История казни

Дарья молча сжала руку брата. Она страстно мечтала, как бы побыстрее выйти из этой проклятой ловушки. Что они попали в ловушку, сомнений не было. Что делать? Этого она не знала и была вынуждена подчиниться чужой воле. Скорее всего, брат и даже отец в этой ситуации ничего не могли изменить. Главным лицом был здесь — полковник Корсаков Пётр Илларионович, сильный, волевой, осторожный, скорый на решения, но попавший в странное, прямо скажем, дурацкое положение человек, — который понимал, что в этой ситуации скорее он зависит от случая, чем случай от него; а также скорее он зависит от казаков, чем они от него.

— Дашка, научилась стрелять? — спросил Михаил, доставая браунинг и протягивая сестре. Обрадовавшись, что нашлось нескучное дело, она принялась опять тренироваться, взводить курок, твёрдо держать руку, ловить прицел. Это была лёгкая, добротная игрушка.

В полночь в дверях появился отец и громко объявил:

— Собирайтесь. Выступаем! Сейчас же!

Через полчаса во дворе все засуетились, забегали. Офицеры уже были на конях, прилаживались в темноте к лошадям, сдержанно и скупо переговариваясь; колготали казаки, покрикивали друг на друга. Подъесаул Похитайло вполголоса говорил полковнику о том, что они, казаки, доведут обоз только до гор, а дальше те пойдут сами, потому что нет никакой возможности оставлять без присмотра станицу. На что Корсаков важно кивал, соглашаясь.

Перекрестившись, забралась в бричку Мария Фёдоровна, пристроившись рядом с Дашей. Как обычно, легко вскочил Михаил, и только Василий Михайлович неторопливо, дождавшись, пока бричка выедет на дорогу, сел рядом с Марией Фёдоровной.

За станицей разливалась темнота, хоть выколи глаз. Ехали молча, слышался только лошадиный храп. Нигде не было видно пламени костров, о которых говорили лазутчики. Всё потонуло в темноте, мерном шелесте участившегося дождя. Замыкала обоз телега с пулемётом.

Через час на дороге им повстречались люди, устроившие допрос, кто такие и откуда. Один из казаков ответил, что он — Кострюк, а везут они стариков к их родственникам, как и подрядились. Встретившие закурили и уж было собрались пропустить обоз с миром. Проехала бричка с князем и его домочадцами, как вдруг один из дозорных, держа в руках огромную бутыль с горилкой, как плату за услуги, увидел на лошадях офицеров, страшным голосом заорал:

— Мать твою, ядрён твою! Охфицерьё! Караул! Караул! — и бросился бежать.

Вскоре раздался выстрел, второй, третий... Спросонья затараторил совсем невдалеке пулемёт. Подъесаул рассвирепел, махнул на лошади вслед за оравшим и разрубил его со всего маху Шашкой. Казаков было человек восемнадцать, и они, услышав команду подъесаула, ринулись в темноту, круша всё на своём пути, потому что лихие то были наездники, отчаянные рубаки.

Может быть, они и прорубились бы на своих низкорослых, вёртких лошадках сквозь заставу красных, но тут в упор застрочил стоявший на дороге, в пролётке, пулемёт, вмиг остудивший загоревшиеся было сердца и заставивший принять единственное правильное решение: вернуться под защиту каменных домов. Подъесаул матерился таким отборным, таким фантастическим матом, что со стороны красных даже стрелять стали реже. Но как только бричка торопливо застучала колёсами в железных ободах по каменистой дороге, позади послышался топот лошадей, прекратился огонь, стало ясно, что за ними отправился в погоню отряд.

Скакавший рядом с пулемётной повозкой Похитайло на том же выразительном языке отдал команду, и с повозки взахлёб ударил по наступавшим пулемёт. Спешившись, казаки посрывали карабины с плеч и тоже начали стрелять. Тут Михаил нашарил руку сестры и сунул ей браунинг:

— Пальни, Дашка. Привыкай.

Девушка с испугу отдёрнула руку, но потом, сжав рукоятку в ладони, призналась:

— Боюсь. А если пуля воротится?

Каждый раз, как только она брала браунинг, появлялась вот эта пугающая мысль, от которой мелко-мелко начинали дрожать руки.

Тогда Михаил, накрыв своей рукой её, показал, как надо держать оружие, и выстрелил.

— Вот так, — сказал он, — учись. Пригодится.

— Да, — неуверенно согласилась Дарья, но от повторного выстрела отказалась, и тогда он почти силой сунул ей браунинг.

— Я тебя прошу, пригодится, Дашутка.

Чувствуя, как останавливается сердце, как перехватывает горло от страха, девушка дрожавшей рукой взяла оружие и, торопливо выставив его перед собою, нажала на спусковой крючок. Блеснуло хлёсткое пламя, дёрнуло руку, но, к её удивлению, она осталась жива и невредима.

