Хааст Хаатааст

Хааст послушно исполнил. Он стоял с веслом под елью, которая гнулась и скрипела на ветру. Не прошло и минуты, как подул особенно сильный порыв, ель треснула и стала падать на Хааста, так что он едва успел отскочить, бросив весло. Антип остервенело захохотал, легкие искорки безумия засверкали в его глазах.

– Что же ты, гребец наш, весло-то бросил? Помогло оно тебе против ветра?

– Ну и шуточки у тебя, Антип, мать твою за ногу, – с досадой ответил Хааст.

– Я сегодня с утра нарубил несколько елок на дрова, а эту недорубил, оставил как раз ветру на поживу. Ну что, ясно тебе, почему я ветер выбрал?

– Потому что он сильнее весла, так?

– Так.

– Ну а я почему весло выбрал, скажи?

– Потому что тебе кажется, что ты им управляешь, куда лодке плыть.

– Почему же кажется?

– Нет, ну в луже, ты, конечно, прав, греби своим веслом. Не утонешь. Но в океане весло тебе не поможет.

– Чего чего?

– А того того. Носки ты себе в жизни можешь выбрать сам, синие или зеленые, с помощью твоего весла, и не более того. А остальное за тебя ветер решает. Вот у каких родителей ты родился, в какой стране, это ты своим веслом нарулил? Как помрешь, каким воздухом дышишь? Я тебе больше скажу, и веслом твоим тоже ветер рулит, а не ты.

– А мальчишек обижать – это тоже ветер? Или ты сам все-таки решаешь, человеком быть или говном? – со злостью крикнул Хааст.

Антип прищурился и покраснел, как пойманный с поличным вор. Глаза его налились кровью.

– Вон ты куда загнул. Не твоего это, брат, ума дело, – глухо ответил он.

Оба приятеля напряглись. Разговор перестал быть отвлеченно-философским.

– Понимаешь, Антип, вот ты их сейчас эксплуатируешь, пользуешься их положением, плохим воспитанием, жестоко наказываешь. И вырастут они точно такими же – злыми людьми, и будут других точно так же обижать. Ты им образ жизни, ее правила, прививаешь, и их плохие склонности отливаешь в стойкую модель поведения.

– Ой, да ладно тебе. Да вокруг них полно заботы и внимания, все у них готовенькое, не то что в нашем детстве. Им немного зла и плохого отношения не помешает, наоборот, они узнают, что такое бывает, тогда и добро ценить научатся, больше папу с мамой любить будут. Ну, положим, один из них и вырастет злым. Но кто-то другой рядом, кто будет его зло видеть и переживать за тех, кого он обидит, тот вырастит в себе добро. Нет одного без другого, понимаешь? Где не живет злой дух, там нет и доброго, неоткуда ему взяться. Так вот – пусть будут в нашей стране трое злых и трое добрых людей, по мне это лучше, чем шесть никаких, с буквой в голове вместо духа, как в Европах ваших.

– С какой еще буквой?

– А с такой. С большой черной буквой Г.

– Твою-ж мать, сила Христова! – заорал Хааст. Он понял теперь смысл его сегодняшнего сна.

– Вот-вот. Они ведь там, в Европах-Америках, все при веслах. От лавки к лавке плавают, носки себе меняют. Я жил в Англии два года. Не мое это. Буква духа не заменит, а весло – ветра.

– Понимаю тебя, – отвечал Хааст. – Но послушай, во-первых, без буквы никак. Дух-то, он разный у всех, а закон должен быть одинаковый. А во вторых, я согласен, что без зла нельзя. Но его и без тебя, дурака, хватает. Природа позаботится о зле, мало не покажется. Все эти болезни, перенаселение, технологии, климат. Мало тебе? Но люди по слепоте своей все это наворотили, думали, что творят для себя добро, пользу. А ты-то осознанно зло делаешь. Зачем? – и без тебя тошно.

– Ну уж нет. Злодей должен делать зло. Ясно тебе? Жить иди поучи свою собаку.

– Сволочь ты, Антип.

– Еще какая! Патентованная сволочь, с дипломом! С клеймом и прививкой от бешенства. Вот, смотри.

Антип стянул рубаху с правого плеча и показал Хаасту татуировку – несомненно, выколотую на зоне.

– Я ведь убийца, приятель, и тебе это хорошо известно. Не так ли? – спросил Антип и пристально посмотрел на Хааста.

– Да, известно.

– Так чего же ты от меня хочешь? Чтобы убийца дебилам малолетним Пушкина читал, конфетами кормил? Бабушкой им был? Я им лучше бабайкой побуду. Мне-ж еще пятерку сидеть, как минимум, так будет хоть за что. Это все твоя гребаная буква, Хааст.

– Что ты имеешь ввиду? В каком смысле – «будет за что сидеть»?

– А в прямом. Ладно, давай, поговорили и будет.

– Нет, ты договаривай. Что значит – «будет за что сидеть»? Отвечай!

