«Помещичья правда». Дворянство Левобережной Украины и крестьянский вопрос в конце XVIII—первой половине XIХ века

Некоторые сведения об отношении к подданным и, наоборот, их к своим господам находим мы в зафиксированных И. А. Куриловым воспоминаниях роменских старожилов. Отец Курилова до поступления в 1806 году на военную службу был крестьянином В. Г. Полетики и хорошо помнил его родителей. Он рассказывал, что Г. А. Полетика и его жена, Елена Ивановна, жили так просто, что не во многом отличались от своих крепостных людей, никого ничем не обижали, со всеми обходились очень ласково, по старинной простоте, многих хозяев отпускали на «чинш» поселяя на своей земле и предоставляя все способы к безбедному их существованию. Были очень набожны, благочестивы и просты во всех обращениях с людьми. Бывало… при наступлении уборки хлеба, или, по здешнему названию, при наступлении «жнив», старые пан и пани выезжают всегда сами на поле и, помоляся Богу, со всеми своими женщинами, прежде всего сами берут серпы и начинают жать, благословлять зажонщиков, — а за ними уже приступают к этому делу настоящие рабочие — жницы. Затем пан и пани, нажав по три снопа, начинают сами готовить обед для людей; за панею вывозят из дому большую подводу разной провизии, хлеба, пшена, рыбы, водки и проч. И в час обеда пани созывает рабочих, подчует всех водкою, и все садятся обедать, вместе с панами. Так точно и сын их, Василий Григорьевич, несмотря на свое богатство и знатное происхождение, вел самый простой образ жизни и не любил никакой роскоши и излишества[636].

Разумеется, не стоит безоговорочно доверяться подобным свидетельствам, не учитывать их специфику, но и не принимать их во внимание также было бы совсем легкомысленно. Тем более что в определенной степени доверие к ним подкрепляют другие тексты, связанные с В. Г. Полетикой, многочисленные его собственные высказывания, упоминания родных и знакомых. Подобные характеристики панско-крестьянских отношений встречаются и в текстах хороших знатоков первой половины XIX века. В частности, В. В. Тарновский, подступая к написанию истории крепостничества в Малороссии, отмечал, что «во время сенокосу крестьяне получали роскошное содержание и попойку». Землевладелец сам их угощал, «а иногда и разделял с ними гулянье после работы». Тарновский также подчеркивал патриархальность отношений, когда «владелец управлял своими крестьянами с властию отеческою, в которую твердо веровали и подчиненный, и властитель»[637].

Конечно, и в таких хозяйствах — патриархального, по определению А. Я. Ефименко[638], типа — отношения не всегда были безоблачными. Об этом свидетельствуют и дела, подобные «Турбаевской катастрофе». И все же, несмотря на замечания украинских историков о типичности для Левобережья взаимоотношений «героев» этого дела, помещиков Базилевских, с подданными[639], этот случай скорее был экстраординарным, что косвенно подтверждается и повышенным вниманием к нему народнической и советской историографии. Для большинства элиты края важнейшую, по крайней мере публично высказываемую, озабоченность еще долго будут вызывать крестьянские побеги и переходы. Проблемы, которые определялись как существенные уже в начале публичного обсуждения крестьянского вопроса в России, — необходимость (хотя и постепенной, очень медленной) эмансипации крестьян, наделения их правом на движимую и недвижимую собственность, в том числе и на землю, а также охраны здоровья, образования подданных, воспитания у них, в частности, чувства свободы, что впоследствии сформирует стремление к свободному самостоятельному хозяйствованию, — проблемы эти, вероятно, еще не могли волновать левобережное панство, и не только во времена Законодательной комиссии, но и значительно позже. Чтобы подтвердить это или опровергнуть, обратимся к третьему из упомянутых случаев демонстрации малороссийским дворянством своих социальных позиций.

КРЕСТЬЯНСКАЯ ПРОБЛЕМА В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ И УСТРЕМЛЕНИЙ ЛЕВОБЕРЕЖНОГО ДВОРЯНСТВА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА

Как уже говорилось, малороссийское дворянство, осваивая новые формы сословной организации, собралось для высказывания своих «нужд» в 1801 году. Думаю, наиболее детально дворянские проблемы в начале XIX века разобрал слишком предвзятый анонимный автор «Замечаний, до Малой России принадлежащих», оценив составленные тогда «программы» как «никакого уважения не стоящие» и обвинив панство в стремлении отстаивать старые права и вольности[640]. Примерно такие же оценки, без детального анализа и с несколько иным пафосом, даются и некоторыми современными авторами[641].

Однако наиболее распространенным можно считать мнение, высказанное А. Я. Ефименко. Сравнивая «Прошение», поданное Екатерине II в 1764 году, с «Запиской о нуждах» 1801 года, она с грустью писала:

По мере того, как панство обращалось в дворянство и прочнее устраивалось в новом своем положении, круг его общественного понимания, сколь о нем можно судить… как будто не только не расширялся, а, наоборот, резко суживался. В прошении Екатерине II… господа… плохо или хорошо, но заботятся об интересах всего общества. Наконец, в прошении Александру I малороссийское панство, являясь уже настоящим дворянством, как будто утрачивает и представление о том, что оно есть «ум и душа народа»; мало того, как будто даже и сословные свои интересы оно начинает понимать очень узко[642].

При этом Ефименко оценивала дворянство в первую очередь по его политическим и общественным идеалам, якобы утраченным, и лишь вскользь касалась сословных интересов.

Кратко перечислив основные просьбы, изложенные в «Записке», историки обычно характеризовали идеалы малороссийского дворянства начала XIX века четырьмя словами: «Спати, лежати, горілочку кружати…»[643] Такое, достаточно упрощенное понимание всего многообразия проблем можно объяснить не только идейными, методологическими позициями исследователей, отсутствием подлинного интереса к привилегированному сословию, еще и «русифицированному» и «ассимилированному», но и ограниченной источниковой базой, ведь «Записка», даже если воспринимать ее как результат коллективного волеизъявления дворянства, не может полностью представлять значительно более широкий спектр проблем, «нужд», которые тогда высказывались. Весь же комплекс документов, проливающий свет на события лета 1801 года, историками не привлекался и не был введен в оборот. В январской книжке «Киевской старины» за 1884 год было опубликовано лишь «положение о нуждах» дворянства Стародубского уезда[644].

Этот документ, подготовленный для представления во время коронации Александра I, известен по публикациям второй половины XIX века в «Чтениях Общества истории древностей российских» и «Киевской старине» как «Записка 1801 года о нуждах малороссийского дворянства». Вместе с тем еще автор «Замечаний, до Малой России принадлежащих», который был хорошо знаком с тогдашней ситуацией, в том числе, вероятно, и с данным комплексом источников, отметил резкое различие взглядов «роменского помещика», выступавшего на уездных дворянских собраниях, и итоговой «Записки» губернского дворянства[645]. То же было подмечено в свое время и Д. П. Миллером[646], предположившим, что этим «роменским помещиком» был В. Г. Полетика. Эти наблюдения нашли подтверждение в результате работы над семейными бумагами Полетик[647], а также над источниковым комплексом «Сборник документов об избрании депутатов от дворянства для вручения поздравления императору при короновании его», датированным маем — августом 1801 года[648]. Анализ документов дела свидетельствует, что в это время дворянское сообщество губернии переживало определенный общественный подъем.

Перипетии с избранием депутатов от дворянства Малороссийской губернии, уполномоченных выразить благодарность новому императору за восстановление в полном объеме Жалованной грамоты 1785 года и подать «прошение» о «нуждах», уже представлялись научной общественности[649]. Поэтому в данном случае стоит остановиться лишь на проблемах, изложенных панством в уездных «наказах», которых оказалось всего пятнадцать. Это важно не только в контексте формирования новой сословной идентичности, но и для понимания широкого спектра социально-экономических проблем и социального взаимодействия в крае.

По сравнению с наказами 1767 года, в начале XIX века проблем меньше не стало. Понятно, что дворянские требования уже не касались вопросов автономии Малороссии, уравнивания украинских и российских табельных чинов, дворянских прав. Исчезли также призывы позволить беспошлинный импорт соли, особенно из Крыма, экспорт скота и продуктов, учредить шляхетский банк, обеспечить право на путешествия, образование и службу за границей, просьба отменить введенный П. А. Румянцевым денежный налог, так называемый рублевый оклад, и начатую им перепись населения — все эти вопросы или отпали в результате общественно-политических и геополитических преобразований, или были уже решены. Однако с изменениями статуса бывшей Гетманщины, социальными, административными реформами в крае, иногда вступавшими в противоречие между собой и с местными традициями, появились и совершенно новые проблемы или иное отношение к уже существующим, все еще актуальным в начале XIX века.

В наказах 1767 года шляхта, а также казачество практически единодушно высказались за ограничение постоя русских войск и квартирования офицеров[650]. А в 1801 году, в частности, золотоношское панство уже, напротив, обосновывало необходимость этого с экономической точки зрения:

Небезполезно бы было и даже нужно, чтобы в сию нацию, буди позволяют Политические и Государственные обстоятельства, введены были Кавалерийские полки для квартирования, чрез что внесена была бы денежная сумма в нацию за продукты оной. По малоимению которой нация нуждается в своих оборотах, а паче в уплачивании Государственных податей, и скол[ь]ко полезно для нации квартирование в оной Войск, особливо же конных, толико и выгодно для казны в разсуждения самаго изобил[ь]нейшаго края по дешевизне фуража и провианта при урожаях (л. 68 об.).

Наиболее важной, учитывая индекс упоминания в уездных «положениях» (в одиннадцати из пятнадцати рассмотренных), была просьба сохранить традиционные права винокурения и продажи спиртных напитков. Поскольку об уровне обоснования проблемы можно судить по опубликованной «Записке» от губернии, нет необходимости на этом останавливаться. Кроме того, этот вопрос в определенной степени получил освещение в научной литературе[651], где обращалось внимание на его важность для дворянского хозяйства. Отмечу лишь, что невозможность экспортировать зерно, сохранявшаяся в течение длительного времени, и в то же время необходимость повышать прибыльность хозяйств подталкивали помещиков к занятию винокурением, которое и стало для Левобережья специфическим способом накопления капиталов. Решение этой важной проблемы зависело от политики правительства по данному вопросу и в начале XIX века было актуализировано введением «питейных откупов», от чего особенно страдало дворянство приграничных с российскими губерний.

