. В нем он, как бы полемизируя с неназванными оппонентами, заявил, что у Польши нет ни малейших поводов для покаяния в соучастии в развязывании мировой войны: «Это не Польша должна каяться. Для этого у нас нет никаких поводов. Повод есть у других. Повод есть у тех, кто к этой войне привел, кто этой войне поспособствовал»3.

Во второй половине дня, выступая перед 20 приехавшими на торжества главами правительств, среди которых были В. В. Путин и А. Меркель, Л. Качиньский вновь коснулся «ошибки Заользья», на этот раз более подробно. Как и в статье, он вновь обвинил Францию и Великобританию в политике «попустительства тоталитаризму», напомнил о польском плане превентивной войны, оправдал декларацию о ненападении между Польшей и Германией, заключенную в январе 1934 г. (по его словам, «в той ситуации это был необходимый пакт, его ни в коем случае нельзя сравнивать с пактом Риббентропа — Молотова, заключенным спустя шесть лет», который «не был только пактом о ненападении, это также был пакт о разделе влияния в значительной части Европы»), охарактеризовал Мюнхенское соглашение: «Политика уступок привела вначале к аншлюсу, затем к Мюнхену… Как верно сказал Уинстон Черчилль, между честью и позором был избран позор, но и так не удалось избежать войны».

И только после этого Л. Качиньский задался вопросом о роли Польши в то время. Сам он ответил на него так: «Мы не были в Мюнхене, но его следствием стало нарушение территориальной целостности Чехословакии. Нарушение территориальной целостности, которое всегда зло, было тогда, есть и сейчас. Участие Польши в расчленении, во всяком случае, в территориальном ограничении современной Чехословакии, было не только ошибкой, было грехом. И мы способны в Польше в этом грехе признаться и не искать оправдания. Не искать оправданий, даже если бы их можно было найти»4. Но при этом Л. Качиньский не стал просить у чехов прощения за этот, как он выразился, грех, за причиненное им зло. Как, впрочем, не попросил у них извинений и за оказанную Польшей помощь Венгрии в отторжении юго — восточных районов Словакии в октябре — ноябре 1938 г.5

Если исходить из сказанного польским президентом 1 сентября 2009 г. об «ошибке Заользья», то вполне может создаться впечатление, что речь идет о спонтанных, спровоцированных Мюнхеном, действиях польского руководства осенью 1938 г., следствием которых стало принуждение Польшей Чехословакии к передаче ей спорной части Тешинской Силезии. Что касается следствий, то о них хорошо известно с начала октября 1938 г., когда польские войска начали оккупацию Заользья. А вот с утверждением о спонтанности польских действий во время Мюнхенского кризиса согласиться невозможно.

Для этого достаточно ознакомиться лишь с некоторыми документами II отдела Главного штаба Войска Польского, занимавшегося вопросами разведки и контрразведки, а также диверсионной деятельностью за рубежом. Из них неопровержимо следует, что подготовка Польшей тайной операции по расчленению Чехословакии началась задолго до сентября 1938 г., еще в 1935 г. А необходимые условия для ее практической подготовки, по признанию сотрудников польских спецслужб, были созданы польско — германской Декларацией о ненападении, подписанной 26 января 1934 г.

Вовсе не спонтанно, реагируя на Мюнхен, действовала Варшава в сентябре 1938 г. Польские диверсионные группы по приказу Варшавы начали террористическую операцию в чешской части Тешинской Силезии тогда, когда Чемберлен и Даладье еще не паковали чемоданы для поездки в Мюнхен. Целью операции была дестабилизация суверенного государства, члена Лиги Наций как и Польша, как и Польша, близкого союзника Франции, государства, с которым вопрос о принадлежности Заользья был урегулирован еще в 1925 г. Показательно и то, что одновременно Варшава вступила в переговоры с Берлином относительно разграничения их будущих территориальных приобретений в ЧСР, в частности в Богумине.

Ниже публикуются два документа из т. н. трофейного фонда Российского государственного военного архива (РГВА). Они попали в поле моего зрения в начале 1990‑х гг., когда Особый архив СССР, переименованный в Центр хранения историко — документальных коллекций (ЦХИДК), открыл исследователям доступ к своим фондам. В их числе были и материалы II отдела Генерального/Главного штаба Войска Польского за 1920–1930‑е гг. Естественно, мое внимание привлекла обширнейшая документация двух спецопераций, проведенных отделением № 2 (специализировалось на диверсиях) II отдела Главного штаба в чешской части Тешинской Силезии и на Подкарпатской Руси в сентябре — октябре 1938 г. В 1939 г. это дело попало в руки немцев, о чем они оставили соответствующее свидетельство6, а в конце войны стало советским военным трофеем.

