Адресат неизвестен

Барбара Гордон

Адресат неизвестен

1. Гость в дом

«Гость в дом — бог в дом», — говорили наши предки, считая прибытие гостя знаком благоволения сил небесных. Однако автор этой пословицы, живший несколько столетий назад, не был знаком с моим племянником Янеком Лингвеном.

Мой вариант старинной пословицы звучит так: «Янек в дом — хлопоты в дом». Многочисленные примеры подтверждают правильность этой интерпретации. Янек проявлял способность к фантастическим идеям с самого момента рождения. Появился он на свет во время новогоднего праздника, когда его родители в семейном и дружеском кругу приветствовали первый день рокового 1939 года. Произошло это в Лодзи, где сестра моя, Эля, поселилась после замужества. Ее муж, инженер-химик, работал на одном из тамошних заводов. В сентябре во время эвакуации Эля вместе с Янеком успела добраться ко мне в Варшаву, прежде чем началась осада города. И вот однажды мы увидели, что мой племянник с немалым удовольствием катает по кровати неразорвавшийся немецкий снаряд, который влетел к нему через выбитое окно. Янек ревел, когда мы, онемев от ужаса, отбирали у него эту игрушку.

Первое время оккупации Лингвены провели под Варшавой. Мой деверь прятался, потому что накануне войны работал над каким-то изобретением, которое могло заинтересовать оккупантов. Но его нашли, вывезли в Германию, и он исчез бесследно. Мы ни разу не получили от него весточки. Эля переехала ко мне в Варшаву. Янек подрастал. Из подпольных газет он делал голубей или кораблики и пускал их в окно на улицу.

После варшавского восстания мы с Элей перебрались в деревню под Краков. Раздумывали, что нам делать дальше. Я знала, что моя квартира в Варшаве уже не существует. Да и слишком много трагических воспоминаний было связано у меня с развалинами Варшавы. Погибли все мои близкие, я осталась одна. Я решила поселиться в каком-нибудь маленьком городке на Западных Землях.

— Новая обстановка, новые люди, новая жизнь. Мне там легче будет, — сказала я Эле.

— А я вернусь в Лодзь, — категорически заявила она. — Юлиуш жив, Юлиуш наверняка жив. Только в Лодзи мы найдем друг друга. И через знакомых я там скорее получу о нем какие-нибудь вести.

Друзья Юлиуша помогли Эле устроиться, но никаких известий о коллеге у них не было.

Мы с Элей встречались раз в два-три года. Обе мы работали, и у обеих не хватало денег на далекие поездки. Из моего маленького Липова, который стоит чуть ли не на самом берегу Одера, до Лодзи не близко. Время от времени Эля присылала ко мне Янека на каникулы. Он как угорелый носился по городку. Однажды решил с приятелями во что бы то ни стало переплыть на другой берег реки. Мокрых и еле живых выловили их пограничники. Мне пришлось долго объяснять, что ребята наверняка не намеревались перейти границу, хоть сама-то я не была в этом полностью уверена.

Когда Янек окончил школу и поступил в университет, его визиты прекратились. Для молодого человека в нашем городе интересного мало. Прошлой осенью Эля умерла. Я тогда лежала в больнице с переломом ноги и даже не смогла поехать на похороны.

Так получилось, что я не видела Янека лет шесть, и, когда в один июльский день молодое загорелое лицо появилось в окне моего киоска, я в первую минуту не поняла, что это он и есть. Подумала только, что это лицо и веселые голубые глаза кого-то мне напоминают.

— Дайте мне «Спортивное обозрение» и пачку «Грюнвальда», — сказал он задиристо, и тут я почувствовала, что время словно отодвинулось лет на тридцать назад и что в моих ушах снова звучит задорный и чуть капризный голос моей младшей сестры.

Я решила проучить юнца.

— Молодой человек, — проговорила я менторским тоном, — во-первых, любитель спорта должен знать, что очередной номер «Обозрения» выйдет завтра, а поскольку это так, то понятно, что предыдущего номера давно уже в продаже нет, во-вторых, если ты не видел старую тетку шесть лет, то при встрече ей прежде всего следует ласково сказать: «Здравствуйте!»

Он громко расхохотался. Результат моих поучений оказался роковым. Янек немедленно втиснулся ко мне в киоск. Он тут же задел головой за верхнюю полку, и оттуда посыпались старательно расставленные книжки, главным образом такие, о которых говорят «кирпичи». От настоящих кирпичей они отличаются тем, что их трудно продать. Один из флакончиков с духами «Ты и я» разбился, по киоску пошел сладкий приторный запах. Мой племянник уселся на кипу старых газет и продолжал хохотать, пока я растирала плечи, ноющие от его нежных объятий.