А тем временем бричка спешила, погромыхивая, изо всех сил к своему убежищу; позади стрелял не только пулемёт, непрерывно палили казаки, офицеры. Командование отрядом взял в свои руки полковник Корсаков, и его короткий, жёсткий, как выстрелы из карабинов, голос слышался непрерывно. Отряд медленно, под прикрытием пулемёта, отступал к станице. На них наседали разъярённые ночной вылазкой казаков красные, которых в этих местах ранее не замечалось. Уже имелись убитые и раненые; подъесаул, проявив необыкновенную храбрость, бросил горстку казаков вперёд, вломившись в цепи наступавших красноармейцев, и, дико визжа и матерясь, смял эти цепи, обратив в бегство, но и потеряв при этом пятерых лучших своих казачков-друзей, которых он горько оплакивал.

Марию Фёдоровну внесли в дом почти бездыханную: не слушались ноги, сел совершенно голос, и только судорожное всхлипывание вырывалось из её груди. Она уверовала, что наступил конец, и со всем смирением, как и подобает христианке, приняла его безропотно.

Княгиня дома сразу же преклонила голову, став на колени, приказала дочери опуститься рядом и принялась молиться. Она молилась и била поклоны до тех пор, пока в изнеможении не застыла, чувствуя в теле бесконечную слабость.

Сорвавшаяся вылазка разъярила красных, и они теперь с упорством пытались захватить станицу. То и дело раздавались пулемётные очереди, небольшие группки разведчиков просачивались под покровом ночи на улицу, завязывались перестрелки с казаками. Но маленькая каменная крепость стояла прочно, самым уязвимым, пожалуй, был дом для приезжих, ибо он наполовину был сложен из лиственниц. Остальные же дома имели неприступный вид. Их каменные стены, оббитые железом двери, высокие из огромных каменных глыб заборы отлично служили казакам. Подъесаул послал гонца к атаману с просьбой прислать подкрепление, и готовился к осаде.

Офицеры чувствовали себя неуютно. Пробиться сквозь ряды красных не было никакой возможности под пулемётным огнём. Уходить же задами огородов, как то предлагали казаки, тоже было невозможно, ибо они знали, что повозка с семьёй князя там не пройдёт. Часа в четыре ночи на окраине станицы раздались выстрелы, и сразу же прогремел орудийный залп. Пушек Похитайло всегда боялся. Он первый понял опасность и приказал срочно собраться всем казакам, зная, что сие означает: с рассветом начнётся штурм по всем правилам военного искусства.

V

Если днём у князя рождались добрые, весёлые и торжественные мысли, приносившие ему лично удовольствие, и он мыслил свободно, легко, непринуждённо, то ночью он никак не мог сосредоточиться.

Князь свои рассуждения строил, сверяя с исторической сущностью русского человека, его души, возросшей на земле, среди неизмеримых степей. По глубокому убеждению князя необходимо глядеть на мир глазами созидания, а не разрушения. Ибо существует опасность, что на какой-то фазе своего развития у человека возможен сбой программы, отход от первородной его сущности ко злу. Зло — как антитеза добра предполагаемого существования, а добро заранее не предполагает зло. В этом слабость и самое уязвимое место добра, его ахиллесова пята.

...Но сегодня мысли рождались какие-то однобокие, убогие. Князь свои записки припрятал в надёжную кожаную сумку, с душевной лихостью махнув на всё рукой. Он жаждал действовать. Сейчас же, немедленно. Если надо, сам возьмёт в руки винтовку и будет стрелять. Долгоруковы всегда думали о народе, меньше заботились о материальном, служа своему Отечеству, а значит, воле Господней. Они не поступались своими принципами, чего бы то им не стоило. Князь получил спартанское воспитание. Отец заставлял его спать на голых досках, не баловал, кормил мясом дикого кабана, одевал в холстину, заставляя изучать историю своего рода, как историю России. Христианский аскетизм отец довёл до предела, во всём ограничивал не только себя, но и всю семью. Все деньги он отдавал на благотворительность в юнкерские училища, сирым и малолетним. И в том находил утешение, лелея в своём сердце благочестивую мысль о помощи страждущим, больным, малым. Однажды он на все свои деньги купил московскому юнкерскому училищу нательное бельё, в другой раз — повелел подать из своих денег каждому нищему Москвы по три рубля серебром, что составило ни много ни мало, а годовой его доход.

