Высшая мера

Игра подходила к концу. Атаман сгреб со стола золотые, небрежно швырнул их в карман широченных бриджей. На мгновение мелькнула мысль: а что если партнеры в поддавки играли — понарошку проигрывали, чтоб задобрить его? Но тут же отогнал ее: «А-а, какая разница!» — и хлопнул по карману.

Где-то за окнами прогремел выстрел, второй.

— Эгей, чего там? — с порога крикнул в темноту Буряк.

Отозвался чей-то ленивый голос:

— Человека поймали.

— Какого человека?

— Та бес его знает, чужой какой-то.

Атаман помолчал немного и раздраженно сказал:

— Ну, а пальбу зачем учиняете?

И опять тот же голос, на этот раз с насмешкой:

— Да что тебе, батько, патронов жаль? Вон их целая подвода.

— Но-но, скотина, поговори у меня! — возвысил голос Буряк.

Его помощник, прыщеватый парень, в недавнем гимназист, предложил:

— Снимем допрос, Григорий Степаныч?

— Тащи сюда, — приказал Буряк, возвращаясь к столу и усаживаясь.

Недавние партнеры по картам живо вывалились из комнаты: не каждому охота быть свидетелем ругани, а может, и крови. Остались двое: Буряк и помощник.

А гайдамаки ввели со двора пошатывающегося деда Никифора. В одной руке он держал пустое ведро, капли падали на пол. Снимая с головы картуз, Никифор кратко и невыразительно поздоровался. «Влип все-таки», — сокрушенно подумал он.

Минут двадцать назад, когда стемнело, старик, оставив на телеге Славку и Петьку, пошел с ведром на хутор. Колодец негромко поскрипывал, и Никифор уже начал переливать воду из бадейки в свое ведро. Но из-за спины раздался чей-то приветливый голос:

— Решил коня напувать, старый хрыч?

— Угу, — вполголоса отозвался дед, не оборачиваясь, понимая, что незнакомец принял его за кого-то другого.

— Постой, погоди, так цэ ж не ты, старый хрыч Охрименко! — и бандит, схватив Никифора за ворот, рывком повернул его к себе.

Чувствуя на своем лице чужое чесночное дыхание, Никифор попытался отшутиться:

— Та я и есть старый! Хиба не старый?

Однако бандит уже кричал в темноту:

— Эй, караульный, чужой тута.

А потом повели деда по хутору, стреляя над самым ухом…

Буряк, чуть наклонив вперед голову, издевательски сказал:

— Ну, людина, пофантазируй, побреши трохи: откуда путь держишь, куда?

И сразу же прыщеватый взвизгнул:

— Лазутчик?

По всему видать, порядок допроса был у них отработан, они, возможно, всегда начинали его такими словами.

Дед Никифор, поеживаясь, шевелил лопатками: болела спина, по которой уже успел пройтись винтовочный приклад бандита.

— Какой же я лазутчик? — сказал дед. — Просто иду из Гусаровки в город.

— А знаешь ли ты, что в городе красные? — спросил атаман.

— Откуда мне знать? Красные там, чи петлюры, чи махны. Кто их теперь разберет?

— Дурачком прикидываешься, зараза? Прикуси язык, с тобой сам Буряк разговаривает! — прикрикнул атаман.

— Значит, так, — сказал прыщеватый. — Установлено первое: шел в город поближе к пролетариату.

— Поближе к работе. На заработки иду.

— Сейчас ты у меня заработаешь! — Буряк взмахнул нагайкой над головой деда. Но внезапно успокоился и, немного помолчав, спросил:

— А лошадь у тебя где?

Никифор вздрогнул: «Откуда же им известно?», но ответил твердым голосом:

— Нету у меня лошади, пеш я.

— Так-таки пёр пеши? А ну-ка, начштаба, пододвинь лампу, — и Буряк стал разглядывать сапоги деда: начищенные или в пыли?.. Но разве поймешь, когда они такие старые, что вот-вот развалятся. — А ведро зачем? Признавайся, зараза, куда коня девал!

— Ведро я возле хутора нашел, ногой наткнулся, — нетвердо объяснил дед.

— Ты слышал, начштаба? Оказывается, тут ведра вокруг задарма валяются! Скажи интенданту — пускай сбором займется.

— Да что его слухать, Григорий Степаныч! В расход — и точка.

— Ладно, — решил атаман, выразительно помахивая плетью. — Завтра мы разговор продолжим, а сейчас — в сарай его.

И сделал знак гайдамакам.

7

Ребята с тревогой ожидали деда. Выстрелы на хуторе могли означать самое плохое. Время шло. Стали утихать собачий лай и разнузданные песни, а старик все не шел, не шел.

Темная, в редких звездах ночь пугала неизвестностью. Славке показалось, что сейчас вот-вот что-то случится, должно случиться. Что именно, он не знал. Но сидеть так, без дела, было уже невыносимо.

Петро гладил шею Грома и, притихший, шумно дышал, посапывал носом. Он, как и Славка, понимал, что если бандиты схватили деда, то они могут в любую минуту нагрянуть и сюда — за лошадью, телегой. Но бросить все и скорее умчаться подальше — такой мысли у ребят не было.

— Пойду на хутор, — решил Славка, слезая с телеги.

— И я, — сказал Петро, хотя ему сразу стало как-то не по себе.

— Двоим нельзя, надо стеречь Грома.

— Что ему сделается? Стреножим — и все.

Славка подумал, покачал головой.

— Все равно оставайся, будь наготове…

Зажав в руке сапожничий нож, Славка ушел и вскоре растворился в темноте.