— Я сразу понял, что вы не узнали меня, — бубнил он восторженно, — вот и решил вас разыграть. Если б вы и дальше ничего не сообразили, — любезно пояснил он, — я спросил бы у вас адрес гражданки Мильвид.

— Выдавая себя, — в тон ему подхватила я, — за представителя радиовещания, телевидения, кинохроники, а также вечерних газет, желающего получить от меня интервью под названием «Мир, который видишь через окошко газетного киоска». Это на тебя похоже.

Он звучно хлопнул себя по колену. От этого движения почтовая коробка «Роза ветров» слетела на пол, теряя по пути свое содержимое.

— Тетя, вы молоток! — одобрительно сообщил Янек.

— Как ты сказал?

Но Янек не успел объяснить мне, что означает эта формулировка, — Зигмусь Пентка, сын моей соседки, притащил пачку газет и журналов. Зигмусь не бескорыстно осуществляет связь между моим киоском и автобусом, дважды в день доставляющим почту, — я за это откладываю ему «Игры и развлечения».

Только я начала раскладывать газеты и журналы, как в окне киоска показалось улыбающееся девичье лицо.

— Добрый вечер, пани Мильвид, у вас еще есть «Экспресс»? Дайте мне быстренько. Я выскочила на минутку, наш старик будет скандалить.

Из-под длинных ресниц она поглядывала на Янека живыми черными глазами. Янек начал подозрительно вертеться на кипе газет, явно пытаясь выбраться наружу. Но прежде чем это ему удалось, девушка уже исчезла за стеклянной дверью дома наискосок от моего киоска. Там помещалась почта.

— Кто это? Ну, эта… трясогузка? — Янек попытался презрительно отозваться о той, которая явно заполонила его мысли.

— Янек, не выражайся, очень тебя прошу, — строго заметила я и добавила в утешение: — Ее зовут Роза. Она работает на почте. Очень милая девушка, и я прошу тебя…

— Чао, чао, тетя! Явлюсь вечером на кормежку. И пожалуйста, чтоб вареники с вишнями были. Непременно. Вы делаете роскошные вареники.

Рюкзак — кстати сказать, довольно солидных размеров он оставил у разъехавшейся кипы газет, на которой сидел. Конечно, это мне придется тащить домой его багаж.

Ошеломляющее впечатление, которое произвела Роза, очевидно, не смогло перебить Янеку аппетита. У него всегда был хороший аппетит. Я об этом помнила и вздохнула с отчаянием.

Я поглядела вслед Янеку. Он во весь дух мчался к зданию почты. Узкие голубые джинсы и цветастая рубашка навыпуск привлекали внимание прохожих, которых на Рынковой площади становилось все больше.

Кончался день, жители Липова направлялись «в центр», чтобы сделать покупки, прогуляться по Рынку, зайти в пивную либо съесть мороженого в кондитерской, в тысячный раз увидеть знакомые лица и посплетничать. Квадратная площадь с небольшим, заново отстроенным зданием ратуши в центре была освещена теплыми желтыми лучами вечернего солнца. Громкоговоритель призывал к уничтожению колорадского жука. Все как обычно, все знакомо и неизменно. Но высокий светловолосый юноша, энергично захлопнувший стеклянную дверь почты, внес в эту привычную картину нечто новое. И новизна эта слегка тревожила меня.

Кто-нибудь подумает: смотрите, какой чудачкой сделалась эта Зузанна Мильвид с тех пор, как перестала работать в Народном совете и, перейдя на пенсию, начала подрабатывать торговлей в киоске. Неправда. Наверное, я этим брюзжанием просто пытаюсь скрыть волнение, которое охватило меня при виде Янека. На самом деле я его очень люблю. Ведь он теперь единственный мой родич. Я обрадовалась его приезду и сказала ему об этом вечером, когда мы сидели у открытого окна в моей комнате.

Янек уплетал уже вторую миску вареников с вишнями.

— В этом году я уж прикончу эту химию, — сказал он, старательно облизывая ложку, — не знаю еще, куда получу назначение. Может, вы, тетя, ко мне переедете, а?

— Спасибо, но, пожалуй, это не выйдет, — ответила я и невольно взглянула на реку, видневшуюся с небольшого откоса, на котором стоял мой домик. Пахли липы. Река серебрилась под луной. В саду стрекотали кузнечики. Было тихо и уютно. — Видишь ли, мой милый, я, как бы тебе это сказать… привыкла здесь. Но ты приезжай почаще.