Достаточно активно высказались уездные собрания по правовым и административным вопросам, которые почти полностью нашли отражение в коллективной «Записке». Дворянство просило утверждения Литовского статута, введения в крае управления согласно «Учреждениям в губерниях» 1775 года и Жалованной грамоте дворянству, восстановления законов «во всем их действии, силе и точности» (л. 127), судов на основе Литовского статута, прежде всего гродских. Ряд запросов касался проблем избрания и переизбрания на выборные дворянские должности, в частности судей, возможности выходить в отставку по уважительным причинам тем, кто занимает должности уездных маршалков, подкомориев, хорунжих (должности двух последних, кстати, кое-кто считал совершенно ненужными), зачета времени пребывания в должностях судебных канцеляристов в срок службы с повышением чинов.

На так называемые образовательные дела, которые для историков всегда были лакмусовой бумажкой культурности дворянства и его ответственности за общественные интересы, обратили внимание только роменцы, вдохновленные речью В. Г. Полетики[652], и золотоношское панство. Первые хотели видеть в крае «университет и военную школу для воспитания и обучения юношества, а также училища для воспитания женскаго пола яко Матерей», вторые — «для всей нации в Городе Лубнах учредить училище» (л. 68 об., 127 об.). В «Записке» от губернии настаивали только на основании университета в Чернигове согласно указу Екатерины II от 23 апреля 1786 года. Поскольку образовательные дела имеют такое важное значение для качественной оценки элиты края, «превращавшейся в дворянство», необходимо сделать некоторые замечания.

При характеристике культурно-образовательной ситуации в Левобережной Украине XVIII века общим местом стала констатация достаточно сильного стремления регионального сообщества к знаниям, образованию[653], что проявлялось, по мнению исследователей, в многочисленных обращениях к правительству с просьбами об открытии различных учебных заведений, в том числе университетов, в составлении образовательных проектов, в поездках на учебу в Петербург, Москву, в зарубежные университеты и академии. Вместе с тем украинские историки обычно с грустью обращают внимание на «предательскую» позицию местной элиты по отношению к «родной школе», ориентацию на образцы, предложенные российским правительством в конце XVIII века, что и привело к упадку традиционных школ, к невозможности образования для широких масс и снижению общего образовательного уровня общества. Таким образом, в результате тиражирования этих историографических стереотипов без внимания оказываются содержание и сущность культурно-духовных сдвигов, изменение образовательных ориентиров, факторы, влиявшие на этот процесс.

Общепризнано, что значительную роль в формировании духовно-культурной среды Левобережной Украины в XVIII веке играла Киево-Могилянская академия (далее — КМА), с которой, независимо от многочисленных индивидуальных вариантов, был прочно связан интеллектуальный и образовательный стандарт малороссийской элиты. Как ведущее образовательное учреждение, КМА не могла не отражать «дух эпохи» и одновременно активно участвовала в его формировании, сама будучи объектом конфликтов и борьбы за характер, ориентиры, стандарты, перспективы развития образовательного дела, культурной и художественной «моды» региона.

Позднее, с утверждением просветительского рационализма на разных ступенях общественной и духовной жизни, потребность в «модернизации» культурно-образовательной сферы встала во весь рост. В таких условиях, несмотря на все попытки реформировать образование, КМА оказалась неспособной адаптироваться к современным общественным и культурным запросам, конкурировать с системой новой правильной организации образования в Российской империи, оказалась в арьергарде духовных процессов. Комплекс причин упадка КМА вовсе не исчерпывается констатацией «русификаторской политики царизма», нежеланием правительства поддерживать образовательные проекты в украинских землях. Еще Н. Бакай, подчеркивая приверженность малороссов к обучению, считал, что Екатерина II не из боязни не дала разрешение на открытие университета. «Военные предприятия» эпохи и другие дела заставили отложить решение образовательных проблем края в долгий ящик[654]. К тому же историк показал, насколько обременительными для «дворянского» хозяйства были повинности во время войн второй половины XVIII века, что заставляло внимательно рассчитывать средства на образовательные нужды.

Как отмечала Н. А. Шип, важной причиной неспешной политики власти в деле массового открытия средних и высших учебных заведений в регионах империи во второй половине XVIII — начале XIX века была нехватка кадров преподавателей и учеников для них. Здесь необходимо было постепенно разрывать замкнутый круг: «В России не существовало средних светских учебных заведений, а следовательно, не было подготовленных студентов для высшей школы. В то же время отсутствие высших учебных заведений, где готовились бы преподаватели, в свою очередь задерживало развитие как высшей, так и средней школы»[655]. Именно поэтому проекты основания университетов в Петербурге, Пскове, Чернигове, Пензе, разработанные в 1787 году Комиссией для образования народных училищ, остались нереализованными.

Кроме того, представление, будто предложения реформировать КМА, в том числе преобразовать в университет, исходившие от «прогрессивной общественности Киева и Украины», натыкались на сопротивление только со стороны «внешних» факторов, кажется явным преувеличением. Вопрос трансформации образовательной сферы занял важное место, стал серьезной внутренней проблемой собственно малороссийского образованного общества и находил в его рядах как горячих сторонников, так и решительных оппонентов. Неудовлетворенность качеством и характером киевского образования заставляла все больше ориентироваться на столичные или зарубежные учебные заведения. Вполне понятно, что с изменением культурных запросов в целом уходило время традиционной дьяковской и казацкой школы.

Не стоит забывать, что в России вопрос образовательных стандартов начал публично обсуждаться еще с середины XVIII века. В 1750‐е годы П. И. Шувалов, а в 1760‐е — И. И. Бецкий, исходя из государственных интересов, разрабатывали проекты качественного военного образования[656]. В 1773 году уже была напечатана «Духовная» В. Н. Татищева, где упоминался также его «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ», написанный с позиций дворянина, заинтересованного в получении сыновьями хорошего образования. Наряду с морально-политическими размышлениями здесь был представлен и широкий перечень дисциплин, необходимых для обучения сына[657]. По мнению исследователей, эти писания, хотя и предназначались Татищевым для собственного сына, в действительности были адресованы всему дворянству[658]. Сам факт публикации татищевских произведений, созданных еще в 1730–1740‐е годы, свидетельствует об актуальности такой «программы» во второй половине века.

Основательная гуманитарная, прежде всего языковая, подготовка киево-могилянцев давала им возможность сравнительно легко вписываться в интеллектуальную среду имперских столиц, занимать переводческие и преподавательские должности в различных учреждениях и учебных заведениях, а также не только воспринимать новые столичные ориентиры, но и непосредственно влиять на формирование и изменение образовательной ситуации в России. В частности, как уже отмечалось, направление образования и воспитания в элитарных дворянских учебных заведениях во второй половине XVIII века не в последнюю очередь определялось именно образованными малороссами — Г. А. Полетикой и А. С. Сулимой. Но, будучи неплохо знаком с уровнем и особенностями образовательного дела в Российской империи, сам Полетика обучение своих детей с отечественными школами не связывал. Из переписки Григория Андреевича с двоюродным братом, известным в то время дипломатом Г. И. Полетикой, видно, что вопрос о дальнейшем, после домашнего, образовании сыновей был очень важным и тщательно обдумывался. Григорий Иванович собирал для брата сведения о различных учебных заведениях Европы[659]. Очевидно, с подобными просьбами Григорий Андреевич обращался и к архиепископу могилевскому Георгию Конисскому, вместе с которым учился еще в Киево-Могилянской академии.

Интересно, что Г. А. Полетика, который сам после КМА прошел дальнейшую выучку в столице и имел довольно обширные связи в Петербурге и Москве, для обучения детей предпочел училище в Витебске и Виленский университет. Этому может быть несколько объяснений, например недовольство уровнем и системой обучения, с которыми Полетика-отец был хорошо знаком, дороговизна в столицах, желание учить детей не в каких-то конкретных центрах, а у определенных наставников и учителей. Так, в Витебск он отправлял сыновей, вероятно, специально к отцу Лашкевичу. Причем конфессиональная принадлежность учителя не имела значения — в дальнейшем, в Вильно, Василий Полетика брал частные уроки у учителя-«базилианина»[660].

Вопрос о создании в Гетманщине широкой сети школ, типографий, университета Григорий Полетика неоднократно ставил публично, а необходимость собственных учебных заведений связывал прежде всего с возможностью предоставить образование как можно большему количеству детей без затраты значительных средств, необходимых для обучения в Москве, Петербурге, за границей, что не каждому под силу. Поскольку и в начале XIX века эта проблема оставалась нерешенной, последователь отца во всем, Василий Полетика не только обращал внимание дворянства и администрации на необходимость ее решения, но и принимал активное участие в реализации различных образовательных проектов. В то же время, если Григорий Полетика потребность в собственных учебных заведениях объяснял сугубо прагматичными, материальными факторами, то Василий Григорьевич понимал не только образовательное, но и большое воспитательное значение именно «отечественной» школы: «…не посылайте более детей ваших учиться в те отдаленные места, где оне забывают не токмо отечество свое, но и вас самих и где по большей части портят нравы». Кстати, воспитание он считал одной из важнейших задач.

