Спускаюсь в полуподвал. Юра с Борей двумя фонарями светят сверху. В огромной куче обрывков старого рубероида и обломков порыжевших от времени матрасов стекловаты вьюном крутится за руки привязанный собачьей цепью к крюку от батареи сошедший с ума летчик. Пытаясь не фотографировать в сознании картинку, поднимаю автомат и, не особо целясь, всаживаю короткую очередь в основание черепа. В слепящей тишине колокольным боем грохочет лязг затвора. Тело вздрагивает, прогнувшись до мерзкого хруста, вытягивается и обмякает. Вот и все — отмучился.

На выходе из мрачного провала в лицо, обжигающей ледяной крошкой, ударил морозный порыв облегчения. Вот теперь — попустило…

Встали в проеме у самого спуска — не так заметает. Закурили. Юра выволок из-за пазухи плоскую флягу. Булькнул ею два раза в воздухе и вопросительно взглянул на меня…

— Давай. По глотку.

— Помянем?

— Лады…

Выпили за убитого пилота… Гирман, перед тем как хлебнуть, отвернулся всем корпусом.

— Негоже так с солдатом. Пристрелили бы… ну, прибили на месте, что ли…

— То, командир, им не объяснить. Видел же, что с деревней сделали.

Предпочитающий помалкивать Гирман неожиданно выдает:

— Представляете: родители бланк получат. Потом цинкач привезут… Благополучная семья, Европа! Сынуля — на пендосской супершняге летать выучился, долларами зарплату получает, доплаты за боевые… и тут: хрясь — получите!

— Моим старикам один раз притарабанили весточку. По мне — живому… Жаль — не попалась потом эта лыстоноша…[119]

Настолько необычно услышать о личной жизни Жихарева, что мы оба в голос спрашиваем: «Ну?»

— Да нечего рассказывать… Мы завязли в окрестностях Итум-Калы.[120] Не до писем. А тут один из бывших моих контрабасов[121] заезжает домой. Рыдает. Ездит по ушам. Потом занимает двести баков и сваливает. Понимаешь — специально же приехал! Проездом как в Симферополь попадешь? Я бы сам столько дал козлине, лишь бы не пугал стариков. Пидар! Рассказал им, что тащил меня в вертолет. Умер я у него на руках, у гондона… — Юра потемнел лицом и налился мраком. — За две бумажки… полупокер конченый!

— Нашел?

— Та какой там, Борян. Ищи-свищи…

— Моя матушка тоже разок получила звоночек с неба. Почти. От одного намека за малым инфаркт не схватила…

Мужики выжидающе на меня смотрят и ждут продолжения…

— Похоже. Как и у тебя, Юра, только — ДРА и урочище Аргу… Мы весной восемьдесят четвертого ровно на три недели там загрузли. Тоже не писал. А тут — Первомай на носу. Мы тогда на Коммунистической, в Красном Луче жили. От нашего углового дома вверх по улице, в ста пятидесяти метрах — горком партии, комсомола, горсовет и вся остальная лабудень в новенькой пятиэтажке в конце парка с фонтаном, вечнозасыхающими туями и непокрытой лысиной Ильича. Матушка утречком поливает себе ирисы — круглые грядки в покрашенных автомобильных покрышках по центру двора. Тут открывается калитка, и во двор вваливается серьезная до «уже не надо» толпа: военкоматовские военные, полковники менты, властные дяди в темных пиджаках и полосатых галстуках, тети с белыми пергидролевыми пирамидами над важными развесистыми подбородками… Ну, представляете — весь этот провинциальный совдеповский зоопарк. Мама молча открывает рот, три раза хапает утерянный воздух и, побелев, садится задом в клумбу. Народ не втыкается и молча смотрит на перепуганную до смерти пожилую женщину. Потом у кого-то включается, и над делегацией проносится шорох: «Это — Деркулова, учительница из „десятой“. У нее сын — в Афганистане!» Солидные дядечки и тетечки, как-то стыдливо зажав раскормленные булки, начинают, пятясь и неуклюже разворачиваясь, топтаться на месте. Несколько баб бросаются помочь теряющей сознание матери. Остальные трусливо сбегают. Вот так — поздравили…

— Чего приходили-то?