– Забудь. Закрыли тему. Ты своим делом занимайся, а я своим буду, – внезапно успокоившись, примирительно сказал Антип. Пойдем, в шахматы сыграем.

Они сгоняли пару быстрых партий, разговаривая о всяких местных новостях, но не клеилась ни беседа, ни игра. Так всегда бывает, когда закрывают тему, которая на самом деле открыта и продолжает волновать умы и сердца. Наступил полдень, скоро уже должен был появиться Никита.

– Все, пойду я восвояси, – заявил Хааст.

– Бывай здоров, – холодно ответил Антип.

– И ты не болей. Держись тут. – сказал Хааст и вышел из избы без рукопожатия.

На следующий день экспедиционеры всей командой отправились в школу. Они иногда совершали такие вылазки, рассказывали ребятам всякую интересную всячину, а также подмечали талантливых, мыслящих детей, которым потом предлагали дополнительные занятия в офисе экспедиции. На этот раз решено было посетить одну из самых проблемных школ, расположенную неподалеку от рыбацкого поселка, по дороге к медвежьей бухте. Это был беднейший регион острова, там, на открытом всем ветрам каменистом предгорье, раскинулись деревни айнов, старейшие поселения на этой земле. Они соседствовали с индустриальной зоной и прилегающими рабочими поселками; здесь было самое дешевое жилье и неблагополучная социальная и криминальная обстановка. Чагин отправился туда первым, для беседы с директором, а остальная команда прибыла на час позднее. Как и во всех школах острова, использование компьютеров, калькуляторов и любой электроники было здесь запрещено до восьмого класса, «только своей головой» – таков был девиз местного образования. Хааст, Елена и Леонард постучались в класс, где Чагин уже заканчивал урок английского для десятиклассников, и заняли отведенные им места; здесь же сидела учительница и записывала за Чагиным.

– Как бы вы назвали по русски то, что называется на английском окном? – весело спрашивал учеников Чагин.

Хааст оглядел класс, здесь явно было заметно разделение на две половины: одна – заинтересованная, принимающая участие в происходящем, с живыми глазами, направленными на Чагина, и вторая – с опущенными головами, скучающая. «Пол-класса включилось – уже неплохо для такой школы», – подумал Хааст.

– Window, – сказало несколько ребят.

– Да, но как это буквально перевести, как можно сказать по русски? Подумайте, от какого слова произошло Window? Кто-нибудь?

– Ну, от Wind, наверное, – произнес кто-то.

– Так так, правильно, от ветра, значит как бы вы назвали Window?

Одна девочка вдруг вскинула руку, Чагин указал на нее.

– Ветрилка! – воскликнула она.

– Умница, – ответил Чагин, – вот видите, на многих языках сохранилась древняя традиция наименования предметов – вместо того, чтобы придумывать специальное слово, предмет называют по его связи с другими предметами и по его назначению, функции, которую он выполняет. Кто-нибудь может привести пример такого слова на русском?

– Руководитель! – крикнул один мальчик.

– Прекрасно! – отвечал Чагин, – вдумываясь в это слово, мы сразу понимаем его исконную суть, которая обязательно связана с культурой народа, в котором оно появилось. Значит, что у нас на самом деле начальники делают?

– Водят руками! – закричали дети.

– Именно, указывают, кому и что делать, ибо безграмотные были работники до двадцатого века, и приходилось все на пальцах показывать. Кстати, слово «начальник» – тоже, как видите, не оригинальное, а производное от «начало». Хорошо, а кто мне скажет, почему на русском утренняя еда называется завтраком?

Хааст заметил, что уже почти все ребята с интересом смотрели на Чагина, думали над его вопросом, но никто пока не отвечал.

– Может, потому, что оставляли немного на завтра, не ели все сразу? – предложил кто-то.

– Неплохая версия, молодец, – отвечал Чагин, – но скорее потому, что готовили пищу в древние времена только раз в день, вечером, и то, что не доедали, оставляли на завтра, и называли это – завтрак. Ну ладно, к нашим, как говорится, баранам. А вот на английском завтрак это Breakfast. Кто мне скажет, почему? Говорите сразу, руку не надо поднимать.

– Быстрый перерыв, конечно, – хором закричали ребята.

– А вот и нет! – засмеялся Чагин, – ошибочка у вас! Обратите внимание, одно и то же слово может иметь несколько значений! Еще идеи есть? Подумайте, что еще может означать Break и Fast?

Никто не знал.

– Fast, ребята, это на английском пост, когда не едят на религиозные праздники. Так что Breakfast – это ломание ночного поста – мы же ночью постимся, не едим, правильно?

– Прикольно, – сказали несколько человек.

– Да, этимология – вообще очень прикольная вещь, она показывает вам уклад жизни, традиции разных культур, народов. И надо быть очень осторожным, чтобы не принять желаемое за действительное, не ошибиться. Вот вам веселый пример – ко мне как-то пришел один студент и говорит – Deliver и Обеспечивать – это же уникальная общность в мышлении русских и англичан. De-liver и обес-печивать – это на обоих языках «лишать печени», то есть и мы и англичане считаем, что доставлять – это «лишать печени»! Я очень смеялся. На самом деле Deliver не происходит от Liver, а Обеспечивать – это делать беспечными, освобождать от печали, забот – вот тебе доставили, что ты заказал, и ты теперь беспечен.