Подобным же образом вопрос ставился еще одним малороссом, проблема вписывания которого в столичную среду была не такой уж и простой. Григорий Винский, на склоне жизни критически вспоминая свой образовательный опыт, приобретенный в 1750–1760‐е годы в Малороссии (от домашнего образования, дьяковской школы, приватного пансиона, Черниговской коллегии до КМА), позднее много лет посвятив учительству, призывал не путать обучение и воспитание:

О, отцы, матери, и все вы, от коих зависят дети! Войдите в подробнейшее розыскание разности между воспитанием и научением; пекитеся ваших чад прежде воспитывать, потом научать. Знайте, что болтание чужоземными языками, балансированье, прыганье, бряцанье на фортепиано и на гитаре не есть воспитание, но одно научение. Ведайте, что наемные иноземцы, из какого бы они народа ни были, хотя бы нравственность их была бы без малейшего нарекания, не могут дать вашим детям воспитания, по тому одному, что они не знают ни законов наших, ни нравов, ни обычаев, ни преимуществ и прав, принадлежащих у нас каждому состоянию людей, по которым необходимо должно прилаживать нравственность. …Россиянина должен воспитывать непременно Россиянин; научение же можно попустить и иностранцу, только бы воспитание оному предшествовало и никогда из вида не потерялось.

Воспитание — это обязательно дело родителей[661]. Вероятно, такие взгляды разделяли и другие, поскольку в материалах фамильных архивов относительно первых десятилетий XIX века довольно часто упоминается роль родителей в «нравственном и религиозном воспитании»[662].

Именно с целью воспитания В. Г. Полетика привел своего сына в уездное дворянское собрание 2 августа 1801 года и в конце своей пламенной речи обратился к нему со словами: «Я привел тебя в сие благородное собрание сограждан наших единственно для того, чтоб ты здесь между нами научился любить отечество и в юном сердце положил первыя основания патриотических добродетелей»[663].

Состояние же школьных дел в Малороссии Василий Григорьевич характеризовал следующим образом:

Доселе нет еще у нас хорошо учрежденных училищ для воспитания и обучения юношества. Киевское только носит имя Академии, а в самом существе своем заключает в себя одну только богословскую школу, наполненную монахами. Их толкования и пустые споры в том, что ум человеческий постигнуть не может, томят только юные умы, которые б должно более просвещать нужнейшими и в общежитии полезнейшими учениями. Вместо математики, точностию и ясностию своей приучающей нас к основательным рассуждениям, говорят там о метафизических тонкостях — вместо Истории, которой примеры столь нужны для образования юношества, о богословских тонкостях.

И это притом что, как считал В. Г. Полетика, «намерение первого основателя сей школы, нашего умного Гетмана Петра Конашевича Сагайдачного, клонилось верно к тому, чтоб из оной выходили добрые и способные к отправлению разных должностей Граждане». А для этого необходимо в первую очередь основать университет и военную школу «на таком основании, на каком заведены сии училища у всех просвещенных народов».

Кроме того, необходимо позаботиться и об учебных заведениях для женщин, поскольку «у нас нет також никаких училищ для прекрасного пола <…> и воспитание Матерей, от которых мы столько в младенчестве своем зависим, позабыто. В Риме не было бы великих Гракхов без их разумной и хорошо воспитанной Матери». «…Виновницы бытия и часто щастия нашего в свете, — патетически добавлял Василий Григорьевич, — вы достойны наших попечений»[664].

Так же как когда-то его отец, В. Г. Полетика внимательно отнесся к образованию своих детей. Однако тот, кто так ратовал за обучение на родине, вынужден был сыновей и дочерей отправить за пределы Малороссии. Через двоюродных братьев, Петра и Михаила Полетик, он ходатайствовал о зачислении дочери, Дарьи, в Екатерининский институт[665]. Об этом же свидетельствует письмо Василия Григорьевича к императрице Марии Федоровне[666], которая лично покровительствовала девочке[667]. Заботой об образовании старшего сына, Василия, вызвано обращение к визитатору Харьковского учебного округа И. Ф. Тимковскому[668], который, кстати, отговорил отправлять парня в Харьковский университет. Возможно, поэтому В. Г. Полетика отдал предпочтение Московскому университету, который впоследствии с отличием окончили оба его сына[669]. Такой путь прошли и другие малороссийские юноши. В списках наиболее известных воспитанников Московского университета, его гимназий и университетского благородного пансиона до середины XIX века встречаем фамилии В. Г. Рубана, С. Е. Десницкого, И. Ф. Тимковского, Я. А. Галинковского, С. Е. Родзянко, А. Г. Родзянко, П. Г. Родзянко, А. П. Величко, М. И. Антоновского, Н. И. Гнедича, Н. А. Ригельмана, П. Г. Редкина, Г. В. Полетики, П. И. Полетики, И. П. Борозны, Н. М. Гамалеи, И. А. Искрицкого, М. В. Юзефовича, Г. Н. Есимонтовского, П. Ханенко, Кандыбы и др. Среди тех, кто получил медали и «одобрительные листы» начиная с 1791 года (всего 62 человека), названы Семен и Аркадий Родзянко, Яков Лизогуб, Владимир и Николай Антоновские, Александр Величко, Григорий Полетика, Алексей Войцехович[670].

Довольно высокий образовательный стандарт выставлялся в то время потомками казацкой старшины в своеобразных «программах», наставлениях детям, которые обучались в «вузах» за пределами родины[671]. Усвоен он был и в качестве ориентира для местного образования. В. В. Капнист, наверное, также руководствовался подобным стандартом, составляя в 1802 году по поручению малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина «начертание правил» дворянских училищ, которые предполагалось создать в Полтаве и Чернигове. Как видно из сметы, кроме Закона Божьего, здесь должны были преподаваться русский, немецкий, французский языки, арифметика, геометрия, физика, химия, ботаника, история, география, право, артиллерия, фортификация, военная «экзерциция», основы экономики сельского хозяйства, а также инструментальная и вокальная музыка, танцы, рисование[672]. Как справедливо предполагал И. Ф. Павловский, этот замысел не был реализован из‐за нехватки средств у дворянства. Речь же составителя проекта на дворянском собрании 5 января 1805 года показала и разногласия относительно путей решения образовательных проблем полтавским панством, часть которого склонялась к предложению губернского маршалка опереться в этом деле на государственную помощь[673].

Более серьезные требования выдвигались в начале XIX века и к приватному образованию. В частности, в пансионе Елизаветы Руссет в Нежине за 800 рублей в год барышни могли освоить Закон Божий, русский, французский, немецкий языки по правилам грамматики, историю, географию, арифметику, «мифтологию», музыку, танцы, рисование, чистописание и рукоделие[674]. А некоторые иностранные педагоги, нанимаясь в семьи малороссийской знати, брали на себя «обязательство» учить «немецкому, французскому, итальянскому языкам, священной истории, всемирной истории, географии, математике и политике, философии с ея частями, натуральной истории и математическим частям»[675]. Нанимаясь в 1791 году к А. С. Сулиме домашним учителем его детей, студент Киевской академии Гавришев по соглашению брался за 200 рублей и «пару платья» в течение года изучать с ними латынь, французский язык, арифметику, историю и географию[676].

Хотя подобных объявлений-обязательств и другого рода свидетельств можно найти немало, не стоит, конечно, основываясь на таких образцах, прибегать к широким обобщениям. В источниках нередко встречаются и упоминания об отсутствии в то время тяги к учебе, о низком качестве домашнего образования даже в богатых дворянских семьях Малороссии, о неграмотности дворян[677], особенно женщин. В частности, Ф. М. Искрицкий в мемуарном произведении, написанном в 1844 году, отметил, имея в виду образование, что во второй половине XVIII века мало заботились о воспитании барышень. В качестве примера он упомянул жену своего дяди, которая, «будучи дочерью известных и богатых родителей (Миклашевских. — Т. Л.), не умела ни писать, ни читать; тогда полагали это для девиц излишним». В начале XIX века, как считал мемуарист, дело значительно продвинулось. Его двоюродных сестер уже учили музыке: «Ульяна Григорьевна играла на кларнете, Елена Григорьевна на скрипке, и все вообще на гуслях». В отношении же начал своего собственного образования Искрицкий записал: «Домашнее же ученье по невозможности и недостаткам было плохо, меня учили тому, чему теперь [учат] крестьян и церковных причетников, читать церковный букварь, а потом псалтырь»[678].

Случалось, что и в начале XIX века сыновьям не давали образования, «желая держать [их] при себе», как это сделал, например, уездный маршал П. И. Булюбаш. Дочь же он, наоборот, «воспитал по-европейски»[679].

Возвращаясь к образовательным инициативам малороссийского панства, нужно также отметить, что их безрезультатность в отношении учреждения университетов в Малороссии во второй половине XVIII века — странная на первый взгляд, с учетом мощного «малороссийского лобби» в высших властных структурах империи[680], — была связана, вероятно, именно с фактом глубокой погруженности местной элиты в общероссийские культурные, образовательные, научные процессы и структуры. А наличие влиятельных земляков в столицах создавало более надежные и значимые ориентиры и перспективы в плане образования и карьеры. Возможно, поэтому и не были реализованы инициированные А. Б. Куракиным образовательные проекты, в том числе и новгород-северского университета, составить план которого поручалось известному в то время в Малороссии педагогу И. И. Халанскому[681]. Отсутствие же собственного университета компенсировалось значительной ролью малороссийских деятелей в общероссийских делах и институциях. Поэтому, несмотря на ностальгию по «малой родине», все больше ощущаемую в начале XIX века в письмах малороссов, разбросанных по просторам России и Западной Европы[682], при составлении петиции Александру II ориентация на новые образовательные образцы (которым уже отвечали, в частности, Московский и Петербургский при Академии наук университеты) не имела альтернативы.