— Ну, как же… Возле дома — подмести. Флаг — повесить. Белье со двора — снять. Забор — покрасить. Мало ли предпраздничных мероприятий у жителя Главной Улицы. День международной солидарности трудящихся, забыл, что ли? Вот и пришли напомнить. Потрудились солидарно, всеми ветвями власти, так сказать, ударно тряхнули… Давай, Юра, еще по глоточку — за родителей!

На улице беготня. Уходят последние жители. Наши занимают позиции. Биться, как в Сталинграде, мы не намерены, но и не тормознуть камрадов, не напомнить ребятишкам, что мы еще живы, — тоже некрасиво.

Гирман, хапнув коньячку, надумал перекусить. Отошел от нас к дальнему провалу стены, поставил на кирпич консервированную кашу и малиновым пиротехническим огнем, ни разу не прожегши жесть, разогрел банку. Вытащив из кармана аккуратненький ножичек, неспешно выбрал нужное лезвие, отточенным движением — разумеется, не подставив пальцы под шипящую струю брызжущего жира, — проколол дырочку и, так же размеренно, вскрыл цилиндр консервов до половины. «Гречка в соку молодого ягненка». Да-да! мы — поверили! Барашек — мой одногодка, не иначе… Надо будет подколоть Борю, узнать — кошерное ли? Ему небось хасидские ребе, когда выкупали из лагеря, мозги от души прополоскали… Ухватив жестянку за отогнутый край, парнишка уселся на корточки, достал из разгрузки старинную мельхиоровую ложку и по-собачьи, перекатывая рывками головы куски во рту, принялся есть. Кто бы представил, что отсутствие губ может превратить простейший процесс поедания банальной каши в номер прикладной эквилибристики. Вот у меня цирковая труппа подобралась: один в бане моется в одиночку, другой — ест исподтишка…

Дэн машет с БТР — никак Нельсон на связи? Не успел как следует покаяться, тут за спиной, очень низко, словно предчувствие сердечного приступа, совсем негромко — ухнуло. Остатки полуразрушенной стены, похоронив под собой жертву вынужденной эвтаназии, кадрами старой кинохроники складываясь сами в себя, осели внутрь полуподвала.

— Какого хрена?! — Передерий шкодливым бурсаком деловито насупил брови и сделал правильную рожу. Гирман с Антошей — морозятся. Юра, задрав бровь, мстительно лыбится. И все — ни при чем… — Совсем малахольные?! Ну на хрена вы это сделали?!

— Да ладно, командир. Пес с ними. Пусть повозятся, носом пороют. Сейчас крупой заметет, хрен кого тут сыщешь. Передерий еще сюрпризов наставит…

— Юра! Мозги включите! Не найдут — пойдут за жителями или за нами… Думать надо!

— Та пусть прокатятся до Лутугино, тебе — жалко?!

— Блядь! Нэ злыть мэнэ, бо — покусаю! — Что тут рассказывать, сейчас сами все увидят… — Дед! Прыгнул на Гусланчика — езжайте мосток минировать. Ждешь нас там. Прокоп! БТР — за промоину. Дэн — к «Корнету». Цель по команде. Антон — тоже. Все — на позиции… Бегом, мать вашу!

Через пятнадцать минут у изувеченного падением обломков лесочка хлопнул разрыв. Еще чуток погодя — второй. Следом, через три с половиной минуты, на срезе холма нарисовалась КШМ и два «Тварды» по бокам. С двух сторон охватывая поселок стальными клещами, задымили фланговые группы — по две БМПэшки, четыре БТРа и одному АМВ со спаренной минометной установкой. Впереди и сзади каждый взвод подпирает по танку. Еще пять «крепостей» насчитал во фронтальной группе, вместе с «коробочкой» штаба и прикрывшей ее своим уродливым профилем «Лоарой». В восьмикратный бинокль я отчетливо вижу на командирской машине белого кондора с молниями в лапах на смазанном наискось красном прямоугольнике… Вот кто, оказывается, миссией руководит… «Громовцы».[122] Конкретнее волкодавов во всем СОРе не сыскать.

С противоположной стороны — против вынырнувшей из лесочка армады — двадцать камикадзе Деркулова и старенький совдеповский БТР… Свадьбу заказывали? Не волнует — уплачено!!!

Ждать, пока замкнут кольцо, я не собираюсь. Съезжаю по насыпи вниз и начинаю сеанс активного сурдоперевода — радиосвязью мы в подобных случаях отродясь не пользовались.

