Линейцы

А вот каким именно способом логики или дедукции следовало разложить случайные линии или цвета, чтобы понять структуру времени и сам смысл их пребывания здесь – эта задачка была явно не для чистых студенческих умов, не тронутых излишними знаниями и не обезображенных пылкой страстью к академической науке. Нет, разумеется, все люди разные, и студенты тоже, но мне достались именно эти. Что делать?

Мир не выбирает себе героев, выбор делают они сами…

* * *

Когда добрались до секрета и спешились, дед Ерошка выдал каждому из парней по сухарю в руки, а потом отобрал верхнюю одежду для чистки, отправив «приводить себя в порядок». Это значит – равняйсь, смирно, кругом, шагом марш, в нижнем белье, босиком, парадным шагом, носок тяни – к речке и мыться!

– Танюшка, внученька, посмотри за хлопцами, что да как…

– Что именно у них посмотреть? – недоверчиво сощурилась красавица-казачка.

– Ох, девка, про то и думать не моги! Твоя службишка в кустах, на тенёчке прилечь с ружьишком, проследить хищника случайного, али джинна летучего, мало ли…

Вася и Заур уныло переглянулись: после всего, что они пережили в последние дни, купание в ледяной воде горной речки как-то не казалось заслуженной наградой. Куда как ближе к наказанию, но знать бы тогда за что? Тем не менее, взяв оружие, без которого на Кавказе и в наши дни никуда, парочка послушно получила на руки две чисто стиранные тряпки вместо полотенец, и отправилась за конвоирующей их неулыбчивой девушкой.

До ручейка, имеющего такое большое самомнение, что его называли речкой, хотя в определённых местах его могла на раз форсировать даже курица, Татьяна, внимательно оглядевшись, разрешительно кивнула. Типа, купайтесь, можно.

– Растелешайтесь, чё встали-то?

– И мы действительно рас… расте… рас-теле-шаться будем? – откровенно смакуя и едва ли не по буквам, протянул господин Кочесоков.

Подпоручик решительно кивнул, стягивая с плеч шёлковую нижнюю рубашку, но тонкие подштанники оставил из скромности. Владикавказец последовал его примеру, оставшись в простеньких штанишках, но папаху не снял. Папаху снимать нельзя – это он запомнил. Вода была настолько холодная, что, ступив одной ногой в ручеёк, Вася с визгом отпрыгнул обратно:

– А-а-й, мать твою! Холодрыга-то какая! И мы на серьёзных щах должны тут мыться?! Ни бани, ни сауны, ни ванны с горячей водой, ни шампуня, ни мыла, ни…

– Тс-с! Офицерик, ты не шуми так-то! – Из раздвинувшихся кустов ракиты показалась недовольная физиономия дедовой внучки. – Где тут в секрете баньку ставить? Вода есть, так-от в ей и плескайся. Глины со дна набрал, себя сухой травкой обтёр, да и смыл! Всех делов-то на три копейки, а тут шуму на царский пятак…

– Она над нами издевается, да? – задрав голову, спросил Василий безмолвствующие небеса.

Заур пожал плечами и, пользуясь случаем, влепил старшему товарищу здоровенную плюху грязи на спину. Взревевший неодупляющим Басковым на самых высоких нотах подпоручик ответил в той же манере, в результате чего примерно через минуту оба студента-историка были грязными, как чёрные гробокопатели дождливой ночью, и счастливыми, как две нехаляльных свиньи в одной луже.

…Ровно в то же самое время на противоположном берегу, где сосны спускались почти к самой воде, в густоте ветвей недвижимо сидел коричнево-серый сокол. Неземная видеоаппаратура успешно записывала действия двух объектов, введённых в память птицы.

* * *

Технический отдел специалистов с Нергала прятался по самым дальним отсекам корабля. И не то чтобы Чёрный Эну как-то особенно зверствовал, вовсе нет. Скорее он впал в некую прострацию, как только получил непроверенные сведения от младших стюардов о том, что двое туземцев вновь оказались замечены в относительной близости от Линии. Причём, согласно передаче «сокола» Ту-ра 87tnt, это были те самые туземцы, из-за которых был практически стёрт с лица земли целый аул – чтобы два тела затерялись среди множества других трупов…

Где прячут звезду? Конечно, во вселенской россыпи других звёзд. А пепел разбойничьего аула должен был навеки похоронить память о двух дерзких аборигенах. Верховного ни на йоту не волновали невинные жертвы, ибо те, кто не принадлежал к великому народу ануннаков, уже по факту не имели права на жизнь. Тогда почему это произошло?