Среди актуальных не только для дворянства назывались на уездных собраниях 1801 года вопросы о свободном обмене и продаже земель, находившихся в собственности казачества. Это было высказано в наиболее основательных положениях — от четырех уездов: Хорольского, Золотоношского, Козелецкого и Новгород-Северского. Дело в том, что, пытаясь прекратить обезземеливание казачества и таким образом поддержать боеспособность казачьего войска, еще в XVIII веке российское правительство неоднократно издавало распоряжения, запрещавшие продажу казачьих владений. На практике же этого фактически не придерживались и казацкие грунты оставались в свободном обращении, что, очевидно, было выгодно всем участникам подобных операций, хотя историки обычно возлагают ответственность исключительно на старшину-шляхту[683]. Однако право на приобретенные у казаков земли всегда можно было оспорить и обжаловать[684]. Как считал В. В. Дубровский, проблема обострилась после сенатского указа 1786 года, которым правительство, несмотря на право юридической давности, начало рассматривать все казацкие земли в качестве казенных. Поэтому ни купчие, ни другие частноправовые акты, заключенные между помещиками и казаками, не признавались. В результате началась своеобразная редукция казацких земель от помещиков под предлогом возвращения государству, что грозило хозяйственному укреплению дворянства[685]. Поэтому на рубеже XVIII–XIX веков сложилась ситуация, когда: с одной стороны, казаки могли покупать землю у дворян, а наоборот — нет; с другой стороны, массово начали подаваться иски в суд на владельцев бывших казачьих участков.

В ходе обсуждения панство, соглашаясь, что «имения козачьи не различались с дворянским»[686], т. е. «малороссийские казаки были всегда властны располагать своей собственностию <…> и не меньшее имели к тому право, как и самие дворяне», просило, дабы то, чтобы «продавать им (казакам. — Т. Л.) свои земли и угодья и покупать или выменивать оные у дворян, не было заграждено никаким законом»[687]. Насколько важным было это положение, свидетельствует, например, программа козелецкого дворянства, которая содержала только одну эту просьбу[688]. Кроме того, желательно было утвердить за владельцами имения, когда-то купленные у казаков, чтобы таким образом прекратить судебные процессы, ведущие «к одной… волоките и убыткам»[689]. Чуть позже эта проблема была решена благодаря ходатайству малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина, чьи предложения были положены в основу сенатского указа от 28 июня 1803 года, признававшего право казаков на владение, приобретение и отчуждение земли[690].

На рубеже XVIII–XIX веков малороссийская элита, на мой взгляд, все еще осознавала необходимость отстаивать интересы не только собственного сословия, но и края в целом, что, как и во времена Г. А. Полетики, виделось в сохранении прав каждой социальной группы. Левобережное панство продемонстрировало это, готовя в 1801 году обращение к Александру I. В частности, хорольское дворянство озаботилось, чтобы казаки и разночинцы, прошедшие нобилитацию, были исключены из оклада и в дальнейшем несли только те повинности, которые свойственны дворянину[691]. Вероятно, такую позицию можно трактовать как желание увеличить число членов корпорации, среди которых будут распределяться дворянские обязанности. Однако это будет, пожалуй, не совсем точно, поскольку часто такие казаки и разночинцы были записаны за дворянами и, стало быть, последние теряли подданных. Скорее, это предложение следует расценивать как стремление заявить о правах тех соотечественников, которые не могли в данном случае участвовать в составлении петиции императору, как стремление таким образом установить справедливость и законность.

Несмотря на все обвинения со стороны историков в отстаивании дворянством своих узкокорыстных интересов, в целом ряде «положений» поднимался вопрос об уменьшении налогового бремени не только для этого сословия. Роменцы таким проблемам посвятили два пункта, в одном из которых просили, чтобы «подати всякого рода и поборы умен[ь]шены были» для помещичьих подданных. Это, понятно, было в интересах дворянства, которое в случае неуплаты налогов крестьянами несло за них ответственность. И все же речь шла не только о крепостных. Во втором пункте дворянство выразило желание, чтобы «малороссийский народ, по крайней мере на сей час, по причине местами неурожая и саранчи, истребившей на полях хлеб наш и умножившей теперь беды и недостатки народа, освобожден был от казенных податей»[692].

Так же и конотопское дворянство в одном из двух заявленных пунктов, учитывая убытки, нанесенные хозяйству саранчой, просило «о невзыскании с крестьян и другого звания людей здешнего повета и других, в коих подобной же убыток последовал, податей»[693].

На бедность крестьян, отсутствие у них возможности самостоятельно платить налоги, которые «по большей части помещики от себя… пополняют», обращали внимание монарха и в Хорольском уезде[694]. Насколько сложной была эта проблема, а также вопрос дворянских и крестьянских задолженностей перед государством, свидетельствуют неоднократные напоминания малороссийских генерал-губернаторов правительству с просьбами ослабить налоговое бремя и с предложениями, основательно изложенными, например, в «Записке о податях по Малороссийским губерниям» 1831 года Н. Г. Репнина[695]. В исторической литературе, к сожалению, подробных, беспристрастных разработок этой темы практически не существует, что значительно усложняет адекватное восприятие как помещичьих интересов, отношения помещиков к своим обязанностям, отношений между дворянством и другими группами общества, так и внутренних потребностей различных сословий.

К новым социально-экономическим проблемам начала XIX века можно отнести просьбу предоставить льготы в исполнении дворянством губернии рекрутской повинности, а равно и просьбу восстановить право помещиков так же пользоваться своими имениями, расположенными в городах, как и другими. И, хотя на оба этих вопроса обратило внимание дворянство лишь двух уездов (первый, рекрутский вопрос касался четырех уездов), им нашлось место в обобщающей «Записке» от губернии[696], что трудно объяснить, ведь перед помещиками стояли более острые проблемы, если судить по количеству упоминаний в уездных «программах». Так, дворянство пяти уездов хотело «сложения навсегда» налогов, которые платило в размере 85 тысяч рублей в год от губернии с 1797 года на содержание «присудственных мест и чинов» (т. е. на содержание судей), — поскольку в хозяйствах случались «разные издержки» и эти средства были бы значительным «в нуждах пособием»[697].

Вместе с тем поднималась, пока только в Полтавском уезде, еще одна проблема, которая впоследствии неоднократно будет ставиться на дворянских собраниях, а именно — запасных хлебных магазинов. Обеспечение населения продовольствием, особенно в неурожайные годы, всегда было предметом заботы правительства. Но со второй половины XVIII века часть своих обязанностей по отношению к крестьянам государство все активнее перекладывало на землевладельцев. По сенатскому указу 1761 года они должны были создавать запасы хлеба на год для своих убогих крестьян. Во времена Екатерины II устраивались хлебные магазины, которыми в помещичьих деревнях должны были заниматься сами помещики. В 1799 году было издано распоряжение завести такие магазины по всей империи, а надзор за ними возлагался на предводителей дворянства[698]. Вероятно, это не совсем устраивало помещиков, поскольку они просили «запасные хлебные магазины, в помещичьих селениях заведенные, оставить собственному разпоряжению о содержании оных и о прокормлении своих подданных каждого помещика, которой и о целости магазинов пещись должен»[699].

Учитывая специфику землепользования на Левобережье, которая заключалась в чересполосном расположении дворянских, казацких, крестьянских земель, что приводило к частым конфликтам и жалобам в суд, неудивительно, что в «положениях» встречаются предложения провести в Малороссии генеральное межевание по примеру других губерний и «сочинить» для этого особую межевую инструкцию[700]. Такая система землевладения была следствием длительной практики свободной мобилизации земель в крае и их распределения между членами семьи, что достаточно хорошо прослеживается по различным описаниям и фамильным документам. Например, описание сел Коровинцы и Аксютинцы, составленное где-то в первой половине XIX века, свидетельствует, каким образом и кому они переходили, как делились и между кем[701]. Распределение же внутри общины было следствием представлений о равенстве, которого можно было достичь только тогда, когда каждый получал одинаковую долю лучшей и худшей земли в разных полосах/полях (яровая, озимая, пар). В результате возникло сложное чересполосное плетение. Не случайно во многих селах проживало по нескольку землевладельцев разного социального статуса, что создавало немало проблем и линий напряжения.

Осознание необходимости заменить старый порядок появилось «вместе с новым понятием о лучших способах жизни и с ознакомлением с предметами роскоши», в связи с чем «от земли потребовалось более произведений»[702]. Итак, постановку левобережным дворянством проблемы межевания вполне можно рассматривать в контексте «потребительской революции» и модернизации. Этим вопросом с начала XIX века занимались и начальники Малороссии. Во времена А. Б. Куракина специальной комиссией, в которую входили местные землевладельцы, была составлена инструкция по разграничению, но дворянские собрания не поддержали этих начинаний[703], поскольку решить дело было непросто. Полюбовное его решение давалось немногим, несмотря на пропаганду такого опыта через периодику[704]. Поэтому надежды возлагались только на государство. Правда, начавшись в двух левобережных губерниях лишь в 1858 году, межевание в дореформенный период так и не было окончательно завершено[705].

Однако наиболее болезненные социально-экономические проблемы края перешли малороссийскому обществу XIX века по наследству из века предыдущего. Одним из важных не только для дворян был вопрос «искания казачества», который приобретал особую остроту именно на рубеже XVIII–XIX веков. Хотя на него обратили внимание только новгород-северские помещики, достаточно пространное обоснование, детализация проблемы свидетельствуют о ее большой значимости и актуальности. Не имея возможности в данном случае останавливаться на этом, замечу лишь, что в украинской историографии, несмотря на введение значительного количества фактографического материала, она получила довольно одностороннее освещение, поскольку историки, как правило, стояли на позициях крестьянской или казацкой «правды»[706].

Необходимость платить налоги, часто и за своих обнищавших или беглых крестьян, поддерживать их, особенно в неурожайные, голодные годы, выполнять рекрутскую повинность и т. д. заставляла дворян беспокоиться о сохранении количества подданных, поскольку потеря рабочих рук в условиях экстенсивной экономики приводила к обнищанию и самих помещиков, и их крестьян. Как писало глуховское дворянство в начале XIX века в своем «мнении», отвечая на поставленные генерал-губернатором вопросы, «известные от крестьян на помещиков заведенные и заводимые процессы (об „ищущих казачества“. — Т. Л.) стесняют обстоятельства их владельцов; а чрез то последние не могут обнадежит[ь]ся в верности своих доходов»[707] и, соответственно, должным образом выполнять возложенные на элиту новые обязанности, в том числе и фискального характера. Поэтому в вопросе «искания казачества» крестьянами помещики, несомненно, предпочитали придерживаться тех правительственных постановлений, в частности указов от 16 ноября 1781 года и 3 мая 1783 года, которые помогали им сохранить свой интерес.