Никольскому с пехотой — отход немедленно! Бегом к машинам, чтоб только пятки сверкали… Гирман со своей «чемоданной» командой — следом; ну хоть ты тресни до самой жопы — не подойдут СОРовцы к поселку на дальность гранатометного выстрела, пока здесь хотя бы один кусок щебня размером больше кулака останется.

Теперь — наша артиллерия. Показываю Дэну на пальцах: «Миномет!» Он жестом уточняет: «Какой?» Да любой! Что ты спрашиваешь!!! Кивает: «Понял!»

Антону — второй. У дальнобойщиков, со времен лисичанских боев, сложилась устоявшаяся схема противодействия легкой бронетехнике. «Кончар» — не тяжелый граник и даже не противотанковое ружье времен Волоколамского шоссе: моща — не та. И пусть мегарульные, с синим ободком вокруг бордовой залупки, бронебойные патроны — самый последний наворот, но даже они на внятных дистанциях, учитывая защищенность современных модульных бронетранспортеров, не панацея. Посему никто в одиночку за «коробочками» не охотится.

Вот и сейчас — так же: как только Дэнов дальномер послушно показал дистанцию «хрен промажешь» и, глуша всех вокруг, «Корнет» рванул за своей добычей — Кузнецова гвардия, разом с трех стволов, тройным залпом зацокала по борту второго «подштанника». В нашей ситуации даже «Балалайка Домбровского»[123] не так опасна, как эти спаренные ухалки.

Денис, подгоняя расчет, уже тащит пусковую установку с прицелом к Прокопу в машину — там еще два транспортно-пусковых контейнера осталось — весь наш главный калибр. Следом летят снайперы.

Кузнецов — ну, как же без этого?! — задерживается…

— Тормозишь, твердолобый!

— Да здесь я, здесь!

— Не мог лишний раз не приложиться, козлячья харя?! — Мы подскакиваем и больно бьемся задницами о летящую по бездорожью броню… — Сказал же по-русски: «три выстрела — отход». Антоша, ебтать, что не понятно?!

— Так на кураже, командир! Врезал еще пару. Пока — придымили…

От разворачивающегося противника нас пока скрывают края низины, куда БТР ныряет после первого же залпа «Корнета». Продумано заранее. Если бы не подходящий рельеф, то я бы вообще не ввязывался. Наверху, в поселке, буйствует огненная вакханалия. При всем урагане свинцово-огненного шторма студеного воя мин не слышно. Неужто действительно угомонили оба миномета? Как приплыл первый, Денискин, я сам видел. Значит, и Антоша не подрочить задержался.

Снесут Новобулаховку, как пить дать — в пыль сотрут. Я ночью говорил людям: «Идите налегке, потом вернетесь»… Обманул. Некуда им теперь возвращаться. Да и незачем. Тоже мне — место для жизни… Срала-мазала-лепила! Ни природы, ни работы, ни жилья — уебок эпохи индустриализации.

Проскочили до полуразрушенного мосточка. В восьмистах метрах за рекой — лес. Взрослый. Уже не тот подлесок, что перед поселком. Дорога дугой уходит за второй выступ чащи в километре вперед и левее. Тут еще перебраться надо. Сухая Ольховатая только летом «сухая», да и берега противотанковым рвом изгорбились. По степи брод искать — долго: нагонят — вякнуть не успеем. Времянкой через разбитую переправу переброшены две двутавровые балки.

— Ярусов, что пялишься — пошел!

Гусланчик тронулся хорошо, да руля удержать не смог. Машина, накренившись и протяжно, словно мелом по стеклу, завизжав рамой о разъезжающиеся под колесами балки, с грузным хрустом рухнула в воду. Водила, успев открыть дверь, неуклюже ломая лед и по-девичьи жмурясь, грохнулся в воду.

— Пиздец «шестьдесят шестому»… — сухо подытожил Антоша.

— Вашу мать… — Ну что еще сказать моим абортам? — Вы, блядь, сдохнуть тут всей группой решили. Жихарь! Народ — на тот берег! Пошел-пошел-пошел!!! Передерий! Готовь радиоуправляемую засаду — десять минут тебе на все. Край! Прокоп, давай по «газоновым» костям… Ты, мудак! Вылез, на хер, с речки, сука! Да не сюда, баран! На тот берег…

За полчаса снежной лежки ничего не изменилось. Камрады трясут безлюдную Новобулаховку. Нет-нет да и доносится до нас канонада — расстреливают подозрительные участки.

