Помоги проекту - поделись книгой:
Во время переездов из города в город по раскаленным сельским дорогам я обычно пытался завязать разговор с Фулбрайтом. Эти беседы произвели на меня огромное впечатление, однако быстро положили конец моей карьере водителя. Однажды разговор зашел о судебных решениях, вынесенных Верховным судом под председательством Уоррена. Я активно поддерживал большинство его решений, особенно тех, что касались гражданских прав. Фулбрайт не согласился с этим. Он сказал: «Они неизбежно вызовут резкую отрицательную реакцию. Никому еще не удавалось серьезно изменить страну с помощью судебных решений. Большинство изменений должно осуществляться через политическую систему. Даже если это потребует больше времени, изменения, произведенные таким образом, имеют больший шанс прижиться». Я по-прежнему считаю, что благодаря решениям суда Уоррена Америка ощутимо продвинулась вперед, однако нет сомнения и в том, что они вызвали мощную ответную реакцию, которая ощущается уже более тридцати лет.
На четвертый или пятый день наших поездок, по дороге в очередной небольшой городок, я опять завел с Фулбрайтом дискуссию о политике. Через пять минут тот вдруг поинтересовался, куда я его везу, а когда я ответил, сказал: «Тогда тебе лучше повернуть назад, потому что мы едем в прямо противоположном направлении». Пока я, как во сне, разворачивал машину, сенатор произнес: «Так можно осрамить всех стипендиатов Родса. Ты ведешь себя как один из тех умников, которые понятия не имеют, в какую сторону нужно двигаться».
Мне было очень стыдно из-за того, что я завез сенатора не туда и из-за меня он выбился из графика. И я знал, что больше не буду его водителем. Но, черт возьми, мне было всего двадцать два, и за эти несколько дней я приобрел бесценный опыт, который остался со мной на всю жизнь. Фулбрайт получил настоящего водителя, который мог доставить его в нужное место в точном соответствии с графиком, а я был счастлив вернуться к работе в штабе, к митингам, пикникам и обедам, на которых Ли Уильямс, Джим Макдугал и их соратники рассказывали истории из политической жизни Арканзаса.
Незадолго до предварительных выборов нас навестил Том Кэмпбелл, заехавший к нам по пути в Техас, где он должен был пройти курс подготовки офицеров Корпуса морской пехоты. В тот вечер Джим Джонсон со своей командой проводил предвыборный митинг в Бейтсвилле, примерно в полутора часах езды к северу от Литл-Рока, поэтому я решил показать Тому ту сторону Арканзаса, о которой он знал лишь понаслышке. Джонсон был в хорошей форме. Разогрев толпу, он поднял над головой ботинок и прокричал: «Вы видите этот ботинок? Он сделан в коммунистической Румынии (это слово он произнес так: “Руу-мыы-нии”)! Билл Фулбрайт голосовал за то, чтобы эти коммунистические ботинки продавались в Америке, лишая работы добропорядочных арканзасцев на наших обувных фабриках». В толпе было много таких людей, и Джонсон пообещал им и всем остальным, что, став сенатором, он не допустит вторжения в Америку коммунистических ботинок. Я не знал, действительно ли мы импортировали обувь из Румынии, а Фулбрайт голосовал за открытие для нее наших границ, или Джонсон все выдумал, но этот прием подействовал. После выступления Джонсон, стоя на ступенях, пожимал руки людям из толпы. Я терпеливо ждал своей очереди. Пока он жал мне руку, я сказал, что после его выступления мне стало стыдно за то, что я арканзасец. Думаю, моя серьезность его позабавила. Он улыбнулся, предложил мне написать ему обо всем этом и повернулся к следующему в очереди.
Тридцатого июля Фулбрайт одержал верх над Джимом Джонсоном и двумя другими менее известными кандидатами. Жене судьи Джонсона, Вирджинии, едва удалось пробиться в последний тур выборов, обойдя молодого реформатора по имени Тед Босуэлл лишь на 409 голосов (всего в выборах приняли участие 400 тысяч человек). Люди из команды Фулбрайта сделали все возможное, чтобы помочь ему в заключительные дни кампании и последующие шесть дней, когда шла отчаянная борьба против аннулирования бюллетеней и за получение дополнительных голосов с избирательных участков, еще не подавших сведения. Во втором туре выборов госпожа Джонсон проиграла Мариону Крэнку (37 процентов против 63), члену Законодательного собрания штата из Формана на юго-западе Арканзаса, за которым стояли судебная власть и аппарат Фобуса. Арканзасу наконец-то надоели Джонсоны. Это был, конечно, не Новый Юг 1970-х, но у нас хватило здравого смысла не повернуть назад.
В августе, когда я постепенно сокращал свое участие в кампании Фулбрайта и готовился к отъезду в Оксфорд, мне удалось провести несколько летних дней в доме друзей моей матери, Билла и Мардж Митчелл, на озере Гамильтон, где меня всегда встречали как дорогого гостя. Тем летом я познакомился у них с очень интересными людьми. Как и моя мать, Билл и Мардж любили скачки и за долгие годы приобрели массу знакомых в соответствующих кругах. Среди них были два брата из Иллинойса, У. Хал и «Донки» Бишоп, которые держали и тренировали лошадей. У. Хал Бишоп был более успешным тренером, но Донки оказался самой удивительной личностью из всех, кого мне довелось встретить. Он часто бывал в доме Мардж и Билла. Однажды вечером мы гуляли по берегу озера, беседуя о роли наркотиков и женщин в жизни моего поколения, и Донки обронил, что раньше он здорово пил, а женился десять раз. Я был поражен. «Не смотри на меня так, — сказал он. — В мои времена все было по-другому. Если тебе хотелось секса, недостаточно было признаться в любви. Надо было жениться!» Я засмеялся и спросил, помнит ли он имена всех своих жен. «Да, за исключением двух»,— ответил он. Тогда я поинтересовался, сколько длился его самый короткий брак. «Одну ночь. Я проснулся в мотеле с жутким похмельем рядом с незнакомой женщиной. Я спросил: “Ты кто, черт возьми?” А она ответила: “Твоя жена, сукин сын!” Тогда я вскочил, натянул штаны и был таков». В 1950-х Донки встретил женщину, которая не была похожа на всех предыдущих. Он рассказал ей всю правду о своей жизни и пообещал, что если она выйдет за него замуж, то он бросит пить и гулять. Она поверила и согласилась, а Донки держал слово целых двадцать пять лет, до самой смерти.
Мардж Митчелл также познакомила меня с двумя молодыми людьми, которые только-только начали работать учителями в Хот-Спрингс, — Денни Томасоном и Джан Биггерс. Денни приехал из Хэмптона, центра самого маленького округа в Арканзасе, и привез с собой невероятное множество занятных историй о жизни в провинции. Когда я стал губернатором, по воскресеньям мы вместе пели тенором в хоре баптистской церкви «Эммануил». Его брат и невестка, Гарри и Линда, стали нашими с Хиллари ближайшими друзьями и играли заметную роль в избирательной кампании 1992 года и во все годы моего президентства.
Джан Биггерс была высокой, хорошенькой, разговорчивой девушкой из Такермана на северо-востоке Арканзаса. Она нравилась мне, но в силу своего воспитания отличалась сегрегационистскими убеждениями, что заслуживало сожаления. Уезжая в Оксфорд, я оставил ей целую коробку книг по гражданским правам и просил прочесть их. Через несколько месяцев она сбежала с Джоном Паскалем, президентом местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Они перебрались в Нью-Хэмпшир, где Джон стал строителем, а Джан продолжала работать учительницей. У них родилось трое детей. Когда я баллотировался на пост президента, мне было приятно узнать, что Джан занимала пост председателя совета демократической партии в одном из десяти округов штата Нью-Хэмпшир.
Несмотря на то что я был занят подготовкой к отъезду в Оксфорд, август стал самым безумным месяцем 1968 года, поэтому мне было трудно строить планы на будущее. В самом начале августа состоялся съезд демократической партии в Майами-Бич, на котором борьба губернатора штата Нью-Йорк Нельсона Рокфеллера против вернувшегося в политику Ричарда Никсона ясно продемонстрировала слабость умеренного крыла партии. Тогда же впервые заявил о своих президентских амбициях губернатор Калифорнии Рональд Рейган, опиравшийся на «истинных» консерваторов. В первом туре голосования Никсон победил, получив 692 голоса против 277, поданных за Рокфеллера, и 182 — за Рейгана. Программа Никсона была проста: он выступал за закон и порядок в стране и мирное, но достойное решение конфликта во Вьетнаме. Хотя настоящая политическая заваруха началась позже, на съезде демократов в Чикаго, республиканцы все же сумели внести свою лепту в общую напряженность, встретив в штыки предложенную Никсоном кандидатуру вице-президента — Спиро Агню, губернатора Мэриленда, известного своей жесткой позицией в отношении акций гражданского неповиновения.
Первый чернокожий игрок высшей лиги, Джеки Робинсон, увековеченный в Национальной галерее славы бейсбола, отказался помогать Рокфеллеру, сочтя список республиканских кандидатов «расистским». Последователь Мартина Лютера Кинга-младшего, преподобный Ральф Абернати, вместе с активистами кампании в помощь беднякам отправился из Вашингтона в Майами-Бич в надежде воздействовать на участников съезда республиканцев. Однако платформа Никсона, его выступления и ориентация на ультраконсерваторов обескуражили их. После выдвижения Агню мирная демонстрация против бедности превратилась в бунт. Была вызвана Национальная гвардия, и все пошло по предсказуемому сценарию: слезоточивый газ, побоища, грабежи и поджоги. Результат — трое убитых чернокожих, трехдневный комендантский час, 250 арестованных, которых позднее отпустили под влиянием раздававшихся в адрес полиции обвинений в жестокости. Беспорядки лишь укрепили позиции Никсона, предлагавшего лозунг «закон и порядок» так называемому молчаливому большинству Америки, напуганному увиденным, которое воспринималось им как разрушение самой основы американской жизни.