Замечу, что еще в XVIII веке казачество, теряя по разным причинам свои земли, в том числе и из‐за нежелания нести изнурительную военную службу, часто добровольно переходило «за владельцов», получая «слободы» и возможность, благодаря праву свободного перехода, в случае неудовлетворения оставить своего помещика и перейти к другому. После же указов 1783 года о прикреплении и о ликвидации казацких полков определенная часть крестьян вспомнила о своем казацком прошлом и начала подавать иски на помещиков, которые, воспользовавшись возможностью, просили прекратить этот процесс. Тем более что в нем, с точки зрения помещиков, часто участвовали те, кто не имел на это права: «Многие крестьяне… присвоя себе исторонные названия измерших козаков и подводя себя к тому роду, заводят с владельцами иски, выбываясь с крестьянства, себя и владельца разоряют напрасно»[708].

Подобные аргументы приводились и в обнаруженном Н. В. Горбанем «Объяснении историческом об ищущих козачества под видом козачьей их предков службы и доказывающих вольность по свободному переходу с места на другое» 1803 года, приписываемом историком генеральному судье Р. И. Марковичу[709]. Решить дело, регулирование которого началось еще приказом Малороссийской коллегии от 16 апреля 1723 года о порядке рассмотрения «исков о казачестве», а впоследствии рядом правительственных постановлений, было непросто из‐за прозрачности границ между различными социальными группами Гетманщины, высокой социальной и географической мобильности населения и отсутствия старых реестров. Автор записки, обращаясь, вероятно, к А. Б. Куракину, также старался подчеркнуть необходимость упорядочения проблемы, предлагая установить десятилетний срок «искания». Длинные тяжбы по этому поводу не только вредили владельцам, но и негативно влияли на хозяйство самих «искателей», ведь в это время они лишались панского патроната, помощи «в домашних своих нуждах и недостатках», пользования помещичьей землей. При этом ожидаемый результат получал не каждый. А риск «впасть в нищету» был у многих. Конечно, автор «Объяснения» не упоминал о злоупотреблениях со стороны помещиков в отношении «искателей». А они могли приобретать крайние формы, как то: насильственное завладение результатами труда и имуществом, заключение, избиение плетьми или розгами, что подталкивало крестьян-казаков, с одной стороны, к побегам, а с другой — к неоднократным обращениям к губернаторам, генерал-губернаторам, как, например, в случае с жителями села Большая Дубрава Мглинского уезда Черниговской губернии, многолетнее дело которых о споре с помещиками Михаилом и Яковом Лишнями (Лишенями) в конце XVIII — начале XIX века переходило из инстанции в инстанцию, в конце концов оказавшись в Генеральном суде[710].

Несмотря на это, процесс «искания» не останавливался и в дальнейшем. Проблема не была окончательно разрешена, а потому всегда находились желающие изменить свой социальный статус. Запутанность ситуации подтверждается и большим количеством источников. Случалось, что «отыскивался» даже не казацкий, а шляхетский статус, как произошло с подданным помещика Глуховского уезда В. В. Кочубея, Каленником Белодедом, который, назвавшись в 1795 году шляхтичем Жиркевичем, обращался к генерал-губернатору, к императрице, подавался в бега, снова возвращался, подстрекал других, принося хлопоты хозяину, на годы втянутому в судебные разбирательства, в переписку с различными инстанциями, урядниками, сановными лицами[711]. В 1811 году Григорий Михалевский подал прошение на имя черниговского губернатора И. В. Френсдорфа, где, сопротивляясь стремлению полковника М. Г. Потресова записать его, Михалевского, «в крестьяне», пытался доказывать свое шляхетское происхождение[712].

Подобные дела не редкость. Ведь в то время, когда в Гетманщине и без бумаг признавался за кем-то определенный статус, обедневшие шляхтичи или старшины мало заботились о сохранении доказательств в его подтверждение. Не останавливаюсь здесь на проблеме нобилитации потомков сотенной старшины, поскольку это несколько иной и достаточно популярный в историографии сюжет. В данном случае речь идет о результатах ревизии 1782 года, на небрежное проведение которой жаловались современники и обращали внимание историки. Еще Д. П. Миллер на основе целого ряда примеров показал, как обедневшая шляхта оказалась записанной за прежними своими подданными[713]. До поры до времени далеко идущие последствия такой ситуации могли не осознаваться. Недаром в действительности, вопреки историографическому стереотипу, не все сразу бросились доказывать шляхетство. Поэтому комиссии по разбору дворянства в Малороссии частенько убеждали потенциальных шляхтичей в необходимости по правилам отстаивать привилегированный статус[714].

Случалось, что казацкого статуса «искали» и женщины. Причем, как видно из переписки 1841 года М. И. Гоголь-Яновской со становым приставом Миргородского уезда Полтавской губернии Ф. А. Козиненко, для ее крестьянки, Екатерины Безпальковой, это был способ уклониться от ответственности за растрату от продажи водки во время работы в трактире, где сбывалось спиртное с панской винокурни. Как считала помещица, крестьянка на «козачье звание» не имела «ясных оснований», поскольку до этого была трижды замужем за крепостными бабки Н. В. Гоголя, свекрови Марии Ивановны, [715].

Иногда в «поисках» доходило до большой интриги, как, например, вокруг одного из крепостных помещика Черниговской губернии А. Марковича. Здесь «искатель» был очень изобретателен. К этому его, вероятно, вынудили чрезвычайные обстоятельства. Не рассчитывая на законное решение проблемы, Подуражный, или Степан Гриднев-Богданов, в течение многих лет «отыскивавший казачество», прибегнул к экстраординарному обращению к самому царю. Это дело еще раз демонстрирует, какое расстояние было между указом и действительностью. При желании, несмотря на предписания, крестьяне жаловались и непосредственно монархам. Более того, последние реагировали[716].

Как видно из дела, помещиком Марковичем (непонятно, о ком из Марковичей идет речь) Подуражный был передан в суд «за воровство и побеги» и «содержан был в остроге»[717], вопреки закону, согласно которому, пока длился процесс «искания», по решению уездных судов претендент на казацкий статус освобождался от зависимости даже тогда, когда заявлялся протест со стороны помещика-душевладельца[718]. Но целый ряд нюансов — отсутствие необходимых документов о принадлежности к реестровому казачеству, сомнения в достоверности показаний двенадцати дворян или казаков, купцов и мещан, влияние на судейских чиновников со стороны помещиков — часто не способствовали немедленному разрешению дела, что и приводило к многолетней волоките, при которой случались разные неприятности. В данном случае, находясь в остроге и потеряв надежду на законное решение дела, в ноябре 1824 года этот казак-крестьянин принял нестандартное решение и написал письмо императору, предлагая раскрыть важный секрет. Для этого его привезли в Петербург, и оказалось, что секрет заключался в приписке вотчинным головой одного солдатского сына к своей вотчине. Подуражный был отправлен к черниговскому губернатору, но в 1825 году — вероятно, потому, что проблема так и не была решена, — счел нужным еще раз напомнить о себе новым письмом к Александру I, из‐за чего вновь оказался в столице, в Шлиссельбургской крепости, где на допросе рассказал об увиденном и услышанном во время своего первого путешествия из столицы, что подавалось как заговор против государя.

Трудно сказать, каким было продолжение, проводились ли очные ставки, допрашивались ли другие фигуранты. Архивное дело ответов на такие вопросы не содержит. Но в данном случае это несущественно. Не очень важно и насколько рассказ Подуражного был правдивым в обычном понимании. Главное, что в каждом случае «искания казачества» проявлялись довольно сложные, запутанные взаимоотношения, в которых и владельцы, и «искатели» имели свою «правду». Однако вряд ли проблема заключалась только в социальном эгоизме одной или другой стороны. Перестройка всей системы традиционных отношений, видимо, не могла обойтись без драматических столкновений интересов.

Из тех вопросов, которые не нашли отражения в общей «Записке» 1801 года, тесно связанных с «исканием казачества», следует отметить настоятельную просьбу (от шести уездов) вернуть беглых крестьян, поселившихся, в частности, в Новороссийской губернии, на Слобожанщине, на Дону, запретить принимать беглецов и принять меры для того, чтобы «впредь побеги их наилучшим образом пресечены были»[719]. Очевидно, между указом 3 мая 1783 года и реальной действительностью была определенная дистанция[720]. Более того, В. В. Дубровский, один из немногих украинских историков, кто обратил специальное внимание на особенности социальной ситуации на Левобережье периода наместничеств (1782–1798), считая его terra incognita отечественной истории, подчеркивал, что после переписи 1782 года проблема побегов только обострилась, а количество беглецов увеличилось. До этого с проблемой можно было «бороться домашними мерами — стеречь ненадежные души, ловить беглецов, вообще не доводить крестьян до необходимости бежать». Побеги, по определению историка, тогда были «пассивной потерей для помещиков». А после ревизии — стали «настоящим несчастьем, что грозило мелким владельцам полным разорением, поскольку они не только оставались без рабочих рук, но и вынуждены были платить еще за них аккуратно подушный налог и другие повинности»[721].

К тому же, вероятно, четкого осознания (во всяком случае, среди крестьян), к земле ли или к конкретному лицу произошло прикрепление, в начале XIX века еще не существовало, и решение крестьянами материальных проблем часто осуществлялось традиционным путем поиска такого нового места, где можно было бы получить какие-то льготы. Дворянство малороссийских губерний, как показал Дубровский, еще в начале 1790‐х годов пыталось объединиться ради отстаивания своих интересов перед центральным правительством, используя как повод возможность подать благодарность Екатерине II в связи с завершением Русско-турецкой войны 1787–1791 годов. В то время дворянство только осваивало новые формы корпоративной организации и не проявило достаточной консолидированности не только на уровне Малороссии, но и отдельно в пределах каждой губернии. Поэтому на инициативы губернских маршалков Киевского наместничества — С. Я. Тарновского и Черниговского — В. Я. Тарновского откликнулись не все уездные корпорации, не все представители дворянского сообщества. Вместе с тем именно уездные корпорации обращались, например, к С. Я. Тарновскому с «препоручением» ходатайствовать об «общественной нужде нашей». Среди главных вопросов дворянство называло бегство крестьян и невозможность их возврата, проблему покупки казацких земель помещиками и «искания казачества». Оживленная переписка 1791–1793 годов между уездными и губернскими маршалками, письма черниговского губернатора А. С. Милорадовича, малороссийского генерал-губернатора М. Н. Кречетникова, составление коллективных петиций, наконец, «командировки» С. Я. Тарновского в Петербург — так дворянство пыталось решить жизненно важное дело.