Василий Михайлович ходил по дому, всем существом ощущая холод, неприкаянность душевную, и злая тихая тоска постепенно подтачивала мозг. Он не мог собраться с мыслями, судить здраво о том, что творится за стенами дома, на всей огромной земле; некоторые события не поддавались осмыслению. Например, он никак не мог понять, почему сжигали церкви. Церковь собирала души русские, наполняла их смыслом, понуждала к дальнейшему их развитию, выводила из заблуждения, так почему же рабочим их надо было рушить и жечь? В Европе проходили революции, но храмы Господни не трогали и не разоряли! Какая неистовая сила заставляла совершать русского человека разрушение собственной души? Страшная, неведомая доселе сила на просторах России застила глаза, обратила разум вспять, бросила на разрушение всю злобу дьявольскую. К слову сказать, князей, герцогов, графов преследовали и в других странах. Частью из-за невежества, но в основном из-за вековечного представления, зачастую и верного, что они в большей степени пользовались благами, нежели остальные. Но, так было и будет, бессовестный человек всегда живёт рядом с совестливым христианином. Так устроен мир: есть и добрый крестьянин, и жуликоватый, так и высший свет — совестливый, другой — вор и обманщик, тут всё понятно. Но храм! С разрушением храма пропадёт Россия, народ, его духовная сущность пребывать будет в запустении, в Божеском отлучении. А то есть великий грех. Если народ выйдет из-под Божеского благословения, тогда — конец русскому человеку. Без души человека охватывает тихая злоба и ненависть ко всему. Он не видит своего ближнего, как учит православие, видит в нём виновника своих несчастий. И всю энергию зла, которую уже ничто не удерживает, обрушивает на того, кто рядом. Наступает конец человеческой личности; хаос и разрушение возобладают, становясь естественной потребностью человека, превратившегося в зверя.

Василий Михайлович осторожно, боясь расплескать прихлынувшие мысли, прошёлся по дому, с нежностью и любовью думая, что сына он сумел воспитать не белоручкой, а труде и строгости. А это важнее богатства, и дай только Бог выбраться Михаилу из этой каменной западни! Дочь была ещё молода, но в лице, во взгляде виделся тот же огонь, тех первых костров столетней давности рода Долгоруких.

В угловой комнате полковник Корсаков, одетый в шипел с шашкой и кобурой, вдвинутой под правую руку, с солдатской сумкой через плечо и карабином в руке, в полном боевом снаряжении, рассказывал офицерам, как вести себя в бою в гористой местности. Завидя князя, козырнув, проговорил:

— Готовимся, ваше сиятельство, скоро выступать, мы уйдём по той дороге, что и пришли, обманув противника, а та сделаем крюк и скроемся в горах. Так решили. Подъесаул Похитайло послал на разведку казаков.

— Но уж утро, — заметил князь и устало присел на поставленный услужливо поручиком Бестужевым табурет.

— С рассветом и уйдём, пулемёт постреляет для острастки, попугает, а мы тем временем исчезнем. Как, вы готовы?

— Да. Только Мария Фёдоровна страдает боязнью.

— Не женское дело, — грустно проговорил полковник вздохнул. — Знаем, но как быть далее? Мы ничего не изменим. Да. Таково положение, князь.

— Знаю, знаю, я скажу, пусть собираются мои. — Он долго всматривался в лица офицеров, вытянув в задумчивости длинное своё лицо и прожевав что-то губами, молча отправился жене. Она и дочь стояли на коленях, молились. Чадила сумеречном свете лампада; бледные лица молящихся был полны для князя большого смысла. Он не мог прервать молитву и долго стоял, глядя на огонь, и ему представлялось как этот вот слабенький язычок пламени, еле различимы: должно быть, на расстоянии, ведёт верующего к великой цел очищения души. Княгиня шептала еле слышимые слова молитвы, ей вторила дочь. Она мельком бросила взгляд на отца и он вдруг неожиданно для себя увидел, как чёрная тень пронеслась по её лицу, вызвав в нём немой ужас дурного предчувствия. «Господи, — взмолился князь, — прости меня и мою душу грешную. Господи, помоги моим детям. Господи, мой путь был чист, я каждый раз обращался к Тебе за помощью и состраданием с молитвой, Господи». Стукнула дверь, и появился Михаил.

— Отец, полковник Кор... — начал было он, но отец приложил палец к губам, и Михаил замолчал, переминаясь с ноги на ногу, и быстро-быстро перекрестился. Он уж был одет подорожному, в студенческую шинель, перепоясанную офицерским ремнём, на котором висела кобура, сумка для патронов; его тонкое, исхудавшее за последние дни лицо приобрело мужественную худобу, во взгляде чувствовались сила и ум. Он был так похож на самого князя в молодости, что старик не сдержался и прослезился.

Когда женщины закончили молитву, князь им всё объяснил. Они спокойно и молча стали собираться, не торопясь, будто ничего не случилось.