Произошедшее в Майами было лишь прелюдией к тому, с чем демократы столкнулись в Чикаго во второй половине месяца. В первых числах августа Ал Лоуэнштейн вместе с другими продолжал искать альтернативу Хамфри. Маккарти все еще не сдавался, хоть и потерял реальные шансы на победу. 10 августа сенатор Джордж Макговерн объявил о выдвижении своей кандидатуры, явно рассчитывая на поддержку сторонников Роберта Кеннеди. Тем временем в Чикаго прибывали молодые люди, выступавшие против войны. Одни из них жаждали настоящих беспорядков; другие намеревались протестовать мирно — в числе последних были и члены Международной партии молодежи — иппи, которые планировали «контркультурные» «фестивали жизни» с большим количеством марихуаны, а также Национальный комитет по мобилизации, ориентированный на более традиционные формы протеста. Однако мэр Ричард Дейли решил не давать им такой возможности: он привел полицию в состояние боевой готовности, попросил губернатора прислать Национальную гвардию и приготовился к самому худшему.
Двадцать второго августа было омрачено первой жертвой: полицейские застрелили семнадцатилетнего индейца, который, по их словам, первым начал стрелять в них недалеко от парка Линкольна, где каждый день собиралась толпа. Два дня спустя тысяча демонстрантов отказалась подчиниться требованию властей и покинуть парк на ночь. Сотни полицейских набросились на них с дубинками, в ответ полетел град камней и проклятий. Все это показывали по телевидению.
Именно таким я увидел Чикаго. Зрелище было сюрреалистическим. Я ехал в Шривпорт, штат Луизиана, с Джеффом Дуайром, женихом моей мамы. Джефф был необычным человеком: ветеран Второй мировой войны, участник боевых действий в Тихоокеанском регионе, он, выбрасываясь с парашютом из подбитого самолета, постоянно распарывал себе живот, приземляясь на коралловые рифы. Он также был отличным плотником, ловким обольстителем и владел салоном красоты, куда моя мама ходила делать прическу (работая парикмахером, он окончил колледж). А еще Дуайр играл в футбол, работал инструктором по дзюдо, был строителем, продавцом ценных бумаг и оборудования для нефтедобычи. Джефф расстался с женой, от которой у него было три дочери. Помимо всего прочего в 1962 году он отсидел девять месяцев в тюрьме за мошенничество с ценными бумагами.
В 1956 году Дуайр привлек 24 тысячи долларов для компании, которая намеревалась снимать фильмы о ярких личностях Оклахомы, включая гангстера по имени Притти Бой Флойд. Прокурор пришел к заключению, что компания потратила деньги сразу, как только их получила, и не имела ни малейшего намерения снимать фильмы. Джефф утверждал, что, поняв, с кем связался, сразу же вышел из дела, но было поздно. Я уважаю его за то, что он рассказал мне обо всем этом вскоре после нашего знакомства. Не знаю, что произошло на самом деле, но мама относилась к нему очень серьезно и хотела нас познакомить, поэтому я согласился поехать с ним на несколько дней в Луизиану, где у него были дела с компанией по производству сборных домов. В Шривпорте, консервативном городке, расположенном на северо-западе Луизианы недалеко от границы с Арканзасом, выходила одна ультраправая газета, каждое утро приводившая меня в замешательство своим освещением событий, о которых я накануне узнавал из выпусков вечерних новостей. Эти события были из ряда вон выходящими, и я часами не мог оторваться от телевизора, отвлекаясь лишь на то, чтобы раз-другой пройтись да перекусить с Джеффом. Я чувствовал себя изолированным от всего мира. Я не разделял позиций ни бесчинствовавшей молодежи, ни мэра Чикаго с его жесткой тактикой, ни его сторонников, среди которых было большинство людей, среди которых я вырос. И я очень переживал из-за того, что моя партия и дело, за которое она боролась, разваливаются у меня на глазах.
Президент Джонсон одним махом разрушил надежды на то, что съезд приведет к объединению партии. В первом же своем заявлении после похорон брата сенатор Эдвард Кеннеди призвал к одностороннему прекращению бомбардировок и выводу из Южного Вьетнама американских и северовьетнамских войск. Его предложение составляло основу согласованной Хамфри, Кеннеди и Маккарти компромиссной платформы. Когда генерал Крейтон Абрамс, командовавший операциями во Вьетнаме, сказал Линдону Джонсону, что прекращение бомбардировок поставит под удар американские войска, последний потребовал от Хамфри отказа от компромиссов, и тот уступил. Позднее в своей автобиографии Хамфри писал: «Я должен был стоять на своем... мне не следовало уступать». Однако он сделал это, и плотина рухнула.
Съезд открылся 26 августа. С основным докладом выступил Дэн Иноуэ, сенатор от штата Гавайи, ветеран Второй мировой войны, американец японского происхождения. В 2000 году я вручил ему Почетную медаль Конгресса в знак запоздалого признания его героизма, стоившего ему одной руки и едва не стоившего жизни, который он проявил в то время, когда его родители находились в лагере для интернированных. Иноуэ выразил сочувствие протестующим и поддержал их требования, однако призвал их не отказываться от мирных методов борьбы. Он выступал против «насилия и анархии», но при этом осуждал апатию и предрассудки, «кроющиеся за лозунгом “закон и порядок”», в чем виделся явный выпад в адрес Никсона, а возможно, и тактики чикагской полиции. Иноуэ предлагал правильные решения, однако сложившуюся ситуацию уже невозможно было изменить с помощью слов.
Разногласия между участниками съезда не ограничивались проблемой Вьетнама. Некоторые делегации с Юга все еще сопротивлялись решению партии предоставить чернокожим возможность участия в выборах делегатов. Мандатная комиссия, включая Дэвида Прайора, конгрессмена из Арканзаса, проголосовала за то, чтобы признать делегацию от штата Миссисипи, возглавляемую борцом за гражданские права Аароном Генри. Делегации других южных штатов были утверждены в полном составе, за исключением расколовшейся делегации от Джорджии, половина мест в которой пришлась на альтернативный список, возглавляемый молодым членом нижней палаты Законодательного собрания штата Джулианом Бондом, ныне председателем NAACP, и Алабамы, из которой были исключены шестнадцать делегатов, отказавшихся поддержать партийного кандидата, предположительно из-за того, что губернатор Алабамы Джордж Уоллес баллотировался как независимый кандидат.
Тем не менее основным пунктом разногласий оставалась война. Маккарти производил впечатление растерянного, смирившегося с поражением человека, потерявшего всякую связь с молодежью, которая за отказ разойтись каждый вечер подвергалась унижениям и побоям в парках Линкольна и Гранта. В последней попытке найти кандидата, которого большинство демократов сочли бы перспективным и приемлемым, все, от Ала Лоуэнштейна до мэра Дейли, назвали кандидатуру Теда Кеннеди. Однако тот сказал решительное «нет», и избранником стал Хамфри, занимавший по вьетнамскому вопросу ту же позицию, что и Джонсон. За него проголосовало около 60 процентов делегатов.
В тот вечер, когда съезд должен был объявить имя кандидата, пятнадцать тысяч человек собрались в парке Гранта, чтобы выразить протест против войны и жесткой тактики Дейли. Когда один из собравшихся начал спускать американский флаг, толпу атаковала полиция. Тогда демонстранты направились к отелю «Хилтон», но полиция встретила их слезоточивым газом на Мичиган-авеню. Участники съезда наблюдали за всем этим по телевидению, не выходя из зала заседаний. Страсти были накалены до предела. Наконец Маккарти обратился к своим сторонникам в парке Гранта, заявив, что не бросит их и ни за что не поддержит Хамфри или Никсона. Эйб Рибикофф, сенатор от штата Коннектикут, выдвигая кандидатуру Макговерна, осудил «тактику гестапо, применяемую на улицах Чикаго». Дейли при этом сорвался со своего места и перед объективами телекамер грубо оскорбил Рибикоффа. Когда прения завершились, началось голосование. Подсчет голосов, завершившийся около полуночи, показал, что победу одержал Хамфри. На место вице-президента он предложил Эдмунда Маски, сенатора от штата Мэн, которого быстро утвердили. На улице же в это время не прекращались демонстрации, возглавляемые Томом Хейденом и чернокожим комедийным актером Диком Грегори. Единственным позитивным событием того дня помимо выступления Иноуэ стала демонстрация фильма, посвященного Роберту Кеннеди, который вызвал бурю эмоций. Президент Джонсон предусмотрительно распорядился, чтобы его не показывали, пока не утвердят кандидатуру Хамфри.
Под занавес, после завершения работы съезда, полиция ворвалась в «Хилтон», где избила и арестовала добровольцев из штаба Маккарти, которые устроили прощальную вечеринку. Молодых людей обвинили в том, что они, вымещая на полицейских свою злость и разочарование, бросали в них различные предметы с пятнадцатого этажа, из окон помещения, в котором располагался штаб Маккарти. На следующий день Хамфри открыто поддержал методы, использованные Дейли для прекращения «спланированного и преднамеренного» насилия, и заявил, что мэр сделал все абсолютно правильно.