Поскольку заинтересовать кого — либо в России публикацией этих документов мне не удалось (для этого их следовало перевести на русский язык, а это серьезно удорожало издание), я со своими коллегами из Лодзинского университета, профессорами Павлом Самусем и Казимежом Бадзяком напечатал их на языке оригинала в Польше. В 1997 г. в Варшаве вышел сборник документов «Восстание в Заользье»7, а спустя год — «Операция “Лом”»8, о спецоперации в Закарпатье. В Польше сборники прошли почти незамеченными, рецензии на них написали лишь молодые ученики моих коллег, а не маститые знатоки проблематики, хотя экземпляры сборников я им вручил лично. Из российских исследователей изданием до сегодняшнего дня воспользовался только С. В. Мо- розов9. Сюжет «Заользья» также затрагивался мной, в том числе в опубликованной в 2012 г. коллективной монографии, посвященной польской истории ХХ — начала XXI в.10

Инструкция начальника Главного штаба Войска Польского генерала В. Стахевича польскому военному атташе в Берлине

Исх. № 26887/ I секретно

28. IX. 1938 г.

Инструкция военному атташе при посольстве Польши в Берлине

В связи с возможностью, что наши интересы в Богумине могут столкнуться с немецкими интересами, наши задачи следующие:

Железнодорожный узел Богумин является основной и единственной сортировочной станцией для всей центральной и восточной части Карвинско — Ос- травского бассейна и с этим бассейном теснее всего связан и не может быть от него отделен.

Для немцев он имеет совершенно второстепенное значение, только как конечный узел линии, идущей из Рацибужа.

При таком положении вещей совершенно несравнимо значение узла Бо- гумин для нас и для Германии. Поэтому мы должны отстаивать позицию, что с момента овладения нами Карвинским бассейном этот узел обязательно должен принадлежать Польше.

Местности с немецким большинством, к северу от этого узла, расположенные в пределах Фриштатского повета, могли бы быть уступлены немцам. В этом случае линия разграничения выглядела бы как голубая линия на карте.

Немецкие интересы на Богуминском узле, связанные с железнодорожной линией, ведущей из немецкой Силезии, были бы полностью гарантированы. Сортировочной станцией для западной части Карвинско — Остравского бассейна является Моравская Острава.

В случае невозможности принятия нами Богуминского узла, нужно требовать передачи в собственность, а в конечном счете в пользование ПКП [Польских железных дорог] нескольких групп путей с соответствующим оборудованием для сортировки, а также помещений для паровозов вместе с тракционным оборудованием и помещений для персонала. Работа на этих группах путей должна была бы вестись ПКП самостоятельно.

В этом случае Польша заняла бы пути до красной линии, намеченной на карте, а вопрос о Богуминском узле был бы решен специальной комиссией.

P. S. Вопрос будет обсуждать с немцами посол, который получает соответствующие инструкции из МИД.

Стахевич РГВА. Ф. 308. Оп. 12. Д. 281.

Л. 5–5об. Автограф.

Из отчета отделения № 2

II отдела Главного штаба Войска Польского

о подготовке и проведении секретной операции

по отторжению от Чехословакии

так называемого Заользья

Не раньше ноября 1938 г.11

После польско — германского пакта о ненападении в 1934 году12 исчезла одна из опор политики Бенеша, что, после того как Лига наций продемонстрировала свою немощь, стимулировало необходимость заняться проблемой чехословацкого государства. Ход событий не заставил себя ждать. Осуществленный Гитлером аншлюс Австрии предопределил судьбу Чехословакии. В 1935 году настроения на этнографически польской территории показали, что эта этнографическая часть Польши по — прежнему ожидает освобождения из — под чешской оккупации, однако она может быть только пассивным наблюдателем событий. Ни о каком вооруженном порыве в тот момент нечего было и думать, поскольку весь патриотизм населения заключался в ожидании помощи извне, т. е. прихода польской армии.

Такая ситуация облегчала задачи польской внешней политики, но только в случае формального объявления войны и вооруженного занятия Силезии за Ользой, однако не давала польской внешней политике ни малейшей возможности использовать настроения этого населения в вопросе о присоединении этой области к Речи Посполитой. Одним словом, нужно было сформировать активную позицию этого общества в приближающихся событиях.