Ах, сколько раз он играл в разведку, и как было интересно! Случалось, он часами ползал в поле за Гусаровкой, касаясь лицом колючей травы. Он врывался в стан врага, окружал, брал в плен. И всегда знал наперед, что исход разведки будет для него благополучным.

Сейчас все по-другому. Это уже не игра. Бандиты могут схватить его, избить.

Но, странное дело, отлично понимая все, Славка верил, что в его ночной вылазке, в этой уже не игре его не убьют, не должны убить. Он уцелеет.

Славка поступал правильно, думая именно так. Конечно, он не знал, что и бывалые бойцы испытывают такие же чувства. Много ли навоюешь, если будешь думать о своей гибели! Нет уж, верь не просто в победу, а и в то, что, победив, сам уцелеешь. А там — как будет…

Месяц тоненький-тоненький, словно вынянченный теплыми материнскими руками, одиноко взошел над крайней постройкой хутора. Что это было: дом или просто загон для скота, Славка пока не знал. Он старался двигаться осторожно, пружинисто. И все поднимался на цыпочки, чтоб лучше видеть.

Опытный разведчик знал бы, что ночью как раз все хорошо видать снизу.

Но Славка был просто мальчик. Худенький и не очень высокий.

Прижимаясь к забору, к деревьям, он переходил от дома к дому — и вслушивался, всматривался. А потом недвижно застыл: невдалеке послышались шаги.

Рослый бандит с винтовкой в руках не торопясь шел по улице и что-то вполголоса напевал. На голове его тускло светлела папаха.

«Жара такая, а он мозги парит», — подумал Славка, будто это сейчас и было самым главным. Паренек, конечно, догадался, что увидел часового, и решил проследить весь его путь.

Бандит дошел до коновязи, повернул налево — к сараю. Здесь он остановился, проверил засов на дверях и вразвалочку направился в обратный путь. «Может, в сарае склад оружия?» — думал Славка. Однако у него хватило выдержки остаться на месте.

Вскоре часовой появился снова, и теперь Славка приблизительно знал, через какое время бандит подходит к сараю. А потом — рывок, и Славка уже у двери…

Трудно было скрыть разочарование: кроме засова, тут еще висел огромный замок. Стараясь не очень греметь, мальчуган потрогал его, дернул — бесполезно. И тут внезапно он увидел ведро. Нагнулся, поднял его, — ну да, дедово! Погнутая дужка, а на дне вмятина.

— Деду! — горячо зашептал Славка в узкую дверную щель.

— Славка?.. Ты зачем? Утекай, а то и тебя в кутузку засадят!

— Я за тобой, деду. Жаль, топора нема: я бы замок сбил мигом.

Дед молчал, наверное, что-то придумывал. А мальчуган стал ножом ковырять доску.

Часовой приближался снова, и Славке, прежде чем продолжить свою работу, пришлось минуту отсиживаться за углом сарая.

Славка торопился. Лезвие ножа сгибалось, но щепа летела очень мелкая, и, значит, долго тут еще ковыряться, чтобы выдернуть железную скобу. Пот заливал глаза и щеки, скатывался солеными каплями на губы.

— Эй, пацан! — позвал кто-то хрипло. — Чего остолбенел, не бойся!

К Славке подошел человек в белой сорочке, положил руку на плечо.

— Не пугайся. Я за тобой уже давно наблюдаю из окна… вон моя мазанка.

Славка все еще не верил, что человек не желает ему зла, и поэтому был готов ругаться, кусаться, сделать все, что можно — даже заплакать.

Но в голосе незнакомца угадывалось сочувствие. Внезапно он толкнул Славку подальше от дверей, пригнул к земле: приближался часовой. Поднимаясь, человек проводил взглядом фигуру бандита и сквозь зубы проговорил:

— Хозяйничають, зверюги! Хутор наш почти сплошь кулацкий, они-то чувствують себя, как у родной мамки. Одного караульного на всю деревню, ха! Думають, что уже и вовсе честных людей нема.

Славка как-то сразу доверился человеку и начал:

— У меня здесь дедушка сидит, это бандиты его… Замок вот сбить нечем.

Незнакомец ушел и вскоре вернулся, неся короткий железный ломик. Пока вставлял его в скобу, Славка спросил:

— Дядь, а вы красный, да?

— Я? — человек коротко хохотнул. — Я знаешь хто?..

Он сорвал скобу, отворил дверь и добавил:

— Давай с тобой, хлопче, договоримся так: ты меня не видел и я тебя, есть?..

А дед Никифор, оказывается, стоял уже у дверей и разговор весь слышал. Выходя, он вскинул руки, будто собираясь обнять своего освободителя, но тот уже уходил в темноту, бросив на прощание свой последний совет:

— Нажимайте швыдче.

И Славка с дедом бросились в поле.

8

Река Ингул в этом месте была неширокой и тихой. Казалось, она не течет, а только лениво покачивается, окутанная утренним паром. Прибрежная зелень тоже зябко покачивалась — солнце медленно поднималось над нею.

Распрягли Грома, и мальчишки, раздевшись, повели его к реке. Вода все-таки холодная, покалывает, как иголочками, ноги. Славка нырнул и, отфыркиваясь, сплевывая воду, сказал Петру:

— Ты чего визжишь по-девчачьи?

— Я не по-девчачьи, я по-по… — Петро захлебнулся и еле договорил. — Я по-поросячьи.

— «По-по-по», — передразнил Славка. — Что это ты, Петро, запопокал?..