— Слюсаренко!!! Слюсаренко, бес тебя дери! Быстро сюда! Трассером!!! — Увидев бегущего от машин пожилого дядьку, Воропаев разворачивает под фарой «газона» карту и направляет свой мегафон на меня: — Давай своих саперов за этим абортом. Получишь четыре пэ-вэ-эмки.[107] Быстро выдвигаешься вот сюда… — Он тыкает кожей перчатки в точку на километровке… — Находишь место падения Фантомаса[108] и там же — мы тебя по связи скорректируем — катапультировавшегося пилота. Забираешь и волочишь его сюда через Успенку. Предупреждаю! — летчика не пиздить! Серьезно!!! Минируешь зону крушения и кресло. Подрываешь разведконтейнер в случае, если уцелел. Все в ритме румбы — с Алчевска уже вышла эвакуационная группа. Не пытайся устроить с ними пятнашки. Если они тебя перестренут ближе Успенки — помочь не смогу.

— Нигде камрадов на подходах нельзя тормознуть?

— Пойдут через Штеровку. Попробуем чуток пощипать, но ничего не обещаю. Нет там у меня никого из серьезных, одни самооборонщики… И перебросить — неоткуда. Хорошо, ты — рядышком оказался.

Да уж, все по-честнюге — соотношение: элита младоевропейского спецназа и селяне с дробовиками. Надо же было разведчику упасть так далеко от боевых частей. Шлепнись у Белореченки — гавкнуть бы не успели.

— Может, мост в Никитовке рвануть?

— Давно, не дрейфь. Никаких понтов от этого. Час форы у тебя точно есть, плюс-минус десять минут и не больше. Давай, родёмый! Дуй за новым орденом!!!

Вот сука…

Место падения самолета искать не пришлось. Еще на подъезде — с горы — заметили горящие на краю лесочка обломки.

БТР прибавил хода и прямо по целине ломанул за мелькнувшими меж деревьями темными силуэтами. Пока мы подъехали — уже разобрались… Как обычно, по-нашенски.

— Вы откуда, военные?

Старший, вытирая разбитый нос тыльной стороной кулака, прогундосил:

— Булаховские мы… — позади, испуганной воробьиной стайкой, сгрудилось еще трое пацанят помладше. За спиной виднелся тяжелый мотоцикл и воткнутые в снег лопаты. Наши рассыпались цепью вокруг места крушения.

— И хрена какого вы тут забыли?

— Затолока послал огонь снегом закидать… как пшека нашли, а твои сразу — драться… Ружжо поломали. Я им гукаю: «Обождь, свои!» — а они — биться…

— Стоять! Какого пшека? Быстро!

— Ну, летчика, дийсно…

— Зашибитлз! — Развернулся к Жихарю… — Труба, грохнут нашу «куропатку»[109] — к бабке не ходи.

— Где он сейчас?.. — Паренек молча махнул головой в сторону притаившегося испуганной дворнягой в насквозь продуваемом междулесье крошечного поселка…

— Затолока — кто? Ваш главный?

— Ага! Командир! — В глазах блеснула гордость; чуть грудь не выпятил. Не иначе батя или кто-то из близкой родни… Скользнул взглядом по пятизарядной «МЦшке»,[110] кочергой переломанной пополам колесом нашего БТРа.

— Тебя как звать-то, боец?

— Серега…

Кинул усевшемуся на башне Прокопенко:

— Прокоп! Там, возле НЗ, валяется бесхозный «АКМ». Тащи его сюда: тезке твоему подаришь! И заодно подсумок магазинов прихвати… — Выжидая, закурил из знойной желтой пачки с далекими миражами оазисов и пирамид. Тот, не веря привалившему счастью, сжимал в руках тускло мерцавший под луной старенький автомат… У меня тоже первый раз личный — в восемнадцать лет появился. Помню, на торжественном вручении оружия в роте от зажимаемого восторга чуть не кончил полтора раза… Снял с пуза одну эфку: — На, держи еще! Это тебе — за нос разбитый, компенсация. Теперь слушай меня внимательно: сейчас — летишь мухой в поселок. Скажешь старшому, что сюда идет группа СОРовского спецназа. Кого найдут в селе — вырежут. Собирайтесь и двигайте всем миром в Червону Поляну. Мы останемся — задержим фашиков. Пацанят своих забирай вместе с мотоциклом. Одного, шарящего — оставь: пусть покажет, где летчика нашли. Все понял? — Юноша просто светился от важности порученной ему миссии. Его свита (немногим младше — лет по шестнадцать в среднем), схватив свою порцию сияющего отблеска, замерла навытяжку.

— Да… так точно!

— Отлично, боец! Повторить задание…

Пока он, безбожно мешая пополам русские и украинские слова, тараторил текст, я соображал. Осложнение — более чем серьезное: никто и никогда по-хорошему пленного не отдаст. Тем паче — летчика! Лучше сразу — вешайся. Уж не говоря про национальную принадлежность: гражданин «Република Полска» само по себе