— Факт, а не реклама. Хорошо тут, правда. Я уж, знаете, немного забыл Липов. Давно не был. Хорошо! — повторил он и задумался.

Я убрала со стола и заварила кофе. Это маленькое удовольствие я разрешаю себе время от времени, несмотря на запрещение врача.

Янек притих. Я удивилась: неужели новое знакомство настроило его на лирический лад?

— Но ты еще не сказал мне, — заговорила я, ставя на стол чашки с кофе, — какие силы небесные привели тебя сюда. Неужели только любовь к старой тетушке? Признайся, И вообще как ты сюда попал? Ведь автобус прибыл уже после того, как ты появился.

Он посмотрел на меня своими голубыми глазами. Вид у него был серьезный и сосредоточенный.

— Существует еще автостоп, милая тетушка. Самый естественный способ передвижения в пространстве, особенно для безденежной и жаждущей приключений молодежи. Ребята поехали дальше, — продолжал он, — а я от них откололся. Липов — весьма привлекательный объект для летней экскурсии. Не сердись на меня, но я приехал не только потому, что тут живет самая мировая из всех теток в мире. Мне… Мне надо уладить одно важное дело.

Он замолчал и залпом выпил чашку кофе, горячего, как адский огонь. Предчувствия меня не обманули. Важное дело у Янека! Я уже понимала: хлопот хватит.

2. Оборванная нить

На следующий день я была свободна до обеда. Мы меняемся с моей напарницей: один день она работает вечером, а я утром, другой наоборот. Правда, при этом заработок меньше, зато больше времени остается для себя.

Моя напарница, Анастазия Вебер, как и я, одинокая вдова. Наша работа, при которой постоянно общаешься с людьми, помогает нам об этом забывать по крайней мере на полдня. Я, правда, считаю, что пани Анастазия могла бы найти себе более интересное и высокооплачиваемое занятие. Она моложе меня, ее высокая прямая фигура так и дышит здоровьем. Но я не люблю совать нос в чужие дела. И когда она предложила мне сотрудничество, я охотно согласилась.

Итак, пани Анастазия уселась за окошечком киоска, а я с большим удовольствием согласилась на приглашение Янека прогуляться с ним по берегу реки.

Редко где найдешь такие красивые места, как в окрестностях Липова. Даже странно, что их очарование до сих пор не оценили, что здесь нет еще дачного поселка. Может быть, это потому, что живем мы слишком близко от границы. Во всяком случае, мы, жители Липова, получаем тут массу удовольствия. Красивые, пестреющие цветами луга спускаются к реке, в которой и купаться можно и рыбу ловить. Можно и на лодке кататься, даже на парусной. Невдалеке начинаются густые леса, особенно красивые осенью. В них много ягод и грибов. Дороги хорошие, их недавно отремонтировали.

Только развлечений, пожалуй, маловато. Кроме кафе-кондитерской, пивной да городской библиотеки — не очень-то, кстати, богатой, — в сущности, ничего и нет. Кинопередвижка приезжает раз в неделю. Разве если кто любит развалины… Я говорю не о городских развалинах — этих уже и не видно, почти все дома отстроены, — а о тех, которые нравятся молодым искателям приключений и любителям романтики. Сразу за городом на скалистом холме виднеются развалины большого каменного здания. Еще во время войны часть старого дворца графов Розенкранц была пригодна для жилья. А теперь лишь стаи галок гнездятся там, среди закопченных обломков стен. Конечно, существует легенда, что в развалинах спрятаны сокровища, но я сомневаюсь, чтобы в этом была хоть частичка правды. Местные ребята изрыли все закоулки, однако я не слыхала, чтобы кто-нибудь разбогател от этих поисков.

Я думала, что Янек хочет пойти на замковый холм. Приезжая ко мне на каникулы, он все рвался к развалинам, а я ему запрещала туда ходить — боялась, что заблудится в подземных ходах или попадет под обвал. Но занятия химией, видимо, отбили у него вкус к приключениям. И мы пошли к реке.

Янек, как рыба, плавал в раззолоченной и прогретой солнцем воде. А я лежала в густой душистой траве и, прикрыв глаза темными очками, смотрела в ясное, безоблачное небо. Несмотря на все пережитое, я была бы почти счастлива в это мгновение, если б не смутное, но неотступное беспокойство, которое грызло меня со вчерашнего вечера.

Вчера Янек ограничился заявлением, что его привело в Липов какое-то дело. С дальнейшими объяснениями он не спешил. Это было весьма необычно — мой племянник никогда не отличался скрытностью и молчаливостью. Сейчас, когда он кувыркался в искрящейся воде, фыркал, как молодой конь, и все пытался обрызгать меня, я подумала, что зря тревожусь. Какие там могут быть тайны у веселого, здорового, молодого парня, подобно тысячам сверстников шатающегося по стране во время каникул? Может, он просто пошутил, чтобы я не заподозрила его в сентиментальности.