Чёрный Эну впервые за многие и многие годы почувствовал некое нервное напряжение. Он пошевелил перепончатыми пальцами ног. Казалось, что в ванну, наполненную горячей жидкой глиной, случайно попал один или несколько мелких камушков. Это не могло испортить удовольствие, но почему-то всё равно задевало.

Словно не он – Верховный Отец, Управитель Миров, Покоритель Вселенной, Свет Карающей Мудрости – железной волей контролировал ситуацию, а некие, непонятные силы вдруг вмешались совершенно не в своё дело.

– Вы звали нас, верховный? – От стены отделились два силуэта офицеров личной охраны.

– Да, но ещё три минуты назад.

– Мы пришли и стояли в тени, не желая нарушать ход ваших мыслей.

– Что ж, мне угодно, чтобы все силы Нергала были приведены в полную боевую готовность. Я хочу знать, насколько укреплены наши рубежи, каково состояние корабля, как подготовлено вооружение и сколько ещё мы намерены торчать на Тиамат.

– Не вызовут ли эти действия паники среди экипажа? – осторожно спросил один из телохранителей.

Эну поманил его указательным пальцем, потом мгновенно перехватил за шею и сунул головой в тёплую жижу. Офицер бился недолго: несколько пузырей на поверхности синей глины, короткие судороги тела, десяток капель, упавших на металлический пол, и всё…

– Разрешите исполнять? – Второй показал себя умнее.

Верховный раздражённо кивнул. Водные процедуры были испорчены, как и настроение. За всё это должен был кто-то ответить…

* * *

– Танечка, душечка, идите к нам! Водица нонче, словно парное молоко-о!

В ответ из тех же кустов высунулась тонкая девичья рука, пальчики сложили изящный кукиш, махом отметая все последующие предложения подобного толка.

Что ж, грязь отлично чистит кожу, а ледяная вода бодрит горячую кровь молодости. Примерно минут через пятнадцать-двадцать оба вымытых парня в мокрых подштанниках вышли на берег, усевшись на прогретые солнцем белые валуны. Настроение было самое то для задушевнейшей беседы.

– Что вы думаете по предложению нашего рогатого приятеля?

– Ахметки, что ли? Мутный тип.

– Как и вся нечисть. Но есть шанс, что он вернёт нас домой.

– Ну, точно мы знать не можем. Ты ведь сам говорил, что все договоры с этой мифической братией заканчиваются плохо.

– В плане золота да. Обычно джинны, черти, шайтаны и прочие охотно предлагают людям богатства, которые потом превращаются в пыль или осенние листья. Однако…

– Продолжай, коллега…

– Если мы просим что-то нематериальное, то у того же Ахметки будет меньше шансов увильнуть от своего обещания. Мы в любом случае должны как-то вернуться. Почему бы не с помощью нечистой силы? Естественно, составив договор, оговорив все моменты, урегулировав все детали, и так далее.

– Огнище! А если он его нарушит, мы покатимся по звезде или жаловаться пойдём? Есть тут какой-нибудь высший суд, куда можно обратиться, если тебя обманул горный шайтан?

– Э-э…

– Вот и я о том же.

– Э-э-э…

– Заур, ты куда уставился-то? Я тут!

– Э-э-э-э…

Повернув голову и проследив взгляд обалдевшего друга, Вася замер и почувствовал, как у него перехватывает дыхание. На противоположном берегу ручейка, шагах в пятидесяти-семидесяти от них шла девушка. Очень юная и красивая! Вот прямо-таки словно сошедшая со страниц шаловливых стихов «Гаврилиады», между прочим, приписываемых самому Александру Сергеевичу Пушкину:

Шестнадцать лет, невинное смиренье,Бровь тёмная, двух девственных холмовПод полотном упругое движенье,Нога любви, жемчужный ряд зубов…

Правда, там речь идёт о еврейке, а тут в горах Кавказа по камушкам ступала босая стройная брюнетка с двумя длинными косами ниже пояса, в одной тонкой, почти облегающей ночной рубашке. Она шла, словно танцуя тверк, а бюст четвёртого, если не пятого размера поражал высотой и упругостью. Видимо, парни как-то очень уж шумно капали слюной, поскольку незнакомка резко обернулась, являя дивное личико, испуганно всплеснула руками и, неловко поскользнувшись, плюхнулась в ручей…

– Дама в беде!

– Я заканчивал курсы спасателей на водах!

– На Минводах ты их заканчивал?

– А у меня юмор тоньше!

– А я сильнее!