Во дворе их ждали офицеры и казаки. Офицеры заметно нервничали, в отличие от казаков, которые балагурили как ни в чём не бывало. Дул сильный ветер, разгоняя тучи, приглушая звуки. С весёлым присвистом он гнал по единственной улице станицы лёгкий шелестящий тоскливый мрак, наводя уныние. Полковник Корсаков стоял у ворот в длинной шинели, держа рысака за поводья, глядя в сторону гор. Посланные на разведку казачки не вернулись. Подъесаул Похитайло недоумённо пожимал покатыми плечами, как бы давая понять, что невозможно случиться беде, и причина задержки его молодцев необъяснима. Проскакавший мимо галопом без ездока конь встревожил подъесаула, заставив его подойти к полковнику:

— Господин полковник, вы бачилы жеребца? То не жеребец, то тень.

— Почему вы решили, подъесаул, что конь проскакал?

— Так то по нахлёсту каждая бабонька определит, господин полковник. А у моих казачков обои кобылы. Те тихохоненько ходять по землице.

— Подъесаул, а где ж ваши бабы? Не видал ни одной, — сказал полковник, пытаясь заглушить тревогу, возникшую в груди, словно муха трепетала там, так было нехорошо, неприятно.

— Наши бабы, захватив детыночек, в лесах, как только красняки замаячили в наших краях, — отвечал подъесаул, чувствуя поднимавшую от самой земли злость на то, что задуманное дело может сорваться и им придётся сидеть ещё один день.

«Так вон как, значит, дело наше швах», — подумал полковник, с тоской осознавая всю безысходность их положения.

Михаил ходил вокруг повозки нервным своим, порывистым шагом, словно отмеряя время, оставшееся до отъезда. Дарья сидела на повозке с поникшей головой, всё ещё думая о молитве. Княгиня, то и дело осеняя себя крестом, повторяла: «Пресвятая Дева, Пречистая Богородица, спаси и упаси наши души, прими, оне незапамятные аки агнцы. Не за себя молюсь, Пресвятая и Пречистая Богородица».

Заметив старого князя в темноте, полковник быстро приблизился к нему и, взяв под руку, прошёлся по двору; остановившись подле подъесаула, сказал:

— Подъесаул послал двух казачков разведать дорогу, но вот задержались почему-то. Подъесаул Похитайло, объясните князю ситуацию.

— Так я что, ваше сиятельство, так ну всё понымаю, но вот нема же и счас.

— А что случилось, господин подъесаул?

— Красников там не должно буть, хлопцы учены, что и как, знають, кудысь прятаться — знають. Усе ведають. Возвернутся, господин полковник, ваше сиятельство, возвернутся. Слово даю.

Словно в ответ на его слова, совсем где-то недалеко за станицей полыхнуло огнём по небу и раздался отрывистый звук выстрела. Орудийный звук возник после сполоха — короткий, сухой треск, а затем через некоторое время ахнул сторонний, как бы за стеной, взрыв, и только спустя ещё несколько минут ударило по ушам.

— Не по нашей бьють, — продыхнул Похитайло, дрожью в голосе выдавая свою тревогу, втайне считая, что казаков никто и ничто не может взять, кроме чудовищных пушек, которых его ребята боялись, словно огня. Но через пару минут опять полыхнуло огненной волной, шелестящим эхом отдалось в воздухе, где летел снаряд, заставивший замереть сердца находящихся во дворе. Снаряд разорвался на окраине станицы, видимо, попав в какую-то постройку, потому что с хрустом и треском что-то разлетелось, добросив камешки до дома для приезжих.

— Господа, господа, прошу в дом! — закричал полковник. — Подъесаул, в чём дело? В чём дело, подъесаул? Откуда бьют?

Подъесаул вскочил на коня и, дико закричал, обнажив шашку:

— Ковтух! Ядрён в дышло! Слепухов! Ядрён твою в ноздрю! За мной! — и Похитайло с места рванул в темноту, но в обратную сторону от взрывов. Минут через пятнадцать они вернулись и объяснили, что вокруг станицы стоят красняки и что посланные казачки напоролись на засаду и, видимо, их взяли в плен.

— Тэ-ак, — мрачно произнёс подъесаул, вынимая из-за пазухи откуда-то трубку и набивая её табаком. — Будуть брать станицу. Тэ-ак! Штоб они подавились нашей слюной, сволочуги. Ковтух, марш к Микитке, скажи, пускай пулемёт готовит. Но молчит! Поняв? Молчит, пока не пойдут оне в западню. Слепухов, готовьсь! Вытягнем им язык через задний проход, смешаем с говном! Штоб онэ!

— Что такое? — отвечал казак, подходя к подъесаулу.