Ярусов бегом, чтоб не замерзнуть, умчался в Успенку. Если СОРовцы сунутся по нашим следам — а эти — могут! — то по дороге первыми под раздачу попадут усыпанные палатками беженцев дачи. По связи предупредили, конечно, но и гонец не помешает. Тем паче он мне здесь, насквозь мокрый, даром не нужен.

Остальные бойцы сидят в восьмистах метрах позади нас на лесистом холме через впалый луг. Машина в овражке за ними. Здесь только засада: Денатуратыч с управляющим радиоустройством и Бугаевой тенью с неподъемным ранцем расчет Дениса, с одним-единственным пузатеньким патрончиком в «Корнете», три «Кончара» группы снайперов Кузнецова, мы на пару с первым взводным да — за компанию, на всякий случай, прихвативший «Таволгу» Гирман.

Зимних маскхалатов в бэтээре оказалось только пять штук — снайперам и Дэну с расчетом. Мы как-нибудь перетопчемся. Потерпим пока. Кранты Стовбуру, точно! Шесть недостающих, мурло, опять на что-то променял. Дай бог вернуться — отдам на растерзание Жихарю. Ох, схлопочешь ты, Женя, по толстой, наглой и бордовой пачке — без всяких любовных прелюдий!

Неужто пронесло? Похоже на то… А Воропаев — скотина! Что, не мог, урюк одноглазый, предупредить, что фашики бронекавалеристскую роту за пилотом выслали. Да еще и цвет СОРовского спецназа! И что ты ему скажешь?! Максимум — проставится… и сам все и выжрет, лосяра! Ладно, на его месте тоже умолчал бы, из вежливости.

Интересно, что за два разрыва, раздавшиеся до боя? Вроде спаренных хлопков не было…

— Передерий! Слышь, Дед… Ты, случаем, не понял: там подрыв был, вначале, или то они твои мины, что тетеревов — грохнули.

— Да, я-то, Кирилл Аркадьич, откуда ж знаю! Ты ж сам все слышал…

— С меня тот еще — слушатель! Бананы б только с ушей повытаскивать…

Моя глухота уже никого не удивляет. Да и вреда от нее особого — тоже нет.

— Расскажи, как тебя глушануло, командир? — неожиданно разворачивает ко мне свою тяжелую двустволку Жихарь.

— Все началось с того, брат, что меня в детстве конкретно изуродовали писатели-романтики…

— Это — как?

— Как-как… На всю жизнь, Юра… Навсегда!

* * *

Декабрь 1982 года. Огромный пыльный плац Термезского полигона. Стоит учебная дивизия — курсы молодого бойца перед отправкой в крайне Демократическую и, ясный пень, Республику — никак не меньше, Афганистан. Бескрайние коробки шинелей и пилоток на обожженных солнцем до ржаных корок оттопыренных курсантских ушах.

Два первых месяца после призыва благополучно канули в небытие. Позади — немало: первые безответные пиздюлины от познавших законы выживания старших товарищей с широкими лычками и, по умолчанию, имеющих право на все узкоглазых земляков с бескрайних югов Союза; дизентерийные, ошпаривающие жопу, зелено-желтые среднеазиатские поносы на бесконечной, перекрытой бревнами и досками траншее полевого туалета; падение внезапно побелевшим, вытянутым в напавшей вдруг зевоте ебалом в песок — от тепловых и солнечных ударов; легкие пробежки во все еще стирающей ноги до мяса кирзе на смешные, для новобранцев, дистанции в каких-то сраных шесть километров по утреннему холодку — всего плюс тридцать, о чем тут разговаривать; и, наконец-то, вершина познания этого всеохватывающего явления под священным и многогранным термином «армия»: четыре кусочка просвечивающего на свет хлеба в сутки как питательный базис под полкотелка юшки с тремя гнилыми обрывками капусты, двумя позвонками с хвостом от консервированной в томате кильки и несколькими, с трудом дрожащими на чуть теплой поверхности, полупрозрачными пятнами якобы жира.

Только что закончился вечерний развод. Ночью — сдача зачета. Выпускной экзамен КМБ.[124] Лысое Братство с чувством глубокого удовлетворения, вместо обычного киносеанса, уже прослушало занимательный полуторачасовой конкурс ритуального камлания замполитов. Победил начпо.[125] Кто бы сомневался: шаман, однако!