– И тупее!

– Рискнёшь повторить?

– О небо, пока мы спорим, она же утонет! – первым догадался прекратить бессмысленный и беспощадный диспут двух интеллигентов горячий первокурсник.

Они с подпоручиком пожали друг другу руки и, поднимая брызги, наперегонки бросились спасать несчастную.

Однако в ручейке особо не утонешь, и красавица сама преотличнейше справилась с нелёгкой задачей своего спасения. Девушка встала в полный рост, мокрая рубашка облепляла её тело, словно полупрозрачное матовое стекло. И уж да, поверьте, там было на что посмотреть и за что подержаться, во всех, самых двусмысленных смыслах…

Девушка оказалась довольно рослая, под метр восемьдесят, обладала прямой спиной, осанкой гимнастки, узкой талией – рюмочкой, двумя ладонями обхватишь, – стройными и сильными ногами настоящей балерины (а не Волочковой!), мягкой текучей линией живота, развёрнутыми, чуть покатыми плечами и великолепной грудью. Вот именно на последней, возможно, стоило бы задержать взгляд подольше, и парни так и сделали. Высокая, объёмная, притягательная, чарующая, и задорные соски на ней стоят, словно выточенные из розового мрамора!

– Эм… ух… В смысле я… Позвольте представиться…

– Салам… э-э… салам! Вах, какой красывий пэрсик… Тьфу, что я несу?! Э-э…

– Ах, я разбила свой кувшин, – мелодичным, словно флейта ветров голоском, печально протянула красавица, казалось, совершенно не обращая внимания на двух остолбеневших парней. – Как мне быть, кто же мне поможет?

– Мы! – наконец овладел голосом Барлога и покосился на Заура.

– На иносказательном языке народов Кавказа, – тихо прошептал тот, – это значит, что она уже не девственни… Короче, имеет опыт!

– Огнище-е…

– Два храбрых джигита не проводят меня до моей одинокой сакли, где я смогу высушить свою единственную рубашку у огня? Я так замёрзла…

Вот вроде бы любому сразу ясно, что такие сладкие предложения от прекрасных и сексуальных до икоты незнакомок ничем хорошим не заканчиваются? Кто слишком наивен, какому романтичному пятикласснику это непонятно? Думаю, понятно всем! Однако в нашем случае два взрослых, неглупых, воспитанных студиозуса из двадцать первого века напрочь отключили головы, принимая судьбоносное решение уже совершенно другим местом, противоположным тому, на которое они успешно нашли себе приключения.

Одинокая сакля, аккуратненькая и чистенькая с виду, оказалась совсем рядом, буквально в полусотне шагов вглубь леса, у склона горы. Правда, взмокли ребята так, словно прошли с десяток километров. Но пока два дивных задних полушария под облегающей тканью, по которым затейливо пришлёпывала мокрая коса, покачиваясь, манили вперед, никто из наших друзей малейшего признака усталости не показывал. Язык на плечо – и вперёд!

Распахнув лёгкую деревянную дверь на кожаных петлях, девушка пригласила гостей войти. Внутри горел невысокий огонь в очаге, над ним висел изрядный медный котёл с аппетитно булькающим варевом, на полу лежали толстые персидские ковры, стены были украшены коллекцией кухонной утвари – ножи, блюда, кумганы, ковши, половники, а в углу стоял большой кованый сундук, накрытый волчьей шкурой. То есть не сказать, чтоб на первый взгляд все было подозрительно…

– Отвернитесь, дорогие гости. Позвольте мне снять рубашку.

Ребята настолько потеряли головы, что их пришлось просить дважды.

– Вы храбрые и благородные джигиты, – раздался томный голос за их спинами. – Не распускали руки, не пытались обидеть одинокую девушку! Вы заслуживаете награды.

Красавица, завёрнутая в волчью шкуру от подмышек до колен, открыла сундук и достала оттуда две шикарные черкески, синюю и красную. Плотная ткань, отличный крой, серебряные газыри и такие же новенькие наборные пояса черкесской работы. Вася и Заур вдруг впервые вспомнили, что сами-то стоят в одних подштанниках.

– Возьмите, прошу вас!

Обе черкески были словно специально сшиты для каждого. Подпоручику досталась красная, а его кунаку синяя. Девушка счастливо рассмеялась, демонстрируя ровные белые зубки:

– Наверное, вы голодны? Еда скоро будет. А пока чем я ещё могу одарить моих гостей? Быть может, станцевать или спеть вам?

