Красные боги

– Направо – солдатские казармы, склады, кухни. Налево – сараи для животных и конюшни. А вон тот соломенный шалаш, возвышающийся над воротами – сторожевая будка. Каждую ночь, с темноты до рассвета, в ней ставится караул. Когда приедет Редецкий, он введет вас в курс дела, но до его приезда я рекомендую послушаться моего совета: постарайтесь как можно реже выходить за пределы ограждения. Во всяком случае, при ваших прогулках не уходите далеко от поста, по крайней мере, первое время.

– Почему? – спросила Ванда.

– Потому что вы находитесь по соседству с непокоренной территорией, у самой границы владений племени мо́и, куда до сих пор не проникал ни один европеец.

– Боже мой, но значит Мишель…

Священник угадал ее беспокойство и не дал закончить вопроса.

– Нет, нет. Редецкий не подвергается опасности. Во-первых, он принял меры предосторожности и пустился в путь не один, а в сопровождении восьми солдат. А во-вторых, опасность представляет только гора Пу-Кас, Редецкий же отправился не в ту сторону.

Солнце зашло. Небо быстро темнело.

– Мне пора уезжать, – сказал отец Равен. – Через несколько дней я приеду к вам в надежде, что окажусь полезным. Если я понадоблюсь раньше, вы знаете, где находится миссия. Пришлите за мной. Или, милости прошу, приезжайте сами. На лошади, это приятная прогулка на три четверти часа. А у себя дома я в полном вашем распоряжении. До свидания.

– Благодарю вас, – ответил Пьер, – мы скоро приедем.

Священник спустился с веранды и быстро скрылся в темноте. Ванда крикнула ему вслед:

– Мы непременно приедем к вам, как только устроимся. До свидания.

Уже издали донесся его голос:

– До свидания.

Облокотившись на перила и стоя рядом, Пьер и Ванда еще несколько минут прислушивались к звуку удаляющихся шагов отца Равена. Когда все смолкло, они посмотрели друг на друга и ласково улыбнулись.

Глава 5

Отец Равен крупными шагами шел к часовне. Небольшое четырехугольное здание было выстроено на туземный лад, с узкими щелями, закрытыми циновками вместо окон и с гонгом вместо колокола. Простой черный крест на крыше указывал на назначение постройки.

Несколько энергичных ударов гонга – и резкие звуки звенящей бронзы пробудили дремавший от зноя двор. Куры шарахнулись прочь от часовни, а с веранды домика, где жил сам священник, раздался лай собаки.

– Тихо, Янг, – прикрикнул миссионер на пса.

Отец Равен уже повесил колотушку и смотрел на поспешно вылезающих из шалашей туземцев.

Вскоре вокруг него собралось около трех десятков человек, преимущественно женщин и детей. Подходя ближе, они низко и почтительно кланялись священнику, а потом усаживались на корточки в круг и, повернув к отцу Равену свои лица, приготовились внимательно слушать.

Отец Равен оглядывал свою паству, не произнося ни слова. Под его строгим взглядом собравшиеся, видимо, чувствовали себя немного неловко. Когда миссионер решил, что собрались все, он, указывая рукой на виднеющиеся вдали горы, спросил.

– Зачем вы ходили туда сегодня ночью?

Ответом было гробовое молчание. Кое-кто потупил глаза.

– Я вас спрашиваю, зачем вы туда ходили?

На этот раз его вопрос был обращен главным образом к женщинам, сидящим в первом ряду круга. Но женщины только крепче прижимали к себе своих детей и упорно молчали.

– Хорошо. Так вы не хотите мне отвечать…

Ему не дали закончить фразу. Кто-то заговорил:

– Мы прогуливались по лесу, отец. Ночь была такая душная.

Когда священник подошел поближе к говорящему, тот еще раз повторил свои слова, но менее уверенным тоном:

– Ночь была очень душная.

С другого конца ему на помощь поспешил другой туземец, хилый, малорослый, с лживыми глазами:

– Да, отец. Очень душная ночь. Мы не могли спать.

Отец Равен, выпрямившись во весь свой громадный рост, схватил руку говорящего и вытащил его из заднего ряда:

– Зачем ты лжешь?

– Я не лгу, отец, я… – смущенно начал бормотать тот.

– Молчи. Я тебе говорю, что ты лжешь. Вы все лжете.

Но, заметив протестующие жесты двух туземцев, добавил, обращаясь к ним:

– Да, по отношению к вам я несправедлив. Вы оба не были вчера с ними, и вас стоит похвалить. Только Нгур и Пат ведут себя хорошо, только они не лгут и не лицемерят. Но зато все остальные…

Он оттолкнул от себя туземца, которого держал за руку и, повернувшись к общей группе, сказал:

– Я сам могу рассказать вам о том, в чем вы не хотите сознаться. Вы опять ходили на собрание Бо Жао[6]. Вспомните, сколько раз я говорил вам, что христианин не должен верить в колдовство. Я уже больше года живу среди вас, а вы все еще продолжаете держаться за свои глупости, несмотря на мои старания. Есть от чего выйти из себя. Тут и святой потеряет терпение, а я ведь не святой.