Наша коробка у самого края плаца — первый батальон. Пехота. Первая рота — моя, родная — гранатометчики. Вторая — пулеметчики. Третья — снайперы.

Третью видно сразу: у каждого четвертого на брови правого глаза — полукруглый подживающий рубец. У каждого десятого — левого. Это — понятно… Войну начать на окраинах огромной страны, техники на миллиарды в топку кинуть — легко. Сто копеечных резиновых наглазников выдать на учебную часть или штатные в Туркестанском краснознаменном[126] панамы вместо несуразных, под сумасшедшим азиатским солнцем, пилоток — напряг. Впрочем, о чем это — я?! Наглазники, панамы — подумаешь! Через две недели я приеду в 860-й отдельный мотострелковый полк. Пункт постоянной дислокации — район города Файзабад, провинция Бадахшан. Все горные долины, как назло, раскинулись в двух-трех километрах над уровнем моря. Господствующие высоты — до шести-семи тысяч метров. Стык Памира и Гиндукуша. Рядышком Гималаи. Резко континентальный климат. В горах сорок мороза — норма. Зимнее снаряжение: брезентовая плащ-палатка, армейский бушлат — тот самый ватник времен Первой и Второй мировой и байковые портянки под кирзовый сапог. Для любителей продвинутого экстрима — резиновый ОЗК[127] типоразмера: зеленый верх, белый низ. Всё… Какие там перьевики, спальники, горные вибрамы и прочие навороты? О чем — стоны?! Шерстяные носки и свитеры — только в виде награбленных по кишлакам бакшишей.[128] Да и то — пока твой «вшивник» между операциями не найдут отцы-командиры. Попался — ищи новый! И это — в ведущей боевые действия среди высокогорья воинской части! Солдат у нас исконно — раб, зэк и скотина — в одном лице. Безмозглое животное, обязанное преданно вылизывать свою бесценную родину за освященное завываниями жрецов почетное право положить на жертвенник ее очередного капища свое здоровье и саму жизнь. Вот поэтому, наверное, и Россия под большевиками рухнула, и Союз — под партийными иудами… Никак не въедем всем миром в простую истину, что нехрен человека с ружьем раком ставить.

Ну, это сейчас. Тогда — на полигоне, развесив еще здоровые уши, внимательно слушаем командира роты. Гвардии капитан Солебродов четок, быстр и конкретен.

— Значит, так, воины. Мы не можем провалить зачет. Не имеем морального права. Надеюсь, это понятно. Поэтому! За роту будут отстреливать лучшие стрелки. Четыре названные фамилии — шаг вперед…

Вторым по списку звучит Деркулов. Удивительно, что не первым… Нас обучают стрельбе из «РПГ-7» с оптическим прицелом. Правда, наш граник в Афгане практически не используется — незаконные военизированные бандформирования на бронетехнике, как назло, не катаются, а создать осколочную гранату под существующий гранатомет — тямы еще лет десять не хватит. Это же вам не очередная орбитальная станция! Ну да кого это волнует… Стреляем мы, в среднем, на двести-триста метров. Как можно промазать по искореженной махине прославленного отцами «Т-34», я просто не представляю. Сам гранатомет по сложности занимает промежуточное положение между ломом обыкновенным и большой совковой лопатой. Ну и традиции, как без них… У меня, сына бывшего фронтовика, преподавателя ПТУ с полноценным кабинетом НВП,[129] первая воздушка, голубая и недосягаемая мечта любого моего сверстника, появилась на период летних каникул годика в три. Я разговаривал менее четко, чем подходящей по калибру дробью стабильно дырявил на импровизированной мишени бежево-пластмасовых пупсиков моей белугой ревущей племянницы.

Солебродов смотрит на нас подобревшим взглядом кашалота:

— Любой может отказаться, это не просто — по восемьдесят выстрелов подряд. Уши отобьет точно.