Однако я ошибалась.

Когда Янек вышел на берег и лег рядом со мной, подставив лицо солнечным лучам, он сделал мне довольно неожиданное предложение:

— А что, если мы пройдемся в сторону Заколья? Это, кажется, недалеко отсюда.

— Заколья? — искренне удивилась я. Эта прогулка не вызывала у меня энтузиазма. — Помилуй, да что там интересного?

— Там раньше был завод, — неохотно пробормотал он.

— Ну, был. А теперь стоит пустое здание. Оборудование вывезли немцы. А ты что, собираешься стать там директором?

Он ответил не сразу. Закурил и лениво следил за кольцами дыма, расплывающимися в чистом, дрожащем от зноя воздухе.

— А вам не говорили, какой это был завод? Что там делали?

Я пожала плечами.

— Кажется, какие-то пластмассы.

— Значит, все же… — возбужденно шепнул он.

Я решила объяснить ему все.

— Руководители тут были немцы, они, конечно, уехали. Работали на заводе люди, насильно привезенные из разных мест. Разве что… — но я сначала хотела дознаться, по какой причине мой племянник так интересуется заброшенным заводом, и потому спросила довольно бесцеремонно: — Но тебе-то что до этого, дорогой мой?

Он вздохнул с патетической покорностью.

— Вижу, что придется мне посвятить вас в это дело. Вы все равно мне покою не дадите. Правда, я не люблю доверять секреты женщинам. Впрочем, вас, тетя, я вообще-то не отношу к женщинам, — любезно добавил он.

Я приняла эту похвалу без энтузиазма. Он долго копался в своем студенческом портфеле. Там были главным образом фотографии девушек, одетых довольно скудно, зато украшенных пышными растрепанными гривами. Наконец Янек извлек из какого-то внутреннего отделения небольшой конверт, открыл его и протянул мне клочок пожелтевшей истертой бумаги, предостерегая:

— Только поосторожней, тетя.

Я ничего не понимала. На клочке было написано карандашом: «Док. спр. в З.». Я вопросительно поглядела на Янека. Он опять закуривал, пальцы у него слегка дрожали. Он тихо сказал, не глядя на меня:

— Это последняя весточка от отца.

Я чуть не вскрикнула — так я была потрясена, удивлена, опечалена и тому подобное. Однако я вовремя овладела собой. Племянник, вероятно, рассчитывал на мой здравый смысл, а не на любопытство и чувствительность. Поэтому я только спросила:

— Когда ты это получил?

— Осенью, — в его голосе почувствовалось облегчение; я правильно отреагировала на новость. — В прошлом году, незадолго до того, как умерла мама. Пришел какой-то человек, разыскал нас через знакомых. Он приехал из-за границы родственников проведать. Впервые после войны попал в Польшу. Ну, объяснял, почему он только теперь… Что не хотел по почте посылать… Конечно, если б он как следует взялся, мог бы нас найти через Красный Крест или еще как… Чудак, верно? Хотя, кто знает, может, он и прав.

Тем же свойственным ему телеграфным стилем Янек сообщил, что человек этот под конец войны оказался в одном лагере с его отцом. Юлиуш Лингвен уже угасал и не надеялся дожить до освобождения. Проникнувшись доверием к случайному товарищу по несчастью, он попросил, чтобы тот после войны передал его семье слова, нацарапанные на клочке бумаги. Это касалось изобретения, над которым Лингвен работал много лет и которое стало причиной его несчастий. Кое-кто из его довоенных друзей и сотрудников знал суть вопроса, знал, какова цель упорных изысканий и экспериментов молодого инженера-химика.

— Речь шла, тетя, о синтетических материалах, как это сейчас принято называть. А конкретно — отец нашел формулу соединения, очень легкого и прочного. Ну, понимаете, для самолетов, для деталей машин… Кто знает, для чего еще…

Во всяком случае, немцы прекрасно поняли всю ценность этого открытия. Кто-то, по-видимому, старательно изложил им, в чем суть изобретения Лингвена. Перед самой войной начался пробный выпуск продукции. Прежде чем немцы успели захватить фабрику, Лингвен уничтожил всю документацию. Формула соединения и способ производства остались лишь в памяти изобретателя. Оккупационные власти в конце концов выследили Юлиуша Лингвена. Его увезли…

— В Липов? — повторила я с безграничным удивлением, рискуя, что Янек осудит меня: современный человек, по его мнению, ничему не должен удивляться.