На этот раз, вопреки устоявшимся правилам игры, первым попробовал включить мозг именно Барлога. Пусть шёпотом, но всё же:

– Слушай, а не слишком ли всё это распрекрасно складывается?

– Вася, на вас не угодишь!

– Нет, ну скажи, на Кавказе точно существуют традиции именно такого гостеприимства?

Господин Кочесоков мысленно сформулировал крайне язвительный ответ, покатал его на языке и вдруг передумал. Как-то действительно всё было чересчур шоколадно – с мёдом, джемом, сгущённым молоком и плюс ещё сахарной пудрой сверху…

– Вы молчите? Что ж, мой дом слышал много криков, но я умею доставить радость и молчаливым джигитам…

Она сделала шаг вперёд и вдруг резко поцеловала владикавказца прямо в губы. Тот и дёрнуться не успел.

– Гражданочка, а как вас по имени-отчеству, позвольте полюбопытствовать? – с тревогой и завистью одновременно спросил подпоручик.

– Зачем тебе знать моё имя, о русский? Впрочем, ты можешь спросить своего друга. В горах нет человека, который не слышал бы о красавице Горбож!

– Это кто? – Вася обернулся к Зауру.

– Самая страшная чеченская ведьма, – облизывая губы, сиплым голосом ответил тот. – Заманивает людей, убивает и ест. Говорят, что руками она способна сломать хребет быку. Её не останавливает текущая вода или серебряная пуля. Бежим?

Ха! Да они не успели сделать и шага, как рукава подаренных черкесок неожиданно выросли, связавшись узлом у них за спиной. Прекрасные глаза хозяйки сакли вдруг стали жёлтыми, словно у волчицы, а в уголках пухлых чувственных губ сверкнули клыки.

– Куда же вы спешите, гости? Разве я не нравлюсь вам, разве не сладки мои поцелуи, разве я не красива, разве не восхитительно моё тело? Присмотритесь получше, пока я буду танцевать и петь для вас…

Волчья шкура дрогнула, грозя упасть вниз, руки девушки поднялись у неё над головой, и, плавно извиваясь в танце, она запела низким бархатным голосом. Текст старинной кавказской песни был примитивен, но по рифме и смыслу вполне мог дать фору современной попсе:

Не захотел ты меня выслушать,Поспешил повернуться спиной.Не захотел слёзы мои высушить,Не остался навеки со мной…От рыданий намок мой платок,В разлуке заперт сердца замок.Увёз ключ слишком гордый джигит,И сердце моё без него болит…Всё больше и больше ранима тобой,Извечною болью, печальной судьбой,Что забудет тебя душа, не верила,Долго ходила я, ища твой след.Любовью своей всю землю измерила,Но тебя здесь нет, нигде тебя нет!От рыданий намок мой платок,В разлуке заперт сердца замок.Увёз ключ слишком гордый джигит.И сердце моё без него болит…

На последних строках волчья шкура таки упала под ноги роковой красотке, а в её руках вдруг оказались два здоровенных мясницких ножа. Варево в котле забулькало ещё сильнее, и на поверхности похлёбки показалась отрезанная кисть человеческой руки…

– Нам кобзда… – зажмурившись, честно признали Вася и Заур.

Но в этот момент в двери постучали. Очень вежливо и деликатно, но копытом. Ведьма Горбож, гроза и ужас гор Кавказа, обернулась с такой скоростью, что чёрные косы её свистнули в воздухе со скоростью неумолимой чеченской шашки.

– Тот, кто помешал бабушке кушать, сам станет её добычей, – нежно протянула она, делая шаг вперёд, и… дверь взорвалась!

Сдвоенный удар ног двух могучих жеребцов, вороного и буланого, отправил красавицу пятками вверх прямиком в её же котёл. Брызги вперемешку со щепками взлетели до потолка, сопровождаемые отборнейшей вайнахской руганью.

В тот же миг дорогие черкески на студентах-историках обернулись дряхлыми сползающими лохмотьями, пышные ковры на полу – пожухлыми листьями, дорогой сундук – старой корзиной, а сама сакля – дырявым шалашом из камыша и веток. Прежним оставался лишь большой медный котёл, из которого вылезала на дымящуюся мокрую землю грязная голая старуха.

Ранее прекрасное лицо превратилось в уродливое собачье вымя, покрытое гнойными струпьями, жёлтые пеньки зубов торчали во все стороны, лысый череп едва прикрывали слипшиеся пряди седых лохм, скрюченные пальцы на руках и ногах были непомерно длинными, а из спины торчали короткие чёрные шипы. Зрелище то ещё – умирать будешь, не забудешь!