Мы, гордые избранники, презрительно корчим губы и снисходительно улыбаемся — раза три уже пострелять успели… волки! А ты тут, командир, со своими нюнями… Ведь уже рогом битвы прозвучало трепещущее в груди «надо». Да чхали мы на уши! Тоже еще — потеря…

Называют еще двоих солдат. Зачем нужны «подстрахуй», мы пока не догадываемся — стрелять-то должны попарно. За каждой назначенной тройкой закреплен свой сержант. За нашей — старшина Кабалил. То ли сван, то ли мингрел, я так и не понял, — ленивый и, в общем-то, безобидный переслуживший дембель. Помню, он постоянно выделял своим гортанным акцентом: «У нас, сэверной Грюзии… мой сэвер Грюзии… ми — на сэвере Грюзии…» — можно подумать, полконтинента она занимает, его «Грюзия».

Еще два-три часа, и, получив оружие, выдвигаемся в пустыню.

Кромешная узбекская ночь. Небо затянуто смогом «афганца» — неповторимой смеси из мелкой дисперсии поднятой в воздух пыли, запаха ночной пустыни и предвкушения скорой отправки «за речку».[130] Ни звездочки. Роль освещения выполняют фары командирского «уазика» — сбоку от построенной в три шеренги колонны да два патронных цинка с налитой в них солярой и жирно чадящими тряпками, подсвечивающими снизу ломаный прямоугольник мишени номер шесть «Танк».

У края директрисы стоят приехавшие с часовым опозданием проверяющие. В ночной тишине плывут еще не сполна познанные и покуда не полюбившиеся, богатые терпкими оттенками пряные коньячные ароматы. Офицеры роты работают. Мы, овечьей отарой, пытаемся держать строй. Это — не просто. По любым выкрикиваемым Солебродовым фамилиям, даже бабайским,[131] мы, отобранные пары, поочередно гаркаем полной грудью «Я!!!» и, дождавшись команды: «Выйти из строя!», выскакиваем вперед. Легкая пробежка на позицию, подготовка гранат к стрельбе, изготовка, выстрел, смена номеров в паре — все под звонкие команды командиров взводов. Возвращаясь, снова расталкивая всех, лезем в глубину шеренг. Принимающие зачет офицеры рассеянно не замечают уловки.

После первых выстрелов мы уже ничего не слышим. Теперь нами тычками и хлопком по спинам управляют сержанты. Команды понимаем по кивкам офицерских голов — благо процедура в три шага: «готовь-с, заряжай, огонь». Я, как и остальные «зачетчики», подготовился. Оба уха глубоко забиты ватой из специально сковырнутого матраса; под откидной лопух шапки подложен обрывок поролона; тесемочки под бородой затянуты до красных полос на коже. Только все ухищрения — до одного места. При выстреле обложенную тоненькими деревяшечками стальную трубу реактивного противотанкового гранатомета седьмой модели надо прижимать к плечу той самой частью головы, где, как назло, в самом центре — твое ухо. Причем напротив, внутри граника, находится та самая половинка, которая перед выстрелом накручивается на гранату — обрубленный черенок стартового порохового заряда к выстрелу. Какие ватки, какие шапки и откинутые шинельные воротники?! Смешно! Надо просто представить одноствольный дробовик слоновьего калибра в сорок миллиметров, заряжаемого тридцатисантиметровым патроном, из которого надо стрелять с плеча, упираясь ушной раковиной — в казенник. Даже ассистируя второму номеру, стоя рядом, после одного-единственного выхлопа на день глохнешь.

На десятом заходе (тридцать выстрелов — лично и столько же — вторым номером) я чувствую, что со мной что-то не так. Еще десять отстрелов, через характер — «я ведь солдат! это мой долг! товарищи смотрят!» — и меня начинает тошнить. В прямом смысле слова: согнувшись пополам позади строя роты, рыгаю слюной и слизью из пустого, прилипшего к спине желудка. Еще пять заходов, и на шестом я теряю сознание прямо на позиции. Проверяющий полковник снисходительно говорит Солебродову:

— Как вы их учили, капитан? Неженки! Три выстрела сделать не в состоянии…

Меня, настучав по щекам и щедро взбрызнув из фляжек, оттаскивают за бетонную будку управления полигоном. Я — предпоследний. Только один паренек из Красноярска, уж не помню имени, достоял до конца, так и не вырубившись. Наша замена тоже финиша не осилила — под занавес рота отстреливала в самостоятельном порядке.

Сто восемь человек. Три выстрела на рыло. Итоговая оценка «хорошо». За все про все — всего четыре оглохших курсанта. День-два умеренной менструации из ушей, неделя полной глухоты, недоуменные пожатия плечами прячущего суетливые, по ватерлинию залитые спиртом зенки фельдшера санчасти и… пятнадцатого декабря — массовая посадка выпуска на «Ми-шестые».[132]

«Доброе утро, Афган!» — закончили упражнение!