Итогом съезда в Чикаго стали раскол и уныние в демократическом лагере. Раны, полученные в ходе противостояния культур, были намного серьезнее разногласий по проблеме Вьетнама. Они неизбежно должны были изменить форму и содержание американской политики в оставшиеся десятилетия XX века и последующие годы, а также свести на нет большинство попыток переключить внимание электората с идеологических проблем на проблемы, касающиеся материальных сторон жизни. Демонстранты и их сторонники видели в мэре и полицейских авторитарных, грубых, жестоких фанатиков. Мэр и полиция, укомплектованная в основном выходцами из рабочей среды, представляли эту молодежь как сквернословящих, аморальных, непатриотичных, праздных юнцов из высших слоев общества, слишком испорченных для того, чтобы уважать власть, слишком эгоистичных, чтобы понять, на чем держится общество, и слишком трусливых, чтобы воевать во Вьетнаме.
Наблюдая за всем этим со стороны, из небольшого гостиничного номера в Шривпорте, я хорошо понимал, какие чувства испытывают обе стороны. Я был против войны и жестокости полиции, но мои арканзасские корни заставляли меня уважать действия простых людей, выполнявших свой долг, а также вселяли глубокий скептицизм в отношении самоуверенности и ханжества, которые проявлялись как справа, так и слева. Короткий всплеск левого фанатизма еще не исчерпал себя, но уже вызвал ответную реакцию справа, которая оказалась более долговременной, лучше финансировалась, имела больше ресурсов и сторонников в государственных институтах, отличалась более сильным стремлением к власти и гораздо большим опытом ее получения и удержания.
Большую часть своей политической жизни я стремился преодолеть культурное и психологическое разделение общества, после событий в Чикаго превратившееся в настоящую пропасть. Я неоднократно побеждал на выборах и полагал, что сделал немало полезного, но чем больше я старался объединить людей, тем большую ярость это вызывало у правых фанатиков. В отличие от протестующей молодежи в Чикаго, они не хотели единства Америки. У них был враг, и они твердо намеревались его сохранить.
ГЛАВА 14
Сентябрь я провел, готовясь к отъезду в Оксфорд: прощался с друзьями и наблюдал, как разворачивается избирательная кампания. Отсрочка от призыва на военную службу на меня больше не распространялась, поэтому я выяснил у председателя участковой призывной комиссии Билла Армстронга, когда мне следует ждать повестки. Хотя отсрочка для последипломных студентов перестала действовать еще весной, тем, кто уже учился, давали возможность закончить семестр. В Оксфорде учебный год состоял из трех семестров по восемь недель каждый, между которыми были каникулы по пять недель. Мне сказали, что я не попадаю в осенний призыв и, возможно, смогу проучиться даже больше, чем один семестр, если участковой призывной комиссии удастся набрать достаточное число призывников. Мне очень хотелось попасть в Оксфорд, даже если срок моего пребывания там будет ограничен двумя месяцами. Фонд Родса позволял стипендиатам продолжить учебу после окончания военной службы, но, поскольку я твердо решил исполнить свой долг, а конца войне во Вьетнаме не было видно, вряд ли стоило слишком много думать о будущем.
Хотя после Чикаго у нас, на мой взгляд, не было никаких шансов, а Хамфри твердо поддерживал политику Линдона Джонсона во Вьетнаме, я все же желал ему победы — хотя бы из-за его позиции по вопросу о гражданских правах. Расовая неприязнь по-прежнему разделяла Юг, а благодаря практике достижения сбалансированности расового состава учащихся путем перевода их из одной школы в другую этот раскол распространялся и на остальные части страны. По иронии судьбы, участие в предвыборной борьбе Уоллеса увеличило шансы Хамфри, поскольку подавляющую часть избирателей первого составили сторонники сегрегации и политики «закона и порядка», которые наверняка голосовали бы за Никсона, будь кандидатов всего двое.
Столкновения культур в стране не прекращались. Антивоенные выступления оказывали на Хамфри большее давление, чем Никсон и Уоллес. Вице-президента также измучила постоянная критика полицейской тактики, использованной мэром Дейли во время съезда в Чикаго. Хотя опрос, проведенный Институтом Гэллапа, показал, что 56 процентов американцев одобрили действия полиции в отношении демонстрантов, демократы не могли рассчитывать на то, чтобы получить большинство голосов, особенно в гонке с тремя участниками, одним из которых был Уоллес. И в довершение всего, словно уже случившегося было недостаточно, во время проведения в Атлантик-Сити конкурса «Мисс Америка» на улицу вышли еще две группы протестующих. Группа афроамериканцев была возмущена отсутствием на конкурсе чернокожих претенденток, а сторонники движения в защиту прав женщин выступили против самой идеи проведения подобных конкурсов, унижающих, по их мнению, достоинство женщин. В конце концов несколько митингующих американок демонстративно сожгли свои бюстгальтеры, и для многих старомодных граждан Америки это стало убедительным свидетельством того, что в стране происходит нечто ужасное.
Никсон, казалось, уверенно лидировал в президентской гонке. Он обвинял Хамфри в слабости и неэффективности и почти ничего не говорил о том, что собирается сам предпринять на президентском посту, ограничиваясь реверансами в сторону сегрегационистов (и избирателей Уоллеса) и обещаниями прекратить политику изъятия федеральных средств у школьных округов, отказавшихся исполнять решения суда о десегрегации школ. Напарник Никсона по кампании, Спиро Агню, с помощью своего спичрайтера Патрика Бьюкенена выполнял роль нападающего. Его резкие заявления и словесные выпады стали легендарными. Куда бы ни приезжал Хамфри, его повсюду встречали шумные демонстранты. К концу месяца Никсон стабильно удерживал 43 процента голосов, тогда как Хамфри, спустившемуся на двенадцать пунктов, удалось сохранить лишь 28, что было на 7 процентов больше, чем у Уоллеса. В последний день сентября Хамфри в отчаянии публично отрекся от поддержки президента Джонсона по вьетнамскому вопросу, заявив, что прекратит бомбежки Северного Вьетнама и «пойдет на этот риск ради достижения мира». Наконец-то он стал действовать самостоятельно, однако до выборов осталось всего пять недель.
В тот момент, когда Хамфри произносил свою речь под лозунгом «свободен наконец», я находился в Нью-Йорке, готовясь к отъезду в Оксфорд. У нас с Дениз Хайленд состоялась потрясающая встреча за завтраком с Уилли Моррисом, молодым редактором
Четвертого октября Дениз проводила меня к 86-му причалу на реке Гудзон, где я поднялся на борт корабля «Юнайтед Стейтс», отправлявшегося в Англию. Мне был прекрасно известен пункт назначения этого гигантского океанского лайнера, но я не имел ни малейшего представления о том, что меня ожидает.
«Юнайтед Стейтс» в те времена считался самым быстроходным лайнером, однако путешествие все равно заняло почти неделю. По давней традиции стипендиаты Родса отправлялись в путь группой, чтобы иметь возможность познакомиться друг с другом. Благодаря неспешному ходу корабля и совместным обедам у нас было достаточно времени, чтобы лучше узнать друг друга (после процедуры обязательного «обнюхивания», как в своре осторожных породистых охотничьих собак), завести знакомство с другими пассажирами и немного отдохнуть от напряженной американской политической обстановки. Большинство из нас были настолько серьезными молодыми людьми, что почти стыдились того удовольствия, которое доставляло нам путешествие: нам казалось странным, что есть люди, которых ситуация во Вьетнаме и внутренняя политика волнуют намного меньше, чем нас.
Наиболее удивительной стала моя встреча с Бобби Бейкером, известным политическим протеже Линдона Джонсона, который занимал должность секретаря Сената в то время, когда президент был лидером сенатского большинства. Год назад Бейкера обвинили в уклонении от уплаты налогов и других нарушениях федерального законодательства, однако он оставался на свободе, пока рассматривалась апелляция по его делу. Бейкер казался беззаботным, поглощенным политикой человеком, которому было интересно проводить время со стипендиатами Родса. Этот интерес нельзя было назвать полностью взаимным. Одни члены нашей группы понятия не имели, кто он такой; большинство же других видели в нем лишь представителя погрязшей в коррупции и протекционизме части политического истеблишмента. Я не одобрял того, что он, по всей видимости, совершил, однако меня заинтриговали его рассказы и его видение ситуации, которым он всегда был рад поделиться. Чтобы его разговорить, достаточно было задать один-два вопроса.
Если не считать Бобби Бейкера и его окружения, я в основном общался со стипендиатами Родса и другими молодыми людьми, находившимися на борту лайнера. Больше всех мне нравилась Марта Сакстон, блестящая, очаровательная, подающая надежды писательница. Она почти все время проводила в компании другого стипендиата Родса, однако в конце концов мне повезло. Когда наш роман закончился, мы стали друзьями на всю жизнь. Не так давно Марта подарила мне свою последнюю книгу «Добродетель: моральные ценности женщин в раннеамериканский период»
Как-то раз один из пассажиров пригласил нас к себе в каюту на коктейль. До этого момента я вообще не знал вкуса алкоголя и не испытывал желания его попробовать. Мне достаточно было видеть, что он сделал с Роджером Клинтоном, и я опасался, как бы подобное не произошло и со мной. Однако я решил, что пришло время преодолеть свой страх. В ответ на вопрос хозяина, что мне налить, я попросил виски с содовой — напиток, который в годы учебы в Джорджтауне я несколько раз наливал другим, пару раз исполняя роль бармена на студенческих вечеринках. Я понятия не имел, каков он на вкус, а когда попробовал, то не получил никакого удовольствия. На следующий день я попробовал бурбон с водой, который мне понравился больше. В Оксфорде я отдавал предпочтение пиву, сухому вину и хересу, а после возвращения домой в основном пил джин с тоником, а летом — пиво. Не могу сказать, что я никогда не перебирал, но это случалось всего несколько раз, когда мне было уже далеко за двадцать. После встречи с Хиллари мы нередко отмечали особые события шампанским, но, к счастью, меня никогда сильно не тянуло к алкоголю, да к тому же в конце 70-х у меня появилась аллергия на все алкогольные напитки за исключением водки.