Его прервал звонкий голос, раздавшийся со стороны плетеной изгороди:

– Мы, кажется, не вовремя, отец Равен. Мы пришли позвать вас на завтрак. Можно войти?

Миссионер, обернувшись, увидел Ванду и Пьера.

– Ну, конечно. Я очень рад. Действительно я, кажется, начал горячиться, но Бог простит мне гнев против беззаконников. Полюбуйтесь-ка на них!..

Он указал Ванде и Пьеру на смиренно сидящую паству.

– Полюбуйтесь на них. Они явились ко мне жалкими, измученными, больными. Я их принял, ежедневно поучал, направлял на путь истинной веры. Они сами просили меня об этом. Я их любил, любил, как своих детей. Я окрестил их. Вот, посмотрите на этого, его зовут Нион. Недели две тому назад, когда я его крестил, он на вопрос «веришь ли ты в Бога, отрекаешься ли от сатаны?» не ответил просто, как я учил: «Отрекаюсь». Нет, он дал не сухой, формальный ответ, он тронул и умилил меня своими словами: «Да, да, отрекаюсь, отрекаюсь от всего сердца и навсегда». Но это не помешало ему вчера ночью оказаться во главе процессии, отправившейся на собрание Бо Жао.

Отойдя от своих гостей, он опять бросился к группе «верующих». Схватив за плечи одну из женщин, не глядя на плачущего ребенка, вцепившегося в одежды матери, миссионер яростно вопил:

– Слышите вы, я следил за вами. И я сам расскажу вам обо всех ваших похождениях. Вы думали, что я сплю, и не стеснялись. Но на этот раз сам Бог помог мне услышать, как ты сказала: «На священном дереве знак; мы должны идти сегодня ночью». И вы пошли, Нион во главе, а ты позади всех. Я отправился по вашим следам. Через речку мне пришлось перебираться вплавь, так как вы угнали все лодки. Я еле нагнал вас на лужайке. Там был и ты, Нмур, и ты, Док, и… да все были. Все уставились на костер и на Иенг, которая кривлялась, прыгала перед огнем и била себя саблей по рукам, по груди.

Люрсак остановил его вопросом:

– Иенг, это та самая сказочная колдунья, о которой вы нам рассказывали?

– Подождите, не мешайте, дайте мне покончить с этим. – И, обернувшись к пастве, миссионер продолжал: – Когда вы увидели какую-то тень, скользнувшую среди деревьев – это был я – вы все разбежались, а ваша Иенг убежала первая. А я подошел к костру, нашел там одну вещь и принес ее сюда.

Подойдя к своему домику, отец Равен через окно достал и поднял высоко над собой причудливой формы саблю, блестящий на солнце клинок которой был покрыт рыжими пятнами запекшейся крови.

– Вот оружие вашей колдуньи. Смотрите. Вы и теперь будете отпираться?

А Пьер и Ванда с восторгом смотрели на миссионера, заброшенного в нетронутые цивилизацией тропики, покинувшего отечество, родственников, друзей, отказавшегося от культурных условий жизни, и все это ради достижения сомнительной цели – пробудить ростки человеческих чувств в душах нескольких дикарей.

– Слушайте внимательно, что я вам скажу, – гремел голос священника. – Я приехал сюда из Франции только для того, чтобы жить с вами. На мою любовь, на мои заботы вы отвечаете хитростью, ложью, обманом. Мне надоело сражаться с вами. Ступайте опять по своим деревням. Уходите домой. Уходите от меня. Уходите.

В первый момент показалось, что слова священника не произвели никакого впечатления. В группе «верующих» – оцепенелое молчание. Но вот одна из женщин вскрикнула, за ней другая, третья и все женщины заплакали, завыли, упав на колени и цепляясь за полы одежды священника.

– Отец, не гони.

– Великий отец, не оставляй нас.

– Мы ходили, но мы не думали, что ты разгневаешься.

– Прости.

Миссионер посмотрел на ползающих у его ног жалких людей. Их тревога, испуг от его угрозы, смятение их душ, видимо, смягчили его. Он поднял руку, требуя успокоения.

– Пусть будет так, – сказал он. – Я вас прощаю и на этот раз, но клянусь святым крестом, что в третий раз я буду тверд.

– Мы клянемся, что больше не пойдем в лес. Верь нам, великий отец.

Священник недоверчиво покачал головой.

– Ладно. Посмотрим. Ну, ступайте. Займитесь своими делами.