* * *

— В нашей части на директрису под РПГ ставят юных офицеров. Убавить зеленой борзости. Пока бригаду пропустит, отстоит стрельбы — его словно весь день в уши пялили.

— Тю, Грыгорыч! А я думал, вы тротиловые шашки им в каску, под жопу подкладываете… Юр, скажи! Как у вас в ВДВ зеленых «кадетов»[133] инициируют?

Внезапно смешки перекрыл отдаленный шум техники.

— Вот блядь… Приготовиться!!! Боря — сползай, маякни Никольскому.

Пять минут, и на дороге показалась идущая к нам колонна: «Лёля», три танка, две БМП и четыре БТР. Внутри еще и спецуры полно — вон, бошки из десантов торчат.

Ссука! Ну что ты будешь делать… Чем я их тормозну? Противопехотками Передерия? Да, поставил Дед «озимые»! Цельных три штуки напихал в сугробы обочины — на большее оснащения не хватило. Неплохо… да вот только спецуру надо еще как-то из брони выманить.

За мостом, под снегом дороги, еще три «восемьдесят девятые» бесконтактки — остатки сутоганской щедрости капитана Петренки. Старый и последние две штуки поставил бы, да я не дал — вообще голыми останемся. Не густо, одним словом… если обойдут — будем мокрыми кальсонами от них отмахиваться. Упрись, попробуй — в лысом предлесье под десятью мобильными артсистемами, не считая пулеметов и прочего говна. Эх, был бы тут, вокруг дороги, махонький полуразрушенный городской квартальчик, мы бы с этим взводом поиграли в кошки-мышки… «чемоданчик» у мартышки.

Ладно, сюда они не заедут — высоковат склон лесной окраины, но огнем просто сроют вершину вместе с нами. Ровно семьсот метров — что тут попадать! И увертливости мы лишены — по колено в снегу по заросшему кустарником разнолесью особо горной козочкой не поскачешь… Но и в поселок пускать нельзя.

Жопа…

— Передать по цепи. Дэн — начинаешь. Ты — сигнал для всех. Удар по «Лоаре» — отход. Снайперы — разобрать три БТРа. Каждому — по два выстрела в моторный отсек своей «коробочки». Сваливаете по отстрелу — немедленно. Передерий, — подрыв сюрприза только по высадке десанта или моей команде. Всем приготовиться!!!

Замерли… Мы, широко растянувшись чуть ли не на сотню метров, лежим достаточно далеко от края леса — голые ветви и подходящий наклон позволяют каждому выбрать чистый от препятствий тоннель в свой сектор дороги. Плюс чуть смещены от моста назад, — под углом смотрим фашикам в зад. Когда камрады встанут у Ольховатой, то будут пялиться в заросли на двести метров левее нас. Там более логичная засадная точка. Вот пусть и высматривают, пока лупалки не повылазят.

Колонна встала. Броня, развернув пушки елочкой, тяжко уперлась исподлобьем башен в наш лес. Из бэтээра, пригибаясь и озираясь, перебежками, к мосту скользнуло четыре фигурки. У двоих в руках палки миноискателей. Парни, вы прям как в вестерне: еще по длинной кобуре — на ляжку, и вылитые ковбои, бля! Смелее! Все, что вы ищете, — позади вас!

Пока юркие коллеги Денатуратыча обследовали раздавленный Прокопом «газон», головная «Тварына» чуток повела вперед длинным дулом и, мгновенно потонувши в снежном облаке, оглушительно плюнула огромным желто-оранжевым шаром. В лесном склоне в трехстах метрах по курсу низко ухнул гром разрыва. Над лесом зарокотал оскорбленный гам воронья. Мазила!!! Ну, на хрена, спрашивается, птичек беспокоить? Сразу видно — чужаки… У нас каждый бывший пионер с коротких синих штанишек заповедь помнит про, мать его, природу.

Выждав минуту, головной «Тварды», добавив двести метров дальше по курсу, пернул еще разок. Ну-ну… мистер Угадай-ка. После третьего выстрела танк докрутил ствол, прямо и медленно поволок свою черепашью тушу вперед. За ним тронулись остальные машины. Пора начинать пятнашки…