Но экономические интересы малороссийского дворянства вступали в противоречие с интересами дворянства районов новой колонизации, которое действовало довольно энергично. В частности, в это же время екатеринославское дворянство поручило своему предводителю и избранным депутатам также отправиться в столицу для поздравления императрицы и «в числе прочих нужд просить и о утверждении за ними всех людей, доселе ими принятых и тамо живущих». Как отметил по этому поводу В. В. Дубровский, «юридические права старых владельцев отступают перед новыми хозяевами с их суровыми условиями взаимной конкуренции на необъятных земельных просторах в деле захвата рабочей силы, с преобладанием права сильного и ловкого. Перед такими условиями у старых помещиков руки стали удивительно коротки»[722].

Исследуя процесс закрепощения крестьян Южной Украины, А. С. Коциевский вынужден был признать, что усилия властей прекратить бегство крестьян в Новороссию ни к чему не привели, «побеги продолжались, продолжало существовать „бродяжничество“ беспаспортных крестьян, которые кочевали от одного помещика к другому, нанимались на работу к иностранным колонистам, состоятельным государственным крестьянам, искали заработка в быстро растущих городах Южной Украины»[723].

Итак, для малороссийского дворянства актуальность этой проблемы, как видно, не угасла и в начале XIX века. Для помещиков она была связана, о чем уже говорилось, и с необходимостью платить за беглецов налоги, и с потерей рабочих рук. В связи с этим трудно не согласиться с Л. В. Миловым в том, что при исследовании общества с ярко выраженным экстенсивным земледелием, которое требует постоянного расширения пашни, где дефицит рабочих рук был постоянным в течение целых веков, ракурс оценок взаимоотношений помещиков и зависимых крестьян должен измениться. Ведь «в условиях, когда общество постоянно получало лишь минимум совокупного прибавочного продукта, оно объективно стремилось к максимальному использованию и земли, и рабочих рук. И суровые рычаги принуждения — для той эпохи объективная необходимость»[724].

Даже в середине XIX века Н. А. Маркевич писал о «людях захожих», которые «вольными переходами» из села в село значительно усложняли переписи населения. Еще незадолго до того были у него «старики, которые платили с дыму по рублю, а иногда и не платили, потому что переходили из села, где были считаны, в село иное, к иному помещику; такие были везде». Это были исключительно малороссияне. А возможность существования такой категории историк Малороссии объяснял проблемой «осаживания» новых сел[725]. Федор Искрицкий среди двух зол, кроме народных суеверий, также называл побеги крестьян, «часто шатающихся от молодости до старости, из дома в дом, из хаты в хату, где день, где ночь, не платя податей и не неся никаких повинностей, и возвращающихся голышами умирать на свое пепелище; беззаконный прием и укрывательство беглых мелкими помещиками, священниками, казаками и в особенности раскольниками в слободах — зло, сильно вкоренившееся»[726].

Итак, проблема крестьянских переходов и побегов еще долго сохраняла актуальность для левобережного дворянства. Поэтому я и в дальнейшем буду к ней обращаться, пытаясь кое-что добавить к анализу региональной специфики данного явления, насколько это возможно на настоящем этапе ее изучения[727].

В 1801 году на итоговом заседании уездных маршалов в Чернигове были составлены «пункты», представлявшие коллективное мнение губернского панства. Надо отметить, что на последних листах архивного дела содержится их черновой вариант, который несколько отличается от опубликованной «Записки о нуждах малороссийского дворянства». Он состоит из восьми пунктов (в опубликованном варианте — шесть), в которых без развернутой аргументации перечислены дворянские «нужды». Кроме тех, которые указаны и в опубликованном экземпляре, в черновике все же поставлены вопросы «О строгом подтверждении запрещения приема и укрывательства особенно в Новороссийской губернии, на Дону и Черноморском поселении беглых с Малороссии помещичьих крестьян» и о прекращении дворянами уплаты налога на содержание судей, поскольку денежные выплаты не соответствуют положениям Жалованной грамоты[728]. Очевидно, окончательный вариант, в конце концов и оказавшийся в распоряжении публикаторов, в дальнейшем отшлифовывался, добавлялось развернутое обоснование некоторых пунктов, выбирались лишь достойные внимания императора, те, которые принесут максимальную пользу всей губернской корпорации. (Замечу, что проблема побегов крестьян на юг не очень волновала помещиков северных регионов Малороссии.) Именно по ним и выносился историками приговор левобережному дворянству, да и украинскому в целом. Но все же с окончательным «вердиктом», пожалуй, стоит подождать.

Итак, крестьянская тема, хотя и не в концентрированном виде, так или иначе прозвучала и на уездных собраниях, и в итоговом обращении к Александру I. Ведущим же рефреном все еще оставалась проблема крестьянских побегов и переходов, и, напротив, пока не очень четко проявлялись темы, которые впоследствии приобретут значение главных, — забота о лучшей организации помещичьего хозяйства и обеспечении собственных крестьян. Кстати, при обсуждении дворянских «нужд» «подданные» фигурировали рядом с «крестьянами». Возможно, это было признаком восприятия крестьянского вопроса в общероссийском варианте, а возможно — проявлением стремления быть понятыми и услышанными верховной властью.

Ф. О. ТУМАНСКИЙ КАК РЕПРЕЗЕНТАНТ ИДЕЙНОЙ ИНКОРПОРАЦИИ МАЛОРОССИЙСКОГО ДВОРЯНСТВА В «КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС»

Если от коллективного уровня перейти к персональному, то, пожалуй, одним из первых малороссов, который наиболее широко и публично задекларировал свои социально-экономические взгляды, был Федор Осипович Туманский. В целом он не обойден вниманием в историографии, однако его также постигла судьба других «украинских патриотов» конца XVIII — начала XIX века. В литературе он фигурирует преимущественно как «изыскатель» отечественной старины, историк, археограф. Наиболее полный его портрет на сегодня представлен в работах О. И. Журбы[729]. И все же автор, на мой взгляд, фактически пошел традиционным для отечественных историков путем «осмысления роли и места Ф. О. Туманского в интеллектуальной истории и историографической ситуации (курсив мой. — Т. Л.) последней четверти XVIII в.», что, думаю, не дает возможности рассчитывать на полноту образа. Правда, несколько утешает осознание историографом неисчерпаемости темы и необходимости решения многих «чисто экстенсивных» задач, среди которых и последующий анализ не только исторических, но и экономических, философских, литературных произведений украинского интеллектуала рубежа XVIII–XIX веков, и «полная реконструкция репертуара его опубликованного и рукописного наследия»[730].

Представив расширенный, по сравнению с предложенным предшественниками, список работ, Журба, однако, не увеличил количество библиографических позиций Туманского за счет публикаций, которые были непосредственной реакцией на социально-экономическую и идейную ситуацию рубежа веков. Эти тексты вполне могут быть отнесены к потоку тогдашней, по выражению Н. М. Дружинина, «агрономической пропаганды», т. е. произведений русских агрономов С. Е. Десницкого, А. А. Самборского, А. Т. Болотова, М. Г. Ливанова, М. П. Бакунина, И. М. Комова, А. В. Рознотовского. Историк считал, что эта «энциклопедия рационального земледелия» была призвана научить дворянство тому, как с наименьшими затратами и максимально эффективно повысить доходность крепостных имений, что и дало определенные, вполне реальные результаты[731]. Итак, Туманский не просто «по случаю» обнародовал свои социально-экономические позиции, руководствуясь местными интересами, а первым из малороссов присоединился к общероссийской «агрономической пропаганде».

Почти все исследователи истории России XVIII века выделяли в качестве коренного противоречия российской экономики разрыв между развитием промышленности, ростом городов и отсталым сельским хозяйством, с его традиционной агротехникой, примитивными орудиями труда, низкоурожайными сортами зерновых, малопродуктивным скотом, отсутствием удобрений, травосеяния и т. п.[732] Но укрепление внутреннего рынка, в который, кстати, особенно после 1754 года, все больше включались и украинские регионы, порождало спрос на сельскохозяйственную продукцию, заставляло усиливать товарность земледелия и скотоводства. Выгодная мировая сельскохозяйственная конъюнктура, начало с 1765 года эпохи высоких хлебных цен, которые держались и еще росли в первые десятилетия XIX века, повышение спроса на зерно в 80–90‐е годы XVIII века, все большее втягивание России в европейскую хлебную торговлю, а также влияние и давление мировых хлебных цен на внутренний российский рынок, которое исследователи считают принципиально важным[733], — все это подталкивало к модернизации хозяйства. В условиях, когда основными поставщиками на внутренние и внешние рынки были помещичьи хозяйства[734], низкая урожайность на их полях становилась недопустимой. Итак, необходимость повышения производства в сельском хозяйстве сделалась одной из главных экономических проблем. Как отметил Ю. А. Тихонов, такая ситуация оказалась предметом заинтересованного обсуждения: «И в правительстве, и в дворянской среде стали задумываться о мерах, благодаря которым помещичьи экономии могли бы занять ведущие позиции в земледелии и животноводстве, увеличить товарную долю сельских продуктов и тем самым поднять доходность имений»[735].