— Станешь в передке в засаду, а если с Ковтухом — отобьёшь пулемёт ихний, а? Проводку протягнешь. Та что ты хиба не знаешь, как то деется, а, Ковтух? Протягнешь, оне заскачут, кони рухнут, а вы тут как тут!

— Так нам то известное дело, — отвечал спокойно и даже удивлённо казак, поражаясь, что ему объясняют такие давно всем известные вещи. Он вскочил на свою лошадь и исчез со двора. Полковник собрал офицеров, объяснив им положение, и приказал проверить оружие, боеприпасы и приготовиться к бою. Он предвидел, что дело предстоит серьёзное. Тут же попросил князя отвести женщин в дом. И вовремя, ибо вскоре один за другим стали рваться снаряды, так что пришлось лошадей увести за дом, чтобы уберечь от осколков. Подъесаул на лошади пустился вскачь по улице, хриплым голосом отдавая приказания казакам, сидевшим в засаде по всем дворам. Красные повели прицельный огонь из пушки, стоявшей на взгорке. Когда стих артобстрел, вернулся Похитайло и сказал доверительно полковнику:

— Теперь пойдут, суки! Подавытесь своим дерьмом! Идолы!

— А что, не видно ещё?

— Теперя пойдуть, пусть идуть. Вот только мой дом завалило, а там горилка была гарна. Ох, гарна, господин полковник!

— Чёрт с ней, — отвечал Корсаков, стараясь в бинокль определить, не идут ли красные, — с горилкой! Была б башка цела!

Полковник различил в полутьме лёгкое шевеление на дороге и дальше: то шли пешие солдаты, впереди них — командиры на лошадях. Где-то горнист играл сбор; слышались команды. Было досадно и обидно, что офицеры сидят и ждут, а на них катит сила, которая отдаёт команды, говорит и дышит по-русски. Он с болью подумал о себе, своей семье, пытаясь понять, что же произошло. Его мысли были прерваны первыми выстрелами — стрелял пулемёт. Откуда-то вынырнула в начале улицы тачанка, повернула вбок, и раздалась длинная пулемётная очередь; затем она, совершив манёвр, развернулась, и снова — длинная пулемётная очередь, одна, другая, третья. Зацокали пули, захлопали по камню и завизжали, отдаваясь в сердце неприятной дрожью. Тачанка на мгновение остановилась, а затем помчалась вдоль станицы, поливая огнём направо-налево. Напротив второго дома одна лошадь с жутким храпом кубарем покатилась, увлекая за собой и вторую. На большой скорости тачанка налетела на протянутую проволоку, перевернулась, и вмиг, ещё пулемётчик с вожатым не успели опомниться, как были зарублены казаками, а пулемёт утащен во двор.

Похитайло даже взвизгнул от радости. Он не ожидал с такой лёгкостью приобрести пулемёт, видел, как его казачки ползком вернулись к тачанке, забрали боеприпасы и уползли обратно за каменный забор.

На какое-то время стихло всякое движение на дороге. Подъесаул вскочил на коня и с маху бросился к казакам, захватившим пулемёт. События развивались стремительно с переменным успехом. Красные подтянули ещё пару пушек и открыли огонь по домам, норовя осколочными снарядами выбить всех со дворов. Казаки не отвечали. Когда ураганный обстрел, казалось, уничтожил всё живое, тогда передовые части красных втекли в станицу, которая располагалась в ложбинке, меж двух высоких холмов, перегораживая путь. Дорога лежала через станицу, по которой и двигались цепи красных, измученных, голодных солдат. Когда первые цепи достигали середины, позади них ударил пулемёт. Красноармейцы смешались, бросились к ближайшему дому и напоролись на огонь, кинулись к другому, — оттуда стреляли в упор, и тогда они бежали вперёд по улице и их расстреливали из каждого двора.

Первые цепи были смяты, и трупы валялись на улице, отовсюду слышались стоны. Казаки не потеряли ни одного из своих в этой схватке. Наблюдая всё это, Корсаков понимал: как ни казалась бы близка победа, её как таковой быть не может, ибо у красных имелись пушки, пулемёты, а у них — кроме хитрости казаков и смелости офицеров, ничего. Их — горстка. Эту горстку храбрецов легко смять хорошим наскоком. Поначалу хитрость удалась, но вторично она не пройдёт. Он это прекрасно знал. И на самом деле, буквально через полчаса начался жестокий артобстрел. Причём в прицел брался каждый дом, и три орудия посылали один снаряд за другим, методично и точно. Был разрушен полностью первый дом, затем второй, третий, четвёртый... Со скрежетом и жутким треском рвались осколочные снаряды. После перерыва, продолжавшегося полчаса, начался новый обстрел, длившийся целый час. Орудия, выдвинутые прямо на околицу станицы, в упор били по домам. Картина перед глазами предстала жутковатая. Дважды снаряды попали во двор дома для приезжих, повыбивав осколками последние стёкла. Но никого, к счастью, не ранило.