Глава 6

– Так вы на самом деле не беспокоитесь? – спросила Ванда.

Священник, пытавшийся скрыть свое беспокойство, обернулся к ней.

– Нет, – отвечал он. – Конечно, я предпочел бы узнать, что Редецкий на посту № 28. Но, в конце концов, он запаздывает пока всего на шесть дней, а в наших местах, да еще в это время года, на такое опоздание не приходится обращать внимания.

Пьер легким кивком головы выразил свое согласие с отцом Равеном.

Разговор происходил на веранде домика миссионера.

Ванда успокоилась. Она подняла свое опечалившееся было лицо, и улыбнулась.

– Может быть, вам мои опасения и кажутся смешными, но Мишель занимает слишком большое место в моей жизни. Кроме него, у меня никого нет.

– Я вас понимаю, – сказал отец Равен. – Но беспокоиться понапрасну все-таки не стоит. Не позже, как недели через две, ваш брат явится и даст отчет, почему он опоздал. К тому же…

Его прервал бой, принесший вазу с фруктами.

– Отец мой, кофе подавать сюда?

– Нет. Подай в пещеру.

Ванда, перебирающая фрукты, от неожиданности вздрогнула, рассыпала всю пирамиду апельсинов и плодов мангового дерева, раскатившихся по столу.

– В пещеру? – переспросила она.

– Это комната, которую я выделил для своих доисторических коллекций, – ответил отец Равен.

И засмеявшись, добавил:

– Впрочем, ведь вы же ничего не знаете. Я увлекаюсь доисторическими временами. Это увлечение превратилось у меня в страсть, почти в манию.

Люрсак улыбнулся.

– Почему вы смеетесь, мсье Люрсак? Вам кажется такое занятие несовместимым с саном священника?

– Да, признаться, мне кажется, что занятия такой наукой слабо вяжутся и с христианским учением, и с церковной догматикой.

– Заблуждение, пустое заблуждение, – прервал Люрсака отец Равен. – Ничто не мешает пастырю посвятить свои досуги знанию. В Париже, в миссионерской семинарии мои занятия никогда не вызывали никаких замечаний наставников.

– Однако, – сказала Ванда, – как же можно согласовать самое понятие «доисторических времен» со словами Священного Писания о том, что Бог создал человека приблизительно только семь тысяч лет тому назад?

Отец Равен пожал плечами.

– Вы впадаете в очень распространенную ошибку. Дело в том, что в самих книгах Священного Писания вы нигде не найдете точного обозначения времени создания человека. Это уже только в пятнадцатом веке любители хронологии разбили события Библии по датам. Лучшим доказательством служит то, что католическая церковь отказалась внести в качестве догмы семь тысяч лет как срок сотворения мира и человека.

Миссионер встал и пригласил своих гостей пройти в «пещеру».

«Пещерой первобытного человека» он назвал одну из комнат своего домика, превращенную в музей. На столах и этажерках в строгом порядке были расставлены предметы каменного и бронзового веков, снабженные этикетками: ножи, топоры, скребки, сосуды, вазы, кувшины и другие вещи, назначение которых непонятно с первого взгляда современному человеку. На стенах обрывки ветхой одежды, куски шкур и примитивное оружие. Отдельно были размещены части человеческих скелетов и кости допотопных чудовищ. Мрачно глядели черными глазными впадинами пара блестящих, как слоновая кость, черепов.

Комната оправдывала название «пещеры», производя впечатление одновременно и музея, и гробницы.

Ванда с Пьером присели на стоящую здесь же походную кровать отца Равена, в то время как сам он, переходя от предмета к предмету, давал объяснения.

– Все это я собрал за те два года, что живу здесь, – с гордостью заявил он.

Люрсак удивился.

– Только за два года? Я бы никогда не смог предположить, что Лаос так богат предметами доисторического периода.

Но миссионер не слышал замечания Пьера. Он увлекся рассматриванием одного из черепов, который держал в руках с величайшей осторожностью.

– Это гвоздь моей коллекции. Самая ценная вещь из всего собрания. Череп человека четвертичного периода. Чудо, так как череп этот единственный на всем свете, понимаете? – единственный. Пусть мне покажут в Европе хоть что-нибудь похожее. Их так называемый «кроманьонский» череп ерунда по сравнению с этим.

Он удовлетворенно и самодовольно улыбнулся, а потом продолжал с увлечением:

– И подумать только, что в этой костяной коробке сорок тысяч лет тому назад рождались мысли, чувства и что они были почти такими же, как теперь у нас, потому что тысячелетия опыта только обострили и утончили, но не изменили их. Аппарат в основе своей остался тот же самый. Уже в этом черепе был зародыш способностей к борьбе с природой, к покорению ее. Этот человек был снабжен такой же душой, как и наша.