В связи с этим необходимо отметить, что современные русисты, в отличие от либеральной публицистики второй половины XIX века и советской историографии, именно помещичьему хозяйству отводят роль экономического «агента», втягивавшего страну в мировую систему. Соответственно, крепостничество рассматривается не как всего лишь тормоз на пути к капитализму, а как ключевой элемент всего модернизационного петербургского «проекта», экономическая основа российского «западничества»[736]. Так называемое второе закрепощение воспринимается не просто как «феодальная реакция» или возврат в прошлое. Речь должна идти о совершенно новых формах аграрной организации и принуждения[737], которые не исчерпали себя полностью до 1861 года включительно и были ликвидированы сверху, а не в силу внутреннего разложения[738].

Вступив на престол, Екатерина II, по мнению автора одной из наиболее фундаментальных монографий о екатерининской эпохе, Исабель де Мадариаги, «четко понимала необходимость выработать для России экономическую политику» согласно собственным взглядам, которые в этом вопросе отличались «разумным эклектизмом»[739]. Находясь в том числе под влиянием физиократов[740], она верила в приоритет сельского хозяйства как главного источника существования человечества[741]. Лидерами в развитии этой отрасли выступали помещики или, во всяком случае, те из них, кто имел достаточно рабочей силы и доступ к капиталам. Они увеличивали площади, отведенные под выращивание продукции на продажу. Более того, как считал один из известных знатоков сельского хозяйства второй половины XVIII века, Н. Л. Рубинштейн, если в 1750‐е годы российские помещики заботились главным образом об усилении эксплуатации своих крепостных, то позже проявляли все больший интерес к совершенствованию методов обработки земли, новой техники, к высококачественному посевному материалу[742].

С конца XVIII века русский помещик начал постепенно превращаться в сельскохозяйственного предпринимателя и втягиваться в орбиту широкого агрономического движения[743], охватившего Западную Европу во второй половине XVIII века, во времена первого этапа Промышленной революции, в ходе так называемой первой волны Кондратьева, с ее инновациями в сфере продукции, технологических процессов, организации труда, сопровождавшимися радикальной перестройкой стандартов, моделей спроса и потребления[744]. Наглядным показателем сдвигов в этом направлении считается интерес дворянства к сельскохозяйственным знаниям, проявившийся в увеличении количества книжной продукции. Если в 30‐х и 50‐х годах XVIII века вышло только по одной книжке на эти темы, то в 70–90‐х — появилось 117 книг, шесть специализированных журналов, в которых было напечатано 450 статей самого разнообразного содержания[745].

Не случайно среди важных факторов поворота части помещиков к аграрно-промышленным новациям исследователи называют также социокультурные аспекты, связанные с постоянным и ощутимым влиянием западноевропейской традиции как на индивидуальное, так и на массовое сознание россиян в течение всего XVIII века. Внимательно проанализировав факты заимствования зарубежного опыта российскими хозяевами, С. А. Козлов отметил:

Несмотря на то что «удельный вес» рациональных элементов в привносимом из‐за границы идейном багаже и предметах материальной культуры все еще оставался в этот период минимальным, само расширение кругозора отечественных помещиков, промышленников, представителей купеческой и научной среды имело очень важное значение: способность критически оценить собственную хозяйственную, социальную и культурную жизнь стала одним из самых ценных приобретений российского общества в результате близкого знакомства с Западной Европой[746].

Недовольство положением дел в собственных имениях, а также знакомство с экономическими идеями и практическим опытом рационального и высокодоходного ведения хозяйства Западной Европы подталкивали наиболее передовых и деятельных помещиков к рационализации, применению научного подхода. Считается, что, откликаясь на предложения дворянства о необходимости организовать теоретическую помощь в этом направлении, Екатерина II своим указом открыла в сентябре 1763 года «класс агрикультуры» при Академии наук[747], а рескриптом от 31 октября 1765 года, соглашаясь с общественной инициативой и руководствуясь информацией российских дипломатов и путешественников о положительной деятельности подобных обществ в Западной Европе, основала «Вольное экономическое общество к приращению в России земледелия и домостроительства»[748].

Создание ВЭО в России и периодическое издание его «Трудов» было, по мнению Н. М. Дружинина, таким же закономерным явлением, как аналогичные, но более ранние факты — создание сельскохозяйственных обществ в Дублине, Цюрихе, Лондоне, Ренни, Ганновере и т. д. Произведения Артура Юнга и экономические труды физиократов становились настольными книгами для части образованных русских помещиков. В то же время идеи агрономических усовершенствований возникали на русской почве независимо от теоретической литературы и настойчиво диктовались не только влиянием сельскохозяйственной практики, но и непосредственными впечатлениями от увиденного во время путешествий за границу.

ВЭО, которое В. Я. Гросул, учитывая стремление отцов-основателей к независимости от бюрократии, квалифицировал как «общественно-государственную организацию»[749], не только стало заметным событием для российской агрокультуры, но и способствовало развитию науки, экономической мысли и практики в области агрономии и агротехники, пропаганде собственного и международного опыта, оживлению интереса к общественному мнению в целом. Общество приглашало к работе всех желающих, просило граждан сообщать о своих опытах, обещая специальное поощрение. Уже среди первых пятнадцати членов ВЭО, кроме «образцовых хозяев», представителей высшей знати — Р. И. Воронцова, А. В. Олсуфьева, Г. Г. Орлова, И. Г. Чернышева, были ученые — профессор химии И. Г. Леман, профессор ботаники И. П. Фальк, главный садовый мастер Г. Я. Эклебен, член Медицинской академии главный аптекарь И. Г. Модель, доктор медицины Х. Пекен, президент Медицинской коллегии А. И. Черкасов и др.[750] Таким образом, сразу же были созданы условия для объединения научных сил, для обобщения всего предшествующего отечественного и европейского опыта ведения помещичьего хозяйства и тем самым — для создания «экономии ученой», которая получила развитие в «Трудах ВЭО»[751]. С изданиями Общества [752]сотрудничали известные ученые и практики той поры — А. Т. Болотов, П. И. Рычков, П. С. Паллас, И. М. Комов, И. И. Лепехин, А. В. Самборский, Д. М. Полторацкий и др.

Особенно большие заслуги в развитии сельскохозяйственной науки признаются за А. Т. Болотовым (1738–1833). В своих работах, которые, по мнению известного библиографа, С. А. Венгерова, вряд ли уместились бы в 350 томах[753], ученый-агроном опирался прежде всего на российский опыт ведения хозяйства, постоянно пропагандируя и передовые зарубежные достижения. Для этого он не только использовал издательские возможности ВЭО, но и основал собственные журналы — «Сельский житель» (1778–1779) и «Экономический магазин» (1780–1789). К его советам прислушивались, а рекомендованные им приемы пыталась применять в своих хозяйствах значительная часть помещиков[754].

В общение по хозяйственным вопросам через трибуны ВЭО и болотовских журналов постепенно включались и землевладельцы украинских регионов. В частности, в реестре членов ВЭО за 1765–1779 годы встречаются хорошо знакомые имена: К. Г. и А. К. Разумовские, Н. М. Мотонис, В. Г. Рубан, И. С. Лашкевич, Ф. Б. Пассек. В 1789 году среди членов Общества появился известный доктор медицины Н. М. Амбодик, в 1792–1793 годах — кроме Ф. О. Туманского М. И. Коваленский, Н. В. Капнист, доктор медицины Д. С. Самойлович. Из большого количества новых членов, пополнивших ряды ВЭО, в «Приложении» к «Трудам» за 1794 год значатся шесть екатеринославцев и Г. И. Коваленский[755]. Среди подписчиков «Экономического магазина» уже в 1780 году мы видим И. И. Миклашевского, А. Ф. Нестерова и бунчукового товарища Марковича из Ромен, бунчукового товарища В. М. Корсака из Стародуба, С. И. Тевяшова и Д. П. Синельникова из Острогожска, аптекаря П. К. Гильдебрандта из Лубен, переяславца Л. М. Лукашевича, В. Косякова и Величковского из Кременчуга. Выписывали журнал также архимандрит Киево-Печерской лавры Зосима, черниговский епископ Феофил, полтавский архимандрит Феоктист, архимандрит Спасо-Северского Новгородского монастыря в Новгород-Северске Евстафий, Изюмская провинциальная канцелярия, полковая Полтавская канцелярия, Слободско-Украинская губернская канцелярия, Комиссия Днепровской линии в Екатеринославе[756]. Все это свидетельствует о росте интереса к экономической литературе, однако проблемы хозяйства украинских земель находили отражение в публикациях лишь спорадически.

В дебютной части «Трудов ВЭО» статский советник Т. И. Клингштет опубликовал статью, где обосновывал необходимость хозяйственного обследования состояния земледелия и ведения хозяйства в масштабах целой империи[757]. Он разработал очень основательную специальную анкету из 65 вопросов, ставшую своеобразной программой такого проекта[758]. В дальнейшем «Труды» неоднократно печатали отклики на это предложение, которые поступали из разных регионов страны. Однако характерно, что среди материалов по украинским регионам на его страницах появились хозяйственные описания провинций только Слободско-Украинской губернии[759]. В конце столетия заметно рос интерес к экономическим проблемам новоприсоединенных причерноморских регионов[760]. К началу XIX века (а в 1798 году вышел последний в XVIII веке, 52‐й том «Трудов») Малороссия почти не привлекала внимание авторов этого уважаемого издания: специально данному региону была посвящена только одна статья[761], а также небольшой сюжет в общем очерке экономической географии Российской империи, принадлежавшем профессору химии Санкт-Петербургской академии наук И. Г. Георги[762].

В литературе лишь вскользь упоминалась причастность Ф. О. Туманского к различным важным институциям, в том числе и к Вольному экономическому обществу, членом которого он стал в тот год, когда начал издавать свой самый известный журнал — «Российский магазин». Однако именно в «Трудах» этого общества он обнародовал основные результаты своего хозяйственного опыта и систему социально-экономических убеждений.

Интерес Туманского к социально-экономической проблематике проявился уже в хорошо известной программе всестороннего описания Малороссии[763], представленной П. А. Румянцеву 6 декабря 1779 года, а также в издательских делах, что, вероятно, и способствовало созданию репутации знающего, заботливого хозяина, которая была необходима для членства в ВЭО.