Стоявшие позади дома лошади ржали, пугаясь выстрелов, но все четверо рысаков и три лошади, тащивших повозки, чудом остались целы.

VI

По странной случайности, дом для приезжих, который каждый мысленно называл «каменной ловушкой», пожалуй, был единственным, который серьёзно не пострадал. Подъесаул Похитайло то и дело докладывал полковнику Корсакову, что вот-вот красная сволочь пойдёт в атаку и тогда его хлопцы всыпят им как следует, но красные и не думали наступать. Вместо этого они снова устроили артобстрел, снаряд за снарядом посылая то по одному дому, пока тот не рушился полностью, то по другому. И только не трогали каменную ловушку. Это смущало и настораживало полковника. Князь выжидал, не зная, что предпринять. Его всегда пугала неизвестность, пожалуй, как и всякого русского человека. Он должен знать, какому богу молиться, — и тогда он становится непобедим, как сам Создатель. Теперь он поговорил с сыном, пожалел, что так долго не желал уезжать за рубеж, всё тянул-тянул, пока не начался настоящий отлов его друзей, знакомых. Когда стало ясно, что не только князьям с известными фамилиями, но даже просто обыкновенным чиновникам, даже их лакеям, при красном терроре несдобровать, он отправился к Колчаку.

— Не тревожься, — успокаивал он жену, когда та стояла на коленях, прося у Бога защиты для детей.

— Знаешь, когда ты сделал мне предложение, что сказали родители? — проговорила княгиня с грустной улыбкой на исхудавшем лице и, подождав, когда дочь выйдет и они останутся одни, продолжала: — Не ходи за него, потому что он гол как сокол. Ведь и вправду, детям ты ничего не оставил и вот куда завёл нас, в проклятом каменном доме сидим.

— Не гневи Бога, Мария Фёдоровна, я духовной жизнью жил, и для детей почитаю главным духовное содержание. Бог — для страны, для народа, для России, а материальное, пузо — для таких, как эти живоглоты-большевики, которые, упаси, Господи, отдали половину России, собранной по частицам нашими предками, немцам! Ужасно! Ужасно! Мария, окстись! Страшна будет расплата перед Богом этих отступников, искусившихся дьявольскому соблазну!

— Не о том я, — Мария Фёдоровна привстала, подняв на мужа свои влажные, заблестевшие большие глаза. Она по-прежнему его любила, и для неё муж являл собою самое прекрасное существо на свете.

— Как не о том, Мария Фёдоровна, мы столько прожили, вырастили детей, а ты мне бросаешь в лицо такие обвинения. Бесы попутали тебя, как всех людей. Всегда русский человек принадлежал не себе, но миру, недаром богоизбранный народ! Народ! Вот кто настоящее слово ещё скажет! Я был потрясён, узнав, что есть люди, которые желают поражения своей стране! Помнишь ту газетку, что я тебе показывал? Как этот Ульянов желал нашему народу поражения от германцев? Помнишь? Если б тебе и мне дети желали смерти, что б ты сказала? Дети! Родные! Возможно ли? Какое чудовище тот человек! Россия — центр Вселенной, её пупок, солнечное сплетение, без неё мир — ничто! Погибнет! Погибнет Россия, погибнет и мир! Вот какая идея одолевает умы. А этот! Мерзавец! Собачий сын, который, как пёс, под кличкой пишет то Ленин, то Ульянов, словно вор! Вор он и есть! Желает совесть у народа украсть! Желает! Что он сделал для империи? Что? Русский народ — народ богоносец, и Бог его не забудет.

— Оно так, — сказала княгиня, — а вот только что твой «богоносец»-то наместника Бога на земле растерзал?

Князь застыл на мгновение, словно мысль, высказанная женой, потрясла, и он был поражён простоте этой ужасной истины.

— Как у тебя, княгинюшка моя, всё проще простого, — язвительно отвечал он. — А как не народ виноват, а? Не народ. Разве кличку берёт тот, у кого честные намерения? А как бы царь Николай II да стал Фридрихом III? Что скажешь? Скажи? Искушение то есть великое, от дьявола идущее, княгиня.

— Так пусть они пойдут молиться, а не дома грабят, священников убивают, храмы рушат, живоглотничают.

— Ох, искушение то, Мария Фёдоровна! — воскликнул князь, уловив, как совсем недалеко разорвался снаряд с такой дребезжащей силой, что с потолка посыпалась пыль. — Ну, скажи, вот дьявол рыщет по земле, так всегда было, вот он под именем то собачьего сына Ленина, то какого-то Троцкого, который, говорят, в ресторане крал серебряные ложки, то грабитель Сталин — что? Не искушение ли то? Искушение. Великое. Для народа-богоносца. Творят, а сами не ведают, что творят.