Поэтому я рад, что тогда, на корабле, преодолел свой страх перед спиртным и понял, что меня не тянет к выпивке. У меня было достаточно проблем и без этого.
Самым лучшим в морском путешествии, однако, было то, ради чего оно и задумывалось, — общение с другими стипендиатами Родса. Я старался побеседовать со всеми, слушал их рассказы, учился у них. Академические успехи многих из них были гораздо более внушительными, чем у меня, а кое-кто активно участвовал в антивоенных выступлениях, в студенческом самоуправлении и предвыборных кампаниях Маккарти и Кеннеди. Некоторые из тех, кто вызывал у меня наибольшую симпатию, стали моими друзьями на всю жизнь, и на удивление многие занимали в годы моего президентства важные административные посты: афроамериканец Том Уильямсон, член студенческой футбольной команды Гарварда, работавший юрисконсультом в Министерстве труда в годы моего первого президентского срока; Рик Стернс, выпускник Стэнфорда, который привлек меня к участию в предвыборной кампании Макговерна и которого я назначил федеральным судьей в Бостоне; Строуб Тэлботт, редактор
В последующие два года каждый из нас по-своему относился к Оксфорду, однако общим для всех было чувство неопределенности и беспокойства за то, что происходило дома: нам очень нравилось учиться, и тем не менее мы постоянно задавались вопросом, какого черта мы здесь делаем. Большинство из нас не ограничивались лекциями и семинарами. Общение друг с другом, чтение книг, экскурсии казались более важными, особенно для тех из нас, кто думал, что все это скоро закончится. Два года спустя процент американцев среди выпускников — стипендиатов Родса был ниже, чем в любом из предыдущих выпусков. Однако, полные юношеского беспокойства, за годы учебы в Оксфорде мы, пожалуй, больше узнали о себе и о жизненных ценностях, чем подавляющая часть наших предшественников.
Через пять дней, сделав короткую остановку в Гавре, мы наконец прибыли в Саутгемптон, где получили первое впечатление об Оксфорде в лице сэра Эдгара «Билла» Уильямса, хранителя дома Родса. Он встречал нас на причале в котелке, плаще и с зонтом в руках, больше напоминая английского денди, чем человека, в годы Второй мировой войны служившего начальником разведки при штабе фельдмаршала Монтгомери.
Билл Уильямс проводил нас к автобусу. Было темно и дождливо, поэтому мы почти ничего не увидели. В Оксфорд мы прибыли примерно в одиннадцать вечера, и все заведения, где можно было бы перекусить, уже закрылись. Свет горел лишь в небольшом автофургоне на Хай-стрит, где продавались хот-доги, плохой кофе и готовые закуски. Он находился рядом с Юниверсити-Колледж, в котором мне предстояло учиться. Мы вышли из автобуса и оказались в четырехугольном дворе, который был построен еще в XVII веке, где нас встретил Дуглас Миллин, главный привратник, контролировавший доступ на территорию колледжа. Миллин был сварливым старым чудаком и до того, как поступить на работу в колледж, служил в военно-морском флоте. Он был очень умен, однако умело скрывал это за потоком добродушных насмешек, причем особенно любил подтрунивать над американцами. Первое, что он сделал, — это проехался на счет Боба Райха, чей рост бы меньше пяти футов. «Ну вот, — произнес Миллин, — обещали прислать четырех янки, а прислали только трех с половиной». Он никогда не упускал случая посмеяться над нами, но за его насмешками крылись мудрость и глубокое знание людей.
В последующие два года я часто беседовал с Дугласом. Перемежая свою речь крепкими английскими выражениями, вроде «что за дьявольщина!», он рассказывал мне о порядках в колледже. От него я узнал много историй о ведущих профессорах и персонале. В своих беседах мы обсуждали и текущие проблемы, в том числе различия между вьетнамской войной и Второй мировой. В последующие двадцать пять лет каждый раз, бывая в Англии, я неизменно навещал Дугласа, чтобы проверить, правильно ли я воспринимаю реальность. В конце 1978 года, после моего первого избрания губернатором Арканзаса, я отправился в Англию вместе с Хиллари, чтобы провести там столь необходимый нам отпуск. Когда мы, приехав в Оксфорд, шли через главные ворота колледжа, я очень гордился собой. Пока не увидел Дугласа. Тот, конечно, не упустил случая посмеяться. «Клинтон,— сказал он, — я слышал, тебя только что выбрали королем какого-то захолустья, где все население — три человека и одна собака». Я обожал Дугласа Миллина.
Мои комнаты находились в глубине, позади библиотеки, в месте, которое называлось Хеленз-корт в честь жены прежнего главы колледжа. Два стоящих друг против друга здания разделяло небольшое, со всех сторон закрытое пространство. В более старом здании, находившемся слева, было две двери, за которыми на первом и втором этажах располагались жилые блоки. Я жил в левом крыле общежития на втором этаже, куда можно было попасть через дальний вход. Мне отвели крошечную спальню и небольшой кабинет, которые когда-то вместе составляли одну большую комнату. Туалет находился на первом этаже, к нему вела неотапливаемая лестница. Душ, к счастью, располагался на моем этаже, и иногда из него даже текла теплая вода. В современном здании, находившемся справа, последипломные студенты размещались в двухуровневых квартирах. В октябре 2001 года я помогал Челси устроиться в квартире со спальней как раз напротив тех комнат, где сам жил тридцать три года назад. Это был один из тех бесценных моментов, когда под лучами солнца меркнет все, что отравляет нашу жизнь.
Проснувшись на следующий день, я сразу же познакомился с одной из достопримечательностей оксфордской жизни — «служителем» Арчи, который поддерживал порядок в комнатах Хеленз-корт. Я вообще-то привык сам застилать постель и убирать за собой, однако постепенно сдался и позволил Арчи выполнять работу, которой он до встречи со мной занимался без малого пятьдесят лет. Это был тихий, добродушный человек, к которому я и другие студенты через некоторое время почувствовали искреннюю привязанность и уважение. На Рождество и другие праздники нам полагалось преподносить служителю скромный подарок, да большинство из нас и не могло бы позволить себе большего на стипендию Родса, составлявшую 1700 долларов в год. Арчи оповестил всех о том, что если он и хотел получить что-то в подарок, так это несколько бутылочек «Гиннес стаут» — темного ирландского пива. За год пребывания в Хеленз-корт Арчи получил от меня немало бутылок пива, иногда я и сам составлял ему компанию. Арчи был настоящим ценителем этого напитка, и благодаря ему я тоже его полюбил.
Университетская жизнь протекала в стенах двадцати одного колледжа, которые в те времена еще делились на мужские и женские; женских колледжей было намного меньше. Университет выполнял две основные функции. Во-первых, он организовывал лекции, которые студенты могли посещать по своему усмотрению, а во-вторых, проводил экзамены в конце всего курса обучения. Получите ли вы ученую степень и какую именно, зависело исключительно от ваших успехов в экзаменационную неделю. Материал по каждой теме закреплялся на еженедельных консультациях, к которым студенты готовили краткое эссе. У каждого колледжа имелись собственная церковь, обеденный зал и библиотека. Большинство зданий выделялись своей архитектурой. Некоторые из них окружали удивительные по красоте сады или даже парки, рядом находились озера или река Червелл, которая огибала старый город с востока. Сразу же за Оксфордом Червелл впадает в Айсис — так называется проходящий здесь участок Темзы, полноводной реки, придающей Лондону его неповторимый облик.
В первые две недели пребывания в Оксфорде я часто бродил по этому прекрасному старинному городу. Мне хотелось получше рассмотреть его парки, обрамленные деревьями улицы, церкви, крытый рынок и, конечно же, колледжи.
Хотя территория нашего колледжа была не очень большой, а самое старое здание было построено лишь в XVII столетии, меня это вполне устраивало. В XIV веке профессора колледжа, подделав документы, заявили, что он является самым старым в Оксфорде и восходит чуть ли не к IX веку, времени правления Альфреда Великого. Бесспорно, Юнив, как его все называют, наряду с Мертоном и Бейллиолом — один из трех старейших колледжей, основанных в XIII веке. В 1292 году его устав содержал набор жестких правил, в числе которых был запрет на исполнение баллад и использование английского языка. Во время некоторых наиболее шумных ночных студенческих сборищ я иногда жалел, что мои современники больше не общаются на латыни вполголоса, как это было принято в старину.
Самым знаменитым студентом университета был Перси Биш Шелли, в 1810 году начавший изучать здесь химию. Он продержался в университете всего год и был исключен — но не за то, что использовал полученные знания для сооружения небольшого самогонного аппарата в своей комнате, а за свой трактат под названием «Необходимость атеизма». В 1894 году Юнив восстановил Шелли в своих рядах, но уже в виде прекрасной мраморной статуи. Поэта к тому времени уже не было в живых; не дожив до тридцати лет, он утонул у побережья Италии. Посетители колледжа, даже незнакомые с поэзией Шелли, глядя на его изображение, понимали, что привлекало в нем молодежь того времени. В XX веке среди студентов и профессоров Оксфорда были три известных писателя: Стивен Спендер, К.С. Льюис и B.C. Найпол; выдающийся физик Стивен Хокинг; два британских премьер-министра — Клемент Эттли и Гарольд Уилсон; австралийский премьер-министр Боб Хоук, рекорд которого по скорости поглощения пива до сих пор не побит, и человек, убивший Распутина, — князь Феликс Юсупов.