— В Липов, — подтвердил Янек. — Отец, понятно, сообщил этому человеку старое немецкое название местности. Сколько я бился, пока узнал, как это называется сейчас! И представьте себе, тетя, что тут построили или, может, приспособили специальный завод, целое промышленное предприятие, чтобы реализовать его изобретение.

— Но ведь твой отец… — Я не решилась докончить: я не могла поверить в это.

— Мой отец, — заявил Янек, — был хороший человек. Вы же его знали, тетя! Но его шантажировали, что жена и ребенок… ну, вы понимаете. И он делал вид, будто что-то стряпает. Но это было совсем не то, чем он занимался до войны. Какие-то опыты он проводил, ну, конечно, не бессмысленные, чтобы немцы не смекнули, что он их водит за нос. Но он всячески выкручивался, чтобы они от этого ничего не имели. Ну, а вообще-то эти немецкие инженеры предпочитали спокойно отсиживаться на заводе, чем идти на фронт. Так что они тоже берлинскому начальству пыль в глаза пускали.

Посланец Юлиуша Лингвена рассказал, что, когда фронт приблизился, предприятие начали эвакуировать. Оборудование вывезли. Инженеры уехали в Берлин. Рабочих отправили в лагеря. Лингвен разделил судьбу рабочих. Он, однако, не хотел, чтобы его изобретение бесследно исчезло. При помощи одного из товарищей по несчастью он спрятал где-то в Липове восстановленную по памяти документацию изобретения. Записка, которую он вручил лагерному товарищу на случай, если тот доживет до свободы, должна была помочь Эле найти бумаги. Война шла к концу, и Лингвен надеялся, что Липов после войны станет польским городом.

— А этот… из лагеря… — с трудом спросила я. — Он… когда он расстался с Юлиушем?

— Вы хотите знать, присутствовал ли он при смерти отца. Нет, и он не знает, когда это произошло. Его вскоре перевели в другой лагерь.

— А эта записка наверняка от твоего отца? Ты, может, не помнишь, но по Польше после войны шлялось немало обманщиков, плели что попало. Порой из корысти, порой просто так.

— На такого он не смахивал. Он ничего от нас не хотел. Зачем бы ему это? Да и вообще мама узнала папин почерк.

— Так что же ты собираешься делать?

Янек даже удивился, что я задаю такой вопрос. Конечно, он собирался начать поиски: найти документацию изобретения и добиться, чтобы продукцию выпускали именно на этом заводе. В Липове.

— Я хотел вам сразу об этом написать. Но вы тогда лежали в больнице. И вообще я как-то растерялся, когда мама умерла. Да зимой я все равно бы ничего не добился. Наверно, понадобятся раскопки, а я не хочу привлекать к себе внимания. Ну, а потом экзамены… — Это он добавил довольно пренебрежительным тоном.

— А зачем ты, дорогой мой, делаешь из этого тайну? Не лучше ли было бы заинтересовать этим делом соответствующее министерство или какой-нибудь научно-исследовательский институт? Ну, наконец, милицию, что ли…

Он потряс головой.

— Не так это просто, как вам кажется. Я об этом поговорил с одним из наших преподавателей. Толковый человек. Ну и что ж, он сказал — на это деньги нужны. На поиски и так далее. Кто будет рисковать, если это в план не включено? А вдобавок неизвестно, представляет ли это ценность теперь, двадцать лет спустя. Успехи в этой области большие. Меня бы за дурака сочли, вот и все. Нет, нет. Я сам должен все найти и проверить.

— Стоило бы порасспросить у здешних жителей. А вдруг они что знают?

— Я бы этого не хотел. Разве вы можете поручиться за всех, кто здесь живет? А что, если тот, к кому попало вывезенное оборудование, мечтает заполучить документацию? У него бы тогда все козыри на руках были. Только пустить в ход машины — и готово.

Нет, я не могла поручиться за всех жителей местечка. Тут, наверное, жили и те, кто не порвал связей с прежними хозяевами этой земли. Мой племянник оказался более предусмотрительным, чем я. Конечно, начни он расспрашивать да вынюхивать, весь городок только об этом и будет говорить. Однако у меня был один сюрприз для Янека, и теперь, когда любопытство мое было полностью удовлетворено, я сказала:

— А знаешь, именно на Заколье живет человек, который может нам помочь.

Янек вскочил, схватил меня за руки и приподнял.

— И вы мне только теперь это сказали! Кто это?

— Дед твоей новенькой симпатии.

— Какой еще симпатии? — он сделал вид, что не понимает.