Эти разговоры повторялись не единожды, и всякий раз Мария Фёдоровна с большим вниманием выслушивала мужа, изредка возражая ему. Ей нравилось, с какой христианской проникновенностью он защищает народ, русскую идею, мысль, что русский человек является проводником Божественной идеи создания земного Царства Божия; как почтительно он относился и к венценосцу, теперь уже казнённому, и, ругая его за многие прегрешения и слабости, отдавал ему должное.

Мария Фёдоровна вернулась к иконам, а князь вышел в другую комнату, где полковник Корсаков разговаривал с подъесаулом. Взволнованное лицо последнего, налившееся кирпичным цветом, с широкими усами, низкими бакенбардами, с волевым мясистым подбородком, выдававшим волю и несгибаемую силу, — всё говорило: Похитайло собирается принять важное решение. Это означало одно — пробиться! Полковник же не видел пока в том смысла, возражая, что их перестреляют из пулемёта, пока они будут пробиваться. И тогда было принято единственно возможное решение: когда красные пойдут в наступление, посечь их пулемётами, обратить в бегство, и на их плечах выскочить из каменной ловушки. Подъесаул настаивал — разгромить красных ещё до прихода главных казачьих сил во главе с атаманом, к которому за помощью был послан казак. Но полковник Корсаков не видел возможности такими малыми силами прорваться сквозь бесчисленные отряды красных, к тому же отлично вооружённых. Подъесаул собирался осуществить прорыв, который под силу лишь полку. Как бы то ни было, но горилка Похитайло доставлена была в достаточном количестве, и перед атакой казачки выпили по чарке, закусили, как говорили, своими усами, потому что в доме, который подвергся наиболее интенсивному налёту артиллерии, не нашлось продуктов.

После обеда красные отряды наконец зашевелились, выставили впереди себя тех самых двух казачков-разведчиков, изувеченных мордобоем и пытками, развернули знамёна и, видать, подвыпившие, под гром оркестра и похабно ругаясь, двинулись на станицу.

— Эй, Похитайло, белая сволочь! Кишки намотаем на штык, выходи! — кричал зычный голос из первой цепи красных, выставивших частокол штыков перед собою. У первого каменного дома они постояли с полчаса, вопя про «белую сволочь, которая не даёт жить простым казакам», и, выставив перед собой пулемёт, а перед ним двух пленных, а затем и снова двинулись под музыку вперёд, браво и с лихостью необыкновенной.

У Похитайло от бешенства лицо покрылось пятнами, руки дрожали. Он готов был в одиночку ринуться навстречу красным, поносящими его самыми позорными словами: «Подгузник у него всегда мокрый, мочится прямо в штаны, а жрёт как боров ненасытный! Лижет руки империалистам, обманывает казаков, обворовывает, дерёт их как Сидорову козу». Когда красные миновали первый дом, не подавший никаких признаков жизни, они было совсем развеселились, предполагая лёгкую победу и предвкушая добраться до бань казаков, где обычно варилась горилка, неожиданно из-за каменного забора дома ударил пулемёт. Это раненый казак-пулемётчик Петрушко с невиданной точностью проредил цепи заметавшихся красных. Они кинулись бежать вдоль станицы, но тут заработал ещё один пулемёт, установленный на бричку, на которой сидели Михаил и Дарья, — князь разрешил детям участвовать в прорыве, вяло полагая, что дочь и сын сумеют прорваться к своим. Сам он уже потерял надежду выбраться из каменной ловушки. Когда оставшиеся в живых красные побежали обратно, из-за дома выскочили конные казаки, а за ними — четверо офицеров на рысаках. Они выстроились в маленькое каре и махом, выхватив по приказу полковника Корсакова шашки, пошли на отступающих. Впереди мчался на низкорослой лошадке Похитайло, суча ногами, гикая и страшно визжа, желая немедленно посчитаться с красными за все оскорбления, которые они ему нанесли. Припав к гривам лошадей, казаки, врубившись в цепи с налёту, опрокинули пулемётную повозку, смяли красноармейцев, бросившихся в панике беспорядочно бежать в разные стороны; но их настигал подъесаул, подсекающим ударом сносил с убегающего голову и мчался дальше. Полковник Корсаков, хотя и немало порубил макетов во время учебных занятий, тем не менее понял, что шашкой не владеет и, выхватив наган, прицельным огнём поражал врагов. Поручик Бестужев оглоушил одного, второго, третьего красноармейца; чувствуя, что при ударе шашка поворачивается плашмя, тоже выхватил свой браунинг; капитан Алексеев владел столь искусно шашкой, что на его счету появилось вскоре пять зарубленных. Миновав дома, казаки вместе с офицерами, снова выстроившись в каре, расстроенное слегка во время преследования красноармейцев, смежив ряды, вслед за страшно матерившимся подъесаулом Похитайло ринулись по дороге в горы. Но то, что увидел опытный полковник Корсаков, его ужаснуло. Дорога была запружена орудиями, повозками, красноармейцами. По ним ударил пулемёт. Казаки сыпанули на своих лошадках в стороны, рассеявшись обочь дороги. Корсаков понял, что попал в ловушку, чего больше всего боялся. Поворачивать было поздно, рысаки несли всадников прямо на убийственный огонь. Под капитаном Алексеевым убило лошадь, и тут же пали сражённые наповал полковник Корсаков и поручик Бестужев. К пулемёту прорвался лишь один Шадрин и, вертясь на рысаке, пытался достать пулемётчика шашкой, затем выхватил наган и сразил его, но тут же упал сам, убитый хоронящимся за повозкой красноармейцем.

Подъесаул Похитайло видел, как погибли офицеры. Он видел и то, как повозку с их пулемётом окружили красные и взяли в плен поручика Орлова со сломанной рукой, молодого князя Михаила и девушку, и то, как потом Михаил сумел отбиться и сбежать в горы. Похитайло и его шестнадцать казаков уже неслись по склону пологих гор, прячась среди росших кустов и вскоре были далеко от красных чертей.

VII

Бой утих. Дарью привели в станицу; на неё поглядывали красноармейцы с похотливым, живым, заинтересованным вниманием. В длинном чёрном пальто, с обнажённой головой и растрёпанными длинными волосами, в мягких сапожках, она со связанными руками шла за повозкой и плакала, полагая, что брат Михаил убит. На её глазах произошла трагедия, когда все офицеры один за другим пали в бою. Михаил стрелял из карабина, но она воспользоваться браунингом не смогла, словно окаменев от жестокой картины. Она тоже поняла, что их попытка пробиться — верная смерть, когда увидела дорогу, запруженную солдатами, пушками, повозками, походными кухнями. Вскоре её привели в каменный дом подъесаула и заперли в одной из комнат. Значит, подумала Дарья, мать и отец, если не спрятались, находятся в другом доме. Руки ей не развязали, и она, присев на табурет у окна, заплакала ещё горше.

Всё вышло хуже некуда. Брат, если не погиб, то, может быть, лежит где-нибудь с проломленной головой, и оказать ему помощь некому. Она вспомнила, как в Институте благородных девиц, в большом мраморном зале, когда началась война с Германией, их учили перевязывать раненых. Разве тогда она могла подумать, что ей придётся сидеть со связанными руками в этой гнусной комнате, думать о брате, родных, обо всех, кого она любит? Разве о такой войне говорили тогда? И вот теперь она попала к невежественным и грубым солдатам. Ей даже руки не развязали. Бечёвка, которой их скрутили за спиной, врезалась в кожу, доставляя боль и неприятные ощущения. Ей особенно был противен горящий взгляд человека в кожанке, видать, командира или комиссара, который приказал двум солдатам: «Отведите в дом и хорошенько проследите, чтоб не убегла». Она не знала, что и делать, понимая весь ужас своего положения. Она плакала и плакала, пока не вошёл тот самый, противный ей, в кожаной куртке, с горящими воспалёнными глазами, с большими грязными руками. Он осмотрел комнату, как бы не замечая её, сидевшую в углу на табурете. Ей стало жутко. Что он мог сделать с ней?

— Чья ты девка? — спросил он грубым голосом, присаживаясь перед ней на корточки и стараясь смотреть девушке в глаза. В прищуре его, во взгляде зелёных глаз, сочащихся густым влажным блеском, просматривалось что-то нестерпимо мерзкое. Она его возненавидела сразу — за наглый взгляд, за большие руки, толстые пальцы, коротышками торчавшими из огромной ладони, высокий рост и, видать, немалую силу, заключённую в его жилистом отвратительно пахнущем теле. От него несло табаком и водкой, нестиранным бельём, что особенно неприятно резануло её по ноздрям.

Она молчала и решила не отвечать; лицо горело болезненным румянцем, распустившиеся волосы обрамляли нежным овалом красивое лицо. А она ему очень нравилась.

— Набралась испуга, молчишь? — спросил он и привстал. — Ну-ну, давай. А как с казаками оказалась? Белячка?

— Я не буду говорить, пока вы мне не развяжете руки, — с презрением произнесла она, испытывая к нему отвращение. — Связали руки, бросили сюда, как скотину. Это у вас мораль такая?