Изучая жизнь в Оксфорде и Англии, я в то же время старался следить за ходом предвыборных баталий на родине и с нетерпением ждал получения бюллетеня для отсутствующих избирателей, чтобы принять участие в первом в моей жизни голосовании. Несмотря на непрекращающиеся в городах беспорядки и студенческие демонстрации, позиции Хамфри укрепились. После того как он заявил о своей независимости от Линдона Джонсона по вьетнамской проблеме, упреков в его адрес стало гораздо меньше, а число сторонников среди молодежи увеличилось. Маккарти в конце концов объявил о поддержке Хамфри в своей обычной бесстрастной манере, добавив, что не будет добиваться переизбрания в Сенат в 1970 году и баллотироваться на пост президента в 1972-м. Уоллес тем временем допустил грубую ошибку, избрав кандидатом на пост вице-президента бывшего начальника штаба ВВС Кертиса Лимея. Лимей, который за пять лет до этого, во время ракетного кризиса, требовал от президента Кеннеди нанесения бомбового удара по Кубе, дебютируя в качестве кандидата, заявил, что ядерное оружие— «всего лишь один из видов вооружений в нашем арсенале» и что «применение его во многих случаях даст наибольший эффект». Подобные высказывания заставили Уоллеса оправдываться, и его уже ничто не могло спасти.
Никсон придерживался стратегии, которая, по его мнению, должна была обеспечить ему победу, поэтому он раз за разом отвергал приглашения принять участие в дебатах с Хамфри. Его беспокоили лишь постоянные невыигрышные сравнения Спиро Агню с партнером Хамфри сенатором Маски и опасения, что Джонсон преподнесет «октябрьский сюрприз» — добьется прорыва на мирных переговорах в Париже, заключив соглашение о прекращении бомбардировок. Сегодня уже известно, что кампания Никсона опиралась на инсайдерскую информацию о переговорах, исходившую от Генри Киссинджера, который, являясь консультантом Аверелла Гарримана, имел непосредственное отношение к парижским переговорам, а потому был в курсе происходящего. Известно также, что руководитель избирательной кампании Никсона, Джон Митчелл, оказывал давление на президента Южного Вьетнама Тхиеу через приятельницу Никсона Анну Шенно с тем, чтобы тот не уступал Линдону Джонсону и не соглашался участвовать в переговорах вместе с южновьетнамской оппозицией — Национальным фронтом освобождения. Джонсон знал об усилиях, предпринимаемых командой Никсона, из телефонных переговоров Анны Шенно с послом Южного Вьетнама в Вашингтоне, которые прослушивались с санкции Министерства юстиции. В последний день октября президент Джонсон объявил о полном прекращении бомбардировок, о согласии Ханоя на участие в переговорах Южного Вьетнама и о признании США права участвовать в них представителей Национального фронта освобождения.
Ноябрь принес надежду Хамфри и его сторонникам. Результаты опросов демонстрировали его быстро растущую популярность, а сам он казался уверенным в том, что мирная инициатива принесет ему победу. Однако 2 ноября, за день до выборов, президент Тхиеу объявил об отказе от участия в переговорах вместе с представителями Национального фронта освобождения. По его словам, это привело бы к созданию коалиционного правительства с участием коммунистов, а он был намерен вести дела только с Северным Вьетнамом. В лагере Никсона тут же намекнули, что Линдон Джонсон поспешил с мирной инициативой, чтобы помочь Хамфри, не уделив должного внимания ее дипломатической подготовке.
Джонсон пришел в ярость и сообщил Хамфри все, что ему было известно о попытках действовавшей от имени Никсона Анны Шенно сорвать переговоры. Необходимости скрывать это из опасения навредить президенту Тхиеу уже не было, но, как ни странно, Хамфри не воспользовался представившейся ему возможностью, решив, что раз по данным опросов его популярность была практически такой же, как у Никсона, то он сумеет победить и без этого. Кроме того, Хамфри, по всей видимости, опасался обратной реакции, поскольку у него не было прямых доказательств того, что Никсону было известно, чем занимались Джон Митчелл и другие, действуя от его имени. Однако подозрения, что Никсон имел прямое отношение к этим без преувеличения предательским действиям, были все же очень сильны. Джонсон был страшно зол на Хамфри, и я уверен, что он позволил бы этой информации просочиться в прессу, если бы баллотировался сам. Не упустил бы момента и Никсон, окажись он на месте Хамфри.
Хамфри поплатился за свою щепетильность — или нерешительность. Он проиграл на выборах 500 тысяч голосов — 42,7 против 43,4 процента. Уоллес удовольствовался всего 13,5 процента голосов. Никсон получил голоса 301 выборщика, на 31 голос больше необходимого большинства, при почти равном количестве голосов в штатах Иллинойс и Огайо. Гамбит, разыгранный Киссинджером, Митчеллом и Шенно, сошел ему с рук, но, если верить тому, что написал о событиях 1968 года в книге «Год гибели мечты»
Первого ноября я начал вести дневник, использовав для этого одну из двух записных книжек в кожаных переплетах, подаренных мне в день отъезда из Соединенных Штатов Дениз Хайленд. Когда Арчи разбудил меня, сообщив добрую весть о прекращении бомбардировок, я написал в нем: «Как бы мне хотелось увидеться с сенатором Фулбрайтом в этот день, принесший еще одно подтверждение важности его неустанной и упорной борьбы». На следующий день я размышлял о том, приведет ли прекращение огня к сокращению нашего военного присутствия, позволит ли оно мне избежать призыва в армию или, как минимум, «даст ли оно возможность моим друзьям, уже призванным в армию, избежать отправки во Вьетнам. А может быть, благодаря ему удастся спасти от безвременной гибели кого-то из тех, кто сейчас находится в джунглях». Тогда я и представить себе не мог, что половина наших потерь еще впереди. Я завершил первые две записи «восхвалением все той же добродетели — надежды, основы моего существования, которая не покидает меня даже в такие вечера, как этот, когда я не в состоянии анализировать что-либо и формулировать свои мысли». Да, я был молод и слишком эмоционален, но уже тогда верил в то, что в 1992 году, в своем выступлении на съезде демократической партии, назову «местом под названием Надежда». Надежда всегда помогала мне идти по жизни.
Третьего ноября ланч с Джорджем Кокуэллом, деканом факультета последипломного образования в Юниве, заставил меня на некоторое время забыть о выборах. Декан был крупным, внушительного вида человеком, в котором все еще можно было без труда узнать звезду регби, которой он был в годы учебы в Оксфорде в качестве стипендиата Родса от Новой Зеландии. Во время нашей первой встречи профессор Кокуэлл отчитал меня за решение поменять курс обучения. Вскоре после приезда в Оксфорд я решил вместо базового курса политики, философии и экономики пройти курс для получения степени бакалавра литературы в области политики, где требовалась диссертация объемом не менее пятидесяти тысяч слов. Курс политики, философии и экономики в объеме первого года обучения я практически полностью прошел еще в Джорджтауне и из-за перспективы призыва на военную службу не рассчитывал, что мне удастся проучиться в Оксфорде два года. Кокуэлл считал, что я совершил ужасную ошибку, отказавшись от еженедельных консультаций, во время которых зачитывались, обсуждались и защищались эссе. Главным образом под влиянием аргументов Кокуэлла я вернулся к курсу на получение степени бакалавра философии в области политики, предполагающему консультации, эссе, экзамены и менее объемную диссертацию.
Пятого ноября, когда состоялись выборы, в Англии праздновался День Гая Фокса. В этот день англичане отмечают предотвращение попытки сжечь британский парламент, которая была предпринята Фоксом в 1605 году. По этому поводу я написал в дневнике следующее: «В Англии это событие отмечают все: одни потому, что попытка Фокса не удалась, другие — потому, что он попытался это сделать». В тот вечер мы, американцы, устроили в доме Родса собрание. Наша компания, состоявшая главным образом из сторонников Хамфри, поддерживала своего избранника. Мы отправились спать, не зная, чем все закончилось, однако нам стало известно о победе Фулбрайта. Новость эта была воспринята с облегчением, поскольку на предварительных выборах, состязаясь с Джимом Джонсоном и двумя другими малоизвестными кандидатами, он набрал всего 52 процента голосов. Когда объявили о его победе, дом Родса огласился радостными криками.
Шестого ноября мы узнали о победе Никсона. Тогда я записал в дневнике: «Дядя Реймонд вместе со своими приятелями обеспечил Уоллесу победу в Арканзасе, и это стало нашим первым отказом голосовать за кандидата из демократического списка со времени получения Арканзасом статуса штата в 1836 году... Надо послать дяде Реймонду десять долларов: в ноябре прошлого года в споре с ним я поставил десятку на то, что Арканзас — самый “либеральный” штат на Юге — никогда не пойдет за Уоллесом, чем лишь доказал, насколько могут заблуждаться эти псевдоинтеллектуалы!» («Псевдоинтеллектуал» — любимый ярлык Уоллеса для тех обладателей университетских дипломов, которые не разделяли его взглядов.) Я отметил, что, в отличие от правительства Южного Вьетнама, меня ужасно расстроило то, что «после всего произошедшего, после того, как Хамфри вернул утраченные позиции, мы имеем то, чего я опасался еще в январе, — Никсона в Белом доме».
В довершение ко всему я так и не получил избирательный бюллетень, и мое первое голосование не состоялось. Секретарь округа отправил бюллетень обычной почтой, что было дешевле, но я получил его только через три недели, когда выборы уже давно прошли.
На следующий день я вернулся к своим обычным делам. Я позвонил маме, которая к тому времени уже твердо решила выйти замуж за Джеффа Дуайра. Она была счастлива, и я радовался вместе с ней. Я отправил дяде Реймонду чек на десять долларов, сопроводив это предложением учредить в США День Джорджа Уоллеса по образцу Дня Гая Фокса в Англии. Повод отпраздновать его найдется у всех: для одних им станет то, что он выставил свою кандидатуру на пост президента, для других — то, что он провалился.