Федора Осиповича можно отнести к крупным землевладельцам. По данным В. Л. Модзалевского, он владел более чем пятьюстами ревизскими душами в Петербургском, Тихвинском, Глуховском, Мглинском, Новгород-Северском, Стародубском, Лубенском и Черниговском уездах[764]. Его жена, Е. В. Комаровская, дочь бунчукового товарища, богатого помещика, владела в 1784 году двумя селами, тремя хуторами и 1343 душами обоего пола[765]. Так что определенный опыт хозяйствования Туманский мог приобрести еще до отъезда в Петербург. К сожалению, об этой его деятельности ничего не известно. Все же надо полагать, он был неплохим помещиком, поскольку иначе вряд ли смог бы реализовывать свои частные интеллектуальные проекты общероссийского значения. Для этого необходимы были не только желание и готовность, но и значительные материальные возможности. Ведь только на «петровские издания» была потрачена колоссальная по тем временам сумма в 10 тысяч рублей[766], что косвенно свидетельствует об успешности Федора Осиповича. Его проекты были не прожектерством, а результатом хорошего знакомства с экономикой — знакомства человека, который думает не только о настоящем, но и о завтрашнем дне, не только о частном интересе, но и об общественном благе[767], не только о своем крае, но и о мире от Дальнего Востока до Африки[768].

Исследователи практически единодушно признают в Туманском вдохновителя проекта А. Ф. Шафонского[769]. Конечно, никто не будет отрицать творческий подход автора «Черниговского наместничества топографического описания» к своему труду, но, думаю, не в последнюю очередь то значительное внимание, которое он направил на отдельные социальные категории и хозяйственные занятия, можно объяснить и влиянием «программы» Федора Осиповича. Причем Шафонский, описывая села, слободы, «деревни», «пригородки» и обращая преимущественное внимание на «знатнейшие из них», руководствовался в том числе и экономическими критериями[770]. Более того, Туманский, склоненный к широкому обследованию государства и обобщению информации, не ограничился только созданием «программы». Он в полной мере отдал дань «великой инвентаризации XVIII века»[771], обнародовав различные ее результаты. Под его «смотрением» и «иждивением» были изданы отдельными книгами описания, включавшие и хозяйственную составляющую, в частности «Описание Архипелага и Варварийского берега, изъявляющее положение островов, городов, крепостей, пристаней, подводных камней и мелей, число жителей, веру, обряды и нравы их с присовокуплением древней истории и с тремя чертежами» (1786) и «Достоверныя известия об Алжире, о нравах и обычаях тамошнего народа, о состоянии правительства и областных доходов, о положении Варварийских берегов, о произростаниях и протчем; с верным чертежом» М. Г. Коковцева (1787). Туманский также перевел с немецкого «Путешествие» П. С. Палласа по восточным регионам империи[772].

Описания статистического, этнографического, хозяйственного характера печатались Федором Осиповичем и в «Российском магазине» — журнале, традиционно рассматриваемом почти исключительно под углом зрения историко-археографических интересов его издателя. Показательно, что отечественные исследователи не обратили на эти тексты внимания, хотя некоторые из них даже имеют точное указание авторства. Они не внесены и в библиографии Туманского, как, кстати, и ряд других его работ. Это в первую очередь касается довольно пространного «Описания Санкт-Петербурга»[773] и «Описания Кронштадта»[774], в которых представлены, помимо прочего, обширные сведения о хозяйственных занятиях жителей данных городов. Также нашлось в журнале место и для «Краткого известия о пермских чердынских вогуличах» архимандрита Донского монастыря Платона[775], и для этнографическо-хозяйственного «Описания народов около Якутска, Охотска и в Камчатке»[776] — якутов, чукчей, коряков, юкагиров, камчадалов, тунгусов и других, — автор которого не указан.

Все это весьма показательно, поскольку, декларируя издательскую идеологию «Российского магазина», Туманский продемонстрировал значительную широту собственных интересов:

На вопрос: входят ли в план сего Магазина известия о новейших происшествиях, имею честь ответить, что всякое известие о происшествиях российских древних и нынешних, общих и частных по уездам и селениям будут помещаемы, равно как сведения о произведениях естественных, домостроительных, хозяйственных, лечебных успехах, средствах врачевания, о деяниях частных человек россиян добродетельных, в каком бы то ни было отношении, и проч. Одним словом, что токмо России принадлежит или принадлежало[777].

Просветительское направление журнала проявилось даже в подборе, с целью обнародования, документов по хозяйственной истории царского двора. Вероятно, готовясь к написанию биографии Петра I[778] и собирая для этого документы, Туманский не обходил вниманием экономические сведения, которые и оформлял в виде отдельных публикаций. На страницах журнала он напечатал «Выписку из разметной 1700 года книги о расходе на кушанья, питье и прочее, что до стола при царском дворе употребляемо было», «Ведомость о ежегодном отпуске от государева двора на монастыри 1699 года»[779], а также «Известие о цене некоторых товаров, как оные в Москве 1704 года продаваемы были». В последнем он привел цены в основном на предметы роскоши, вино, золотую проволоку, французские карты, мускатный орех, изюм, индиго, перец, медь, олово, «лучшую и среднюю бумагу» и т. п., сделав замечание в надежде на продолжение: «Сие на первый случай, я постараюсь со временем о всем сем и подобном, до торговли относящемся, подробнейшее доставить сведение»[780]. Во вступительных словах и комментариях к этим работам Федор Осипович не только объяснил необходимость обнародования таких материалов, но и, не сдержавшись, фактически сделал заявление против расточительства, чрезмерного увлечения новомодными зарубежными изысками, в чем видел причину экономического кризиса: «Кто оспорит, что сведение о древнем соотчичей наших хозяйстве и умеренности их не токмо полезно для Гистории, но и нравоучительно для современников наших, чем далее, тем глубже в ядовитой тине роскоши утопающих ко вреду общаго домостроительства и к гибели частного здравия. Пример начальства — пример подведомым, и, следовательно, начав от онаго можно заключить о последнем»[781].

Здесь нужно сказать, что уже с середины XVIII века, в том числе в результате «настойчивой вестернизации»[782], значительно менялся образ жизни, в первую очередь высших слоев общества, увеличились неразумные расходы и, соответственно, достаточно ясно выявилась потребность дворянства в деньгах[783]. Как писал в мемуарной книге М. А. Дмитриев, вспоминая жизнь своего деда в екатерининскую эпоху, в то время «помещики позволяли себе барство, какого после не было и в помине»[784]. Своеобразной реакцией на это стали публичные советы отказаться от чрезмерной роскоши, соблюдать бережливость и жить в соответствии с собственными возможностями. Позиции Туманского в этом вопросе были созвучны взглядам других российских интеллектуалов того времени. Еще В. Н. Татищев, размышляя о денежных доходах дворян, писал: «Конец желаниям нашим ненасытным в свете главной пункт — деньги: не тот богат, кто их имеет много и еще желает, и не тот убог, кто их имеет мало, мало же скорбит о том и не желает, а богат, славен и честен тот, кто может по пропорции своего состояния без долгу век жить и честь свою тем хранить и быть судьбой довольным, роскоши презирать, скупость в доме не пускать»[785]. Такой же мотив неоднократно звучал и у Туманского.

Как известно, переехав в 1785 году в Петербург[786], наш герой уже вскоре стал лидером просветительского кружка, чью деятельность по масштабности сопоставляют с влиянием на тогдашнюю образованную публику Д. Фонвизина, А. Радищева, И. Крылова, Н. Новикова[787]. Мощные литературные силы того времени — И. Дмитриев, Г. Державин, Е. Костров, Я. Княжнин, А. Грибовский, П. Богданович, В. Капнист, Н. Яновский — объединились вокруг основанного Туманским журнала «Зеркало света» (1786–1787), который одним из известных исследователей литературы того времени, Г. П. Макогоненко, был назван «боевым органом русского просвещения»[788]. Однако, оценивая по достоинству «широкие энциклопедические интересы малороссийского просветителя»[789] и гражданскую позицию этого журнала, историки обращали внимание исключительно на его литературный, политический, философский и библиографический отделы, забывая о рубрике «Хозяйство». А ведь наличие ее в журнале, ориентированном на морально-этическую проблематику, само по себе весьма симптоматично и вполне естественно, поскольку такая важная сфера, как хозяйство, не должна была оставаться в стороне от просветительских идейных влияний. К тому же в контексте учения физиократов экономика, и в первую очередь земледелие, приобретала всеобщее значение, а следовательно, и общественное звучание. Не случайно ВЭО сначала задумывалось как «Патриотическое общество для поощрения в России земледельчества и экономии»[790].

Вообще, журналы Туманского будто иллюстрируют наблюдения М. В. Довнар-Запольского над особенностями оживленной литературной жизни конца XVIII — начала XIX века:

Даже общие журналы, предназначенные для широкой публики, проникнуты запахом навоза, сахарного сиропа и пота овечьей шерсти; эти статьи мирно уживались с романическим направлением беллетристики и Шеллинговой философией. На балах, по словам современников, во время кадрили или в вихре вальса самыя нежныя женские уста лепетали наставления о приготовлении сала или солонины[791].

А литераторы в это время погружались в хозяйственные дела. Отвечая Туманскому на предложение поместить в «Зеркале света» «какое-нибудь из [своих] сочинений», В. В. Капнист писал:

Скажите, как вам на мысль взошло искать любимца муз посреди Обуховки (имение Капниста. — Т. Л.)? Плугаторы, жнецы, косари, молотники — вот музы наши. Я знаю, что кладется в копну по шестьдесят снопов, и вовсе позабыл, в какую сколько строфу повелено вмещать стихов[792].

В письме к Г. Р. Державину Василий Васильевич так представлял свою жизнь:

Вот мои упражнения душевные. Руками упражняюсь то в очищении и украшении сада моего, какого прекраснее и редкие цари имеют, в обозрении хозяйства, в построении нового домика, словом, во всех сельских приятных и, можно сказать, покойных трудах. …Прямо вам сказать, живем счастливо[793].