Елена засмеялась, некоторые ребята тоже; урок тем временем был закончен. Теперь предстояло посетить литературу у двенадцатого класса, здесь были те ученики, кто выбрал углубленное изучение этого предмета. Тема занятия была – японское хокку, дети изучали их уже месяц, и сегодня был заключительный, итоговый урок по этому виду поэзии. Учительница объявила, что вначале выступит лингвист Виктор Чагин, а затем будет сочинение на пятнадцать минут – каждый придумает несколько хокку. Ребята были озадачены таким поворотом событий, послышалось оживление и шуточки. Чагин вышел к доске и объявил:

– Ребята, сегодня у нас с вами будет свободная беседа, мы попытаемся осмыслить – а что же такое хокку и как так получается, что хокку всего несколькими строчками создает такой пронзительный и точный образ. Прежде всего, давайте разберемся – образ чего? Можете отвечать не поднимая руки. Есть идеи?

– Природы, – ответил кто-то.

– Так, но посмотрите, эту природу всегда созерцает человек. Без этого созерцания нет хокку. Еще кто-нибудь?

– Чувство природы, – послышался голос.

– Правильно, хокку создает образ чувства, которое человек испытывает, наблюдая природу. То есть хокку передает читателю образ того состояния, ощущения, в котором находился автор при созерцании. Подумайте – как много человек испытывает разнообразных, тонких чувств, уникальных состояний души, и как мало существует в языке слов, эпитетов для описания этих чувств. Вот, к примеру такое хокку – и Чагин написал на доске:

«Падающий цветок

      Вернулся вдруг на ветку

Оказалось: бабочка!»

– Что здесь выражено? Состояние удивления, неожиданности, чуда? А вот такое:

«На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.»

– Те, кто когда-либо испытывал состояние одиночества в холодный осенний вечер, сразу вспоминают его и предаются ему, читая эти строки. Эта передача чувства настолько сильна, что она переносит читателя в шкуру поэта, в его состояние, и ты чувствуешь, что как будто сам сейчас смотришь на эту голую ветку. И обратите внимание, в хокку не обязательно задействована живая природа, вот например:

«Холод до сердца проник:

На гребень жены покойной

В спальне я наступил.»

– Посмотрите, какое уникальное чувство здесь выражено, нет точных слов в языке для его описания, и только такой художественный текст дает нам это чувство. Хокку – это суть, квинтэссенция любой поэзии. Многое, если не все замечательное в русской поэзии также выражено в похожих на хокку емких строках, обладающих переносящим действием. Вот, посмотрите – и Чагин написал четыре строки:

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса.»

«Ночь, улица, фонарь, аптека.»

«Мороз и солнце, день чудесный.»

«Здесь краски не ярки и звуки не резки.»

– Каждая из этих знаменитых строк безошибочно передает вам определенное состояние души, и настраивает вас на него. Эти строки пронзают и пленяют нас, как музыка. Но как же это происходит? Давайте попробуем вместе сочинить что-нибудь. Кто может привести пример какого-то интересного чувства, ощущения, которое возникает в простой ситуации?

– Ну вот когда ты хочешь чем-то серьезным заняться, но знаешь, что тебя скоро отвлекут, и решаешь, что нет смысла начинать, – предложил кто-то.

– Замечательно, – воскликнул Чагин. И написал на доске следующее:

«Надо сесть, продолжать писать мою повесть, но через час придут гости.

Только успею погрузиться, вдуматься, как уже отвлекут.

Поэтому нет смысла даже начинать, поваляю дурака покамест.»

– Понимаете ощущение? Ну вот, давайте напишем хокку на эту тему. Будем во-первых, убирать все лишнее, а во-вторых, будем находить предметы или явления, отсылающие к нашей ситуации, символизирующие ее. Давайте так: я буду подчеркивать слова и фразы, а вы будете говорить, какие предметы символизируют их.

Чагин подчеркнул слово «писать». – Рукопись, вдохновение, стол, – послышались голоса.

«Надо сесть, продолжать». – Скоро сдавать, наконец добрался, – сказали в классе.

«Через час придут гости». – Телефонный звонок, смех, разговор, – раздались версии. Кто-то выкрикнул «Жена», все засмеялись.

«Поэтому нет смысла даже начинать». – Облом, – сказал кто-то. – Да ну его, – брякнул кто-то еще.

«Поваляю дурака покамест». – Интернет, мячик, – предложили ребята.

– Прекрасно! – воскликнул Чагин и написал на доске:

«Рукопись, наконец я добрался до тебя.

Вдруг телефонный звонок. Жена скоро будет здесь.

Облом писать. Что там нового в интернете?»

Класс дружно засмеялся, экспедиционеры тоже.