Остаток месяца у меня оказался таким насыщенным, что политика и Вьетнам на некоторое время отошли на второй план. В одну из пятниц мы вместе с Риком Стернсом съездили в Уэльс, куда добирались на попутных машинах и автобусах, и всю дорогу Рик читал мне стихи Дилана Томаса. Тогда я впервые услышал слова «Не уходи покорно в ночь», полюбил их и вспоминаю каждый раз, когда люди отважно следуют призыву «Борись, не дай погаснуть свету».
Несколько раз компанию в таких поездках мне составлял Том Уильямсон. Один раз мы решили, поменявшись ролями, изобразить пародию на ставшие стереотипными представления о подобострастности негров и расистских замашках белых южан. Когда перед нами остановился автобус, Том сказал: «Эй, марш на заднее сиденье», на что я ответил: «Слушаюсь, господин». Водитель-англичанин решил, наверное, что мы спятили.
Через две недели после выборов я занес свой первый тачдаун, который назывался «попытка», играя в команде регби Юнива. Это было грандиозное достижение для бывшего музыканта. Хотя я никогда не понимал всех тонкостей игры, регби мне нравилось. Я был крупнее большинства юношей-англичан, и мне обычно удавалось ощутимо повлиять на ход игры, когда я, гонясь за мячом, врезался в ряды противника или играл во втором ряду во время «схватки» — странного действа, во время которого противоборствующие стороны толкали друг друга, стараясь завладеть мячом, лежащим между ними на земле. Как-то раз мы поехали на матч в Кембридж. Хотя этот городок более тихий, чем Оксфорд, меньше по размерам и не достиг такого уровня индустриализации, его команда играла жестко и грубо. Я получил сильный удар по голове, в результате которого у меня, вполне возможно, было небольшое сотрясение мозга. Когда я пожаловался тренеру на головокружение, тот сказал, что замены у нас нет и, если я уйду, в нашей команде будет на одного человека меньше: «Возвращайся на поле и просто мешай кому-нибудь из них». Мы все-таки проиграли, но я был рад, что не покинул поле. Пока вы не вышли из игры, у вас всегда есть шанс.
В конце ноября я сдал свое первое эссе руководителю нашей группы доктору Збигневу Пелчински, польскому эмигранту. В нем говорилось о роли террора в советском тоталитарном обществе («стерильный скальпель, вонзающийся в общество и удаляющий опухоли инакомыслия и независимости»), посетил первую консультацию и принял участие в первом семинаре. В оставшееся время я путешествовал: дважды побывал в доме Шекспира в Стратфорд-он-Эйвоне и посмотрел его пьесы; дважды съездил в Лондон, чтобы навестить Дру Бачман и Эллен Макпик, бывших соседок Энн Маркузен по Джорджтауну, которые там жили и работали; один раз побывал в Бирмингеме, где довольно плохо сыграл в баскетбол, а в пятую годовщину смерти Кеннеди — еще и в Дерби, где выступил перед учениками средней школы и ответил на их вопросы об Америке.
В начале декабря я решил без предупреждения приехать на мамину свадьбу, поскольку у меня появились дурные предчувствия относительно ее и моего собственного будущего. Большинство подруг матери были категорически против того, чтобы она выходила замуж за Джеффа Дуайра, — во-первых, потому что он сидел в тюрьме, а во-вторых, потому что они ему не доверяли. Ситуацию усугубляло и то, что Джефф не смог оформить развод с женой, с которой давно расстался.
Мое собственное будущее стало еще более неопределенным, когда мой друг Фрэнк Аллер, стипендиат Родса, учившийся в Куинз-Колледже, отделяемом от Юнива только Хай-стрит, получил повестку из призывной комиссии своего родного города Спокана, штат Вашингтон. Он сообщил мне, что собирается поехать домой с намерением предупредить родителей и свою девушку о своем решении отказаться от военной службы и остаться в Англии на неопределенное время, чтобы избежать тюремного заключения. Фрэнк изучал Китай, хорошо знал Вьетнам и считал нашу политику одновременно ошибочной и аморальной. Он, кроме того, был порядочным юношей из среднего класса, любящим свою страну. Фрэнк очень страдал, оказавшись перед этим непростым выбором. Мы вместе со Строубом Тэлботтом, жившим на той же улице, в Модлин-Колледже, старались утешить и поддержать его. Фрэнк, будучи добрым по натуре и зная, что мы, как и он, были против войны, пытался, в свою очередь, утешить нас. Особенно настойчиво он убеждал меня. По его мнению, у меня, в отличие от него, были способности и желание, необходимые для того, чтобы сделать политическую карьеру, поэтому мне не следовало уклоняться от призыва, ставя тем самым крест на своем будущем. Его великодушие лишь усиливало во мне чувство вины, что показывают пронизанные болью записи на страницах моего дневника. Фрэнк делал меня слабее, чего я никак не мог себе позволить.
Девятнадцатого декабря мой самолет, несмотря на жуткий снегопад, приземлился в Миннеаполисе, где я должен был вновь встретиться с Энн Маркузен. Она приехала домой из Мичиганского университета, где готовилась получить степень доктора философии, и пребывала в состоянии не меньшей неопределенности относительно своего и нашего будущего, чем я сам. Я любил ее, но в тот период своей жизни был слишком неуверен в завтрашнем дне, чтобы связывать себя какими-либо обязательствами.
Домой я улетел 23 декабря. Сюрприз удался: мама плакала не переставая. Они с Джеффом и Роджером радовались предстоящей свадьбе и были счастливы настолько, что даже не обратили внимания на перемену в моей внешности — длинные волосы. Рождество было веселым, несмотря на отчаянные усилия двух маминых подруг, убеждавших меня отговорить ее от брака с Джеффом. Я отнес четыре желтые розы на могилу папы и помолился о том, чтобы его родственники поддержали маму и Роджера в их стремлении устроить свою жизнь. Мне нравился Джефф Дуайр. Он был неглуп, трудолюбив, хорошо относился к Роджеру и, без сомнения, любил мою мать. Я поддерживал их желание пожениться, полагая, что «даже если все скептически настроенные доброжелатели и злобные недоброжелатели правы насчет Джеффа и мамы, их союз вряд ли окажется более неудачным, чем все предыдущие союзы каждого из них».
На некоторое время я забыл о волнениях 1968 года, взорвавшего нашу страну и пошатнувшего позиции демократической партии; года, когда консервативный популизм вытеснил популизм прогрессивный и стал доминирующей политической силой в нашей стране; когда закон, порядок и сила начали связываться с республиканцами, а демократы стали ассоциироваться с хаосом и слабостью, с оторванной от жизни, потакающей своим желаниям элитой; года, который привел к власти Никсона, за которым последовали Рейган, Гингрич и Джордж У. Буш. Ответная реакция среднего класса оказала огромное влияние на американскую политику и изменила ее направление в оставшиеся десятилетия века. «Уотергейт» потряс новый консерватизм, но не уничтожил его. Поддержка правой идеологии в обществе в результате усиления экономического неравенства, разрушения окружающей среды и социального размежевания уменьшилась, но не исчезла. Как только собственная неумеренность начинала угрожать консервативному движению, оно тут же давало обещание стать «более мягким и покладистым», «более сострадательным», не переставая обвинять демократов в слабости ценностей, недостатке характера и воли. И этого оказалось достаточно, чтобы выработать у части белых избирателей из среднего класса абсолютно предсказуемую, почти «павловскую» реакцию, позволяющую добиться победы. Конечно, на самом деле все было не так просто. Иногда критика демократов со стороны консерваторов была вполне обоснованной, кроме того, всегда существовали умеренные республиканцы и добропорядочные консерваторы, которые сотрудничали с демократами, чтобы сообща добиться некоторых перемен к лучшему.
Тем не менее именно кошмары 1968 года сформировали ту арену, на которой пришлось сражаться мне и всем остальным прогрессивным политикам. Кто знает, останься Мартин Лютер Кинг-младший и Роберт Кеннеди в живых, возможно, все было бы по-другому. Воспользуйся тогда Хамфри информацией о вмешательстве Никсона в парижские мирные переговоры, все, может быть, обернулось бы иначе. А может, и нет. Как бы то ни было, те из нас, кто верил в победу добра над злом в 1960-х, по-прежнему продолжают борьбу, вдохновляемые образами героев и мечтами нашей юности.
ГЛАВА 15
Первое утро нового 1969 года началось для меня на радостной ноте. Фрэнка Хоулта вновь выбрали в Верховный суд штата, всего через два года после его поражения на губернаторских выборах. Я отправился в Литл-Рок на церемонию принесения присяги. Фрэнк, конечно, настаивал на том, чтобы мы в новогодний праздник не тратили время на этот скромный ритуал, однако более полусотни его преданных сторонников все же собрались на церемонии. Этому событию в моем дневнике посвящена такая запись: «Я сказал ему, что, хоть его победа и была очевидной, моя поддержка не будет лишней!» По иронии судьбы, Хоулт, став «новым» судьей, попал в старую компанию судьи Джима Джонсона.
Второго января я вместе с Джо Ньюманом отправился в Хоуп, родной город моей матери, чтобы объявить жившим там родственникам о ее свадьбе с Джеффом, намеченной на следующий день. Возвратившись домой, мы сняли с почтового ящика табличку с надписью «Роджер Клинтон». Со свойственной ему иронией Джо заметил: «Жаль, что она снялась так легко». Несмотря на мрачные прогнозы, мне казалось, что брак моей матери будет удачным. В своем дневнике я написал по этому поводу следующее: «Если Джефф действительно всего лишь мошенник, как продолжают считать некоторые, значит, мне нравятся мошенники».