Официальная внешняя политика этим делом заняться не могла, действуя, с одной стороны, с помощью политических выступлений и заявлений польского населения, а с другой стороны, путем активизации усилий в культурно — просветительной области, предпринимаемых консульским департаментом МИД, а также через посредство Всемирного союза поляков за границей. Этими же средствами министерство иностранных дел действовало на внутреннем фронте через посредство Общества помощи зарубежной Полонии, формируя у польского общества интерес к полякам за границей, особенно к судьбе польской национальной группы в Чехословакии. Кроме того, согласованно с МИД действовал Комитет культурной опеки над поляками в Чехословакии, расположенный в Катовицах.

При этом вне поля зрения оставалась такая наиважнейшая сфера, как подготовка населения к эвентуальному вооруженному выступлению в качестве необходимого козыря в решении судьбы этой территории.

По инициативе директора консульского департамента МИД Виктора То- мира Дриммера и шефа отделения 2 II отдела Главного штаба майора Хараш- кевича Эдмунда была создана тайная организация с центром в Варшаве под названием «Комитет семи», сокращенно «К. 7», заданием которой была подготовка кадров боевиков на территории Силезии за Ользой и соединение этой акции с аналогичной организацией в Силезском воеводстве.

17. IX.1935 года состоялось первое собрание, в котором приняли участие: Виктор Томир Дриммер, Харашкевич Эдмунд, д-р Залеский Владислав Юзеф, Анкерштайн Феликс, Ковальский Тадеуш, Кавалец Тадеуш и Липиньский Войцех.

На этом заседании после принятия номенклатуры во взаимных отношениях «гражданин», было организовано руководство следующим образом:

Шеф организации гр. Виктор Томир Дриммер

Заместитель по политическим вопросам гр. д-р Залеский Владислав

Заместитель по техническим вопросам гр. Харашкевич Эдмунд

Руководитель политической секции гр. Ковальский Тадеуш

Руководитель технической секции гр. Анкерштайн Феликс

Зам. руководителя полит. секции гр. Кавалец Тадеуш

Зам. руководителя технич. секции гр. Липиньский Войцех

Было решено подыскать для территории Силезии за Ользой соответствующего человека с целью поручения ему организационной работы на месте по конспиративной системе (пятерки).

Связным между центром в Варшаве и комендатурой в Заользье решено сделать человека, пребывающего на территории Речи Посполитой в Силезском воеводстве.

Прием в члены организации должен был проходить после детального ознакомления с человеком. После принятия присяги кандидат становился членом организации и с этого момента подчинялся присущим такого типа организациям требованиям. На этом же заседании обсуждался также вопрос об изготовлении тайной радиостанции для Заользья.

Следующее заседание состоялось 24.IX.1935 года.

Краевым комендантом территории Заользья уже до этого был выбран и приведен к присяге гражданин Шипровский Максимилиан.

На следующем заседании 5. Х.1935 года был утвержден церемониал присяги (прил. № 1), а также решено в работе организации пользоваться псевдонимами.

20 января 1936 года в состав организационного центра был кооптирован и приведен к присяге гражданин Зых Людвик.

После выработки организационных директив началось изучение местности и людей, стараясь отыскать среди них человека, который мог бы стать местным комендантом. После длительного наблюдения остановились на гражданине Кобели Рудольфе как на кандидате на местного коменданта. В ведении этого коменданта была общественно — политическая и боевая работа. На пост руководителя боевой работы был подготовлен Коминек Юзеф.

В последующие месяцы велась организационная работа в Заользье. Принимали и приводили к присяге кандидатов очень медленно, учитывая, что в За- ользье люди не были привычны к организациям подобного типа, и поэтому существовала угроза провала в случае недостаточно осторожного подхода к делу.

Осенью 1935 года на территории Заользья начала действовать тайная организация, состоявшая из 5 патрулей, и эта организация выполнила все порученные ей демонстративные акции, не деконспирируясь до конца, хотя все члены периодически сидели в чешских тюрьмах (с другими самовольными выступлениями, имевшими место в неподходящий момент, организация не имела ничего общего).

После полуторагодичного перерыва в работе организации, в связи с обострением политической ситуации организация быстрыми темпами занялась наращиванием в Заользье боевых сил с целью их использования в нужный момент.

Обладая информацией о возможных перипетиях борьбы за Силезию за Ользой, организация просчитывала различные возможности и в соответствии с ними готовилась к действиям в Силезском воеводстве и в Заользье. Эти возможности были следующими:

1. Население Силезии начнет восстание и после нескольких дней борьбы получит вооруженную помощь Речи Посполитой.

2. Население Заользья будет протестовать против существующего порядка вещей, совершая демонстрационные и террористические акты.

3. Заользье, занимаемое вооруженными силами Речи Посполитой, окажет активную помощь польской армии.