Церемония, состоявшаяся на следующий вечер, была простой и заняла не много времени. Брачный обряд совершил наш друг преподобный Джон Майлс. Роджер зажег свечи. Я выполнял роль шафера. На праздничном ужине, состоявшемся после бракосочетания, мы с Кэролайн Йелделл играли и пели для гостей. Другой священник вполне мог отказать новобрачным в благословении из-за того, что Джефф развелся с бывшей женой, к тому же совсем недавно. Но только не Джон Майлс. Он был резким, лишенным сентиментальности либеральным методистом, который не сомневался в том, что Бог-Отец послал Иисуса с единственной целью — дать всем нам еще один шанс.
Четвертого января, благодаря своей приятельнице Шарон Эванс, которая была знакома с губернатором Рокфеллером, я получил приглашение пообедать с ним на его ранчо на горе Пти-Жан. Рокфеллер оказался дружелюбным и разговорчивым человеком. Мы беседовали об Оксфорде и о желании его сына Уинтропа Пола там учиться. Губернатор хотел, чтобы я поддерживал отношения с Уином Полом, немалую часть своего детства проведшим в Европе, когда осенью он начнет учебу в Пембрук-Колледже.
После завтрака мы поболтали с Уином Полом, а затем направились на юго-запад, на встречу с Томом Кэмпбеллом, которого перевели в Арканзас из штата Миссисипи, где он проходил подготовку в Корпусе морской пехоты. После этого Уин Пол пригласил нас осмотреть резиденцию губернатора. Она произвела на нас большое впечатление, и я покидал ее с таким ощущением, словно соприкоснулся с важным периодом истории Арканзаса, а не побывал в здании, которому через десятилетие суждено будет стать моим домом на целых двенадцать лет.
Одиннадцатого января я вернулся в Англию тем же авиарейсом, что и Том Уильямсон, рассказавший мне, каково быть чернокожим в Америке. С нами летел и Фрэнк Аллер, переживший тяжелое испытание: отец-консерватор заставил его постричься. Однако сделал он это вовсе не для того, чтобы отправить Фрэнка на призывной пункт: короткая стрижка стала условием его присутствия дома в рождественские праздники. Когда я вернулся в Юнив, в пачке ожидавших меня писем лежало поразительное послание от моего старого друга, тоже баптиста, — рядового морской пехоты Берта Джеффриза. Выдержки из его ошеломляющего, отчаянного письма остались у меня в дневнике.
...Билл, я уже многое повидал и прошел через такое, чего не пожелает ни один человек в здравом уме. Здесь идет настоящая бойня. Человеческая жизнь ничего не стоит. Ужасно видеть, как твой друг, с которым ты живешь бок о бок, гибнет неизвестно за что. Особенно когда понимаешь, что легко мог оказаться на его месте.
Меня приставили к одному подполковнику, и я выполняю роль его телохранителя... 21 ноября нас направили в местечко, которое называется Винчестер. Когда мы выпрыгнули из вертолета, все — подполковник, я и еще два человека — стали осматривать местность... и там, в бункере, были два солдата из Северного Вьетнама, которые открыли огонь... Подполковника и двух наших ранило. Билл, в тот день я молился. К счастью, я оказался проворнее и достал тех вьетнамцев раньше, чем они меня. Тогда я в первый раз убил человека. Билл, ужасно сознавать, что ты отнял у кого-то жизнь. Это отвратительное чувство.
А потом начинаешь понимать, что с такой же легкостью жизнь могли отнять и у тебя.
На следующий день, 13 января, я отправился в Лондон на медкомиссию. Врач сказал, — а я записал это в своем дневнике, — что я «один из самых здоровых представителей западного мира, которого можно демонстрировать в медицинских колледжах, на выставках, в зоопарках, на карнавалах и в лагерях военной подготовки». 15 января я посмотрел пьесу «Неустойчивое равновесие» Эдуарда Олби, которая стала «моим вторым соприкосновением с сюрреализмом». Персонажи Олби заставляли зрителей «спросить себя, не рискуют ли они в один из своих последних дней проснуться с ощущением пустоты и страха». Лично я уже задавался этим вопросом.
Инаугурация президента Никсона состоялась 20 января. Его речь представляла собой попытку примирения, однако «меня не тронула эта проповедь старых святынь и добродетелей среднего класса. Именно они, как предполагалось, должны были разрешить наши проблемы с азиатами, чуждыми иудейско-христианских традиций; с коммунистами, которые не верят в Бога; с чернокожими, которых богобоязненные белые так часто притесняли, что между ними не осталось ничего общего; да еще с детьми, которые столько раз слышали фальшь в тех же проповедях с песнопениями и приплясываниями, что зачастую предпочитают наркотики откровенному самообману взрослых». По иронии судьбы, я и сам верил в христианские ценности и добродетели среднего класса, однако делал из них другие выводы. Я считал, что для того, чтобы последовательно проводить в жизнь наши религиозные и политические принципы, нужно было идти намного дальше, чем готов был сделать г-н Никсон.
То время, которое оставалось у меня в Англии, я решил посвятить своей собственной жизни. Я впервые посетил заседание дискуссионного общества Оксфордского университета, на котором был сделан вывод о том, что человек создал Бога по своему образу и подобию и результат его творения был «потенциально многообещающим, но слабо проработанным». Я съездил на север, в Манчестер, где наслаждался красотой английских сельских пейзажей, «похожих на лоскутное одеяло с их древними каменными стенами, сложенными без глины и цемента». В Манчестере состоялся семинар под названием «Плюрализм как концепция демократической теории», который показался мне довольно скучным. Я воспринял его лишь как еще одну попытку «объяснить более сложным (ну и, конечно, более многозначительным) способом то, что происходит на наших глазах... Думаю, все дело в том, что мне не хватает кругозора, концептуальных представлений о действительности, да и просто мозгов для общения с такими умниками».
Двадцать седьмого января жизнь вновь повернулась к нам своей не самой лучшей стороной. Мы устроили вечеринку в честь получения Фрэнком Аллером, «выбравшим для себя единственную открытую дорогу», официального статуса «уклоняющего от призыва». Несмотря на водку, тосты и попытки шутить, вечеринка не удалась. Даже Боб Райх, бесспорно самый остроумный из нас, не сумел растормошить собравшихся. Мы просто не смогли снять бремя с плеч Фрэнка «в тот день, когда он перешел от слов к делу». На следующий день Строуб Тэлботт, который из-за старой футбольной травмы и так относился к призывной категории 1-Y, стал полностью непригодным к военной службе. Во время игры в сквош на корте Юнива Джон Айзексон случайно ударил его ракеткой по очкам. Врачу потребовалось два часа, чтобы удалить осколки у него из роговицы. Тэлботт в конце концов поправился и в следующие тридцать пять лет увидел много такого, что большинству из нас и не снилось.
На протяжении многих лет февраль был самым тяжелым для меня месяцем: в это время я занимался в основном тем, что боролся с меланхолией и ждал прихода весны. Однако мой первый февраль в Оксфорде оказался по-настоящему насыщенным. Я заполнил его чтением. В Оксфорде я вообще очень много читал, не придерживаясь какого-то определенного плана, если не считать литературы, предусмотренной учебной программой. За время, проведенное там, я проглотил сотни книг. В тот месяц мое внимание привлекла повесть «Луна зашла»
Нежелание идти на военную службу пробудило мои давние сомнения насчет того, являюсь ли я в действительности порядочным человеком и смогу ли когда-нибудь стать им. Несомненно, многие из тех, кто вырос в стесненных обстоятельствах, подсознательно обвиняют себя в том, что они недостойны лучшей судьбы. На мой взгляд, эта проблема вытекает из необходимости вести две параллельные жизни — внешнюю, которая течет естественным образом, и внутреннюю, скрытую от посторонних глаз. Когда я был маленьким, мою внешнюю жизнь заполняли друзья и веселье, учеба и поступки. Моя внутренняя жизнь была полна неопределенности, гнева и страха перед вечным призраком насилия. Никому еще не удавалось жить в параллельных мирах и добиваться больших успехов: для этого параллельные жизни должны пересекаться. В Джорджтауне, когда угроза насилия со стороны отца вначале ослабла, а потом и вовсе исчезла, у меня было больше возможности вести одну, цельную жизнь. Теперь же дилемма — служить или не служить — словно в отместку вновь вернула мою внутреннюю жизнь на место. Из-под моей новой увлекательной жизни снова показались отвратительные головы демонов неуверенности и неминуемого разрушения.
Я не собирался прекращать борьбу за соединение параллельных жизней, за то, чтобы мой разум, тело и дух могли существовать в одном и том же мире. Сейчас же мне нужно было сделать свою внешнюю жизнь как можно более привлекательной, попытаться обойти подводные камни внутренней жизни и уменьшить доставляемую ею боль. Возможно, именно этим объясняются мое глубокое восхищение храбростью солдат и всех тех, кто рискует своей жизнью во имя благородного дела, моя инстинктивная ненависть к насилию и злоупотреблению властью, мое стремление к службе обществу и глубокая симпатия к проблемам других людей, утешение, которое я нахожу в общении с людьми, и нежелание допускать кого-либо в потаенные уголки моей внутренней жизни. Слишком уж мрачной была ее глубина.
Мне и раньше случалось спускаться туда, но никогда это не продолжалось так долго. Впервые я осознал существование подобных эмоций, скрывающихся за моим веселым нравом и оптимистичным отношением к жизни, еще в годы учебы в средней школе, за пять с лишним лет до Оксфорда. Это произошло, когда я писал автобиографическое эссе по спецкурсу английского для лучших учеников, который вела мисс Уорнике, рассуждая о «противоречивых чувствах», которые «терзали мой ум».
Они терзали меня и в феврале 1969 года, а я пытался заглушить их чтением, поездками и разговорами с интересными людьми. Последние нередко собирались в доме номер девять по Болтон-Гардене в Лондоне — просторном здании, где я часто останавливался, когда проводил уикенд за пределами Оксфорда. Там постоянно жил Дэвид Эдвардс, который как-то вечером заявился в Хеленз-корт вместе с Дру Бачман, соседкой Энн Маркузен по Джорджтауну. На нем был поджак до колен в стиле «зут» с множеством пуговиц и карманов и брюки-клеш. До этого мне приходилось видеть стиль «зут» только в кино. Дом Дэвида на Болтон-Гардене был открыт для пестрого сборища молодых американцев, британцев и другой публики, приезжавшей в Лондон и покидавшей его. Там хорошо кормили и часто устраивали вечеринки, а оплачивалось все это по большей части из кармана Дэвида. Денег у него было больше, чем у всех нас вместе взятых, а сам он отличался невероятной щедростью.
Нередко мне приходилось коротать дни в Оксфорде в одиночестве. Я любил уединение, которое заполнял чтением, и мне были особенно близки строки из произведения «Народ, да»
Скажите ему: побудь в одиночестве, чтобы понять себя,
Но остерегайся самообмана.
Скажите ему: лишь ясные мысли, да решения,
Пришедшие в тиши, приносят плоды.
И только тогда одиночество даст время,
Нужное для внутренней работы.
Строки Сэндберга убедили меня в том, что из моих сомнений и терзаний может получиться что-то путное. До десяти лет я, будучи единственным ребенком в семье, где оба родителя работали, нередко оставался в одиночестве. Потом, когда я уже стал политиком национального масштаба, одним из самых забавных мифов, распространяемых теми, кто меня не знал, было утверждение о том, что я якобы не выносил одиночества и потому стремился постоянно находиться в окружении других людей, будь то обычная толпа, обед в узком кругу или игра в карты с друзьями. Став президентом, я всегда старался так спланировать свой день, чтобы у меня оставалось не менее пары часов, которые я мог провести в одиночестве, размышляя над проблемами или просто ничего не делая. Нередко мне приходилось даже жертвовать сном, чтобы выделить время для уединения. В Оксфорде таких моментов у меня было множество, и я использовал их, чтобы привести в порядок мысли и чувства, что, по Сэндбергу, было обязательным атрибутом достойной жизни.
В марте, с приходом весны, погода улучшилась, а вместе с ней улучшилось и мое настроение. Во время каникул, которые длились пять недель, я отправился в свое первое путешествие на континент. Я доехал поездом до Дувра, посмотрел там на белые скалы, затем переправился на пароме в Бельгию, а оттуда, снова поездом, поехал в Германию, в Кельн. В половине десятого я вышел из здания вокзала и оказался прямо перед великолепным средневековым собором, стоящим на вершине холма. Увидев его, я понял, почему во время Второй мировой войны летчики союзников рисковали жизнью, стараясь не попасть по нему, и бомбили расположенный рядом железнодорожный мост через Рейн с чрезвычайно малой высоты. Каждый раз, когда мне приходилось бывать там, этот собор вызывал у меня ощущение близости к Богу. На следующее утро я встретился с Риком Стернсом, Энн Маркузен и моим немецким другом Руди Лове, с которым познакомился в 1967 году на конференции CONTAC в Вашингтоне, округ Колумбия, и мы все вместе отправились в путешествие по Баварии. В Бамберге, своем родном городе с тысячелетней историей, Руди показал мне проходившую в непосредственной близости границу с Восточной Германией: на вершине хребта Баварский лес находился пост, где на вышке за колючей проволокой стоял восточногерманский солдат.
Пока я путешествовал, умер президент Эйзенхауэр, «один из последних осколков американской мечты». Умерли и наши отношения с Энн Маркузен, ставшие жертвой времени и моей неспособности к длительным отношениям. Прошло много лет, прежде чем нам удалось вновь стать друзьями.
После моего возвращения в Оксфорд туда приехал Джордж Кеннан. У него имелись собственные взгляды на нашу политику во Вьетнаме, и мы с друзьями очень хотели услышать его мнение. К сожалению, он не стал касаться вопросов внешней политики, а вместо этого обрушился на участников студенческих демонстраций и антивоенную «контркультуру» в целом. После недолгих дебатов, в которых приняли участие некоторые из моих сокурсников, в частности Том Уильямсон, представление закончилось. Наша единодушная реакция на него очень точно выражена в шутливой фразе Алана Берсина: «Экранизация оказалась хуже, чем сама книга».
Два дня спустя за обедом у меня произошел любопытный спор с Риком Стернсом, пожалуй самым зрелым и сведущим из нас в вопросах политики. Запись в моем дневнике гласит, что Рик «подверг критике мое отрицательное отношение к призыву в армию», сказав, что в результате отказа от призыва бремя военной службы в еще большей мере ляжет на беднейшую часть нашего общества. Стернс предлагал «ввести альтернативные формы службы и стимулировать интерес к ним более коротким сроком и более высоким жалованьем, чтобы довести численность вооруженных сил до приемлемого уровня. Он был уверен, что общественная служба должна быть обязательной для всех граждан, а не только малоимущих». Таким образом, Стернс заронил семена, которые дали всходы через двадцать с лишним лет во время моей первой избирательной кампании, когда я предложил создать национальную программу общественной службы для молодых людей.
Весной 1969 года единственной ее формой была служба в армии, где существовал такой страшный показатель, как «число убитых». К середине апреля в это число попал мой друг детства Берт Джеффриз. От потрясения его беременная жена родила ребенка на месяц раньше срока, и ему, как и мне, предстояло расти, зная своего отца лишь по рассказам. Берт служил в морской пехоте вместе с двумя своими друзьями из Хот-Спрингс — Айрой Стоуном и Дьюком Уаттсом, и родным погибшего теперь предстояло выбрать, кто из этих двоих доставит останки на родину. Выбор был не из легких, поскольку, согласно армейским правилам, такой человек мог потом не возвращаться на службу. Родные Берта назвали Айру и сделали это по двум причинам: во-первых, он уже имел три ранения, а во-вторых, Дьюку, жизнь которого тоже не раз висела на волоске, оставалось служить всего месяц. Я оплакивал своего друга и вновь пытался понять, чем в большей мере было продиктовано мое желание поехать в Оксфорд— стремлением спасти свою жизнь или протестом против войны. В моем дневнике осталась такая запись: «Никто не может осудить... привилегию сохранить себе жизнь за счет получения отсрочки, но жить с этим, к несчастью, очень тяжело».
Тем временем дома не утихали протесты против войны. В 1969 году в 448 университетах прошли забастовки, и некоторые из них пришлось закрыть. В номере
А всего через неделю, 30 апреля, война наконец добралась идо меня, причем каким-то искаженным способом, что было очень характерно для того странного времени. Я получил повестку, которой мне предписывалось прибыть для прохождения службы 21 апреля. Было очевидно, что ее отправили еще 1 апреля, но, как и мой бюллетень для голосования несколько месяцев назад, она добиралась до адресата обычной почтой. Я позвонил домой, чтобы в призывной комиссии меня не считали уклоняющимся от службы в армии, и спросил, как мне поступить. Там ответили, что задержка с доставкой — их вина, а кроме того, существующие правила разрешают завершить начатый семестр, следовательно, я должен явиться для прохождения службы после его окончания.
Я решил извлечь максимум возможного из своего недолгого, в чем уже не было сомнений, пребывания в Оксфорде и насладиться каждым мгновением длинных весенних дней в Англии. Я съездил в маленькую деревушку Сток-Поджес, где посетил красивое церковное кладбище, на котором покоится Томас Грей, и прочел там его «Элегию, написанную на сельском кладбище», а потом в Лондон, где побывал на концерте и посетил Хайгейтское кладбище, на котором находится могила Карла Маркса с монументальным бюстом, удивительно точно передающим его облик. Я использовал любую возможность, чтобы пообщаться с другими стипендиатами Родса, особенно со Строубом Тэлботтом и Риком Стернсом, у которых было чему поучиться. За завтраком в «Джорджиз», старомодном кафе на втором этаже крытого Оксфордского рынка, мы с Полом Паришем обсуждали его заявление об отказе от военной службы по религиозным соображениям, которое я подкрепил своим письмом в призывную комиссию.
В конце мая мы вместе с Полом Паришем и его подругой Сарой Мейтленд, прелестной остроумной шотландкой, впоследствии ставшей блестящей писательницей, отправились в лондонский Ройял-Алберт-Холл на концерт Махалии Джексон, выдающейся исполнительницы песен в стиле госпел. Она была великолепна — со своим сильным голосом и всепоглощающей чистой верой. После окончания концерта молодые люди столпились возле сцены, аплодируя и вызывая певицу на бис. Они жаждали веры в нечто более светлое, чем то, что им предлагалось. Так же, как и я.
Двадцать восьмого мая я устроил в Юниве прощальную вечеринку для своих друзей — приятелей из колледжа, с которыми играл в регби и делил стол, а также для Дугласа и его коллег, моего «служителя» Арчи, сэра Уильямса и его жены, Джорджа Кокуэлла и студентов из Америки, Индии, стран Карибского бассейна и Южной Африки, с которыми я познакомился за это время. Мне хотелось поблагодарить их за то, что за этот год они стали такой большой частью моей жизни. Мои друзья принесли с собой прощальные подарки: трость, английскую шерстяную шляпу и роман Флобера «Госпожа Бовари» в мягкой обложке, который я храню до сих пор.
Первую половину июня я провел, знакомясь с Парижем. Мне не хотелось возвращаться домой, так и не увидев его. Я снял комнату в Латинском квартале, дочитал «Фунты лиха в Париже и Лондоне»
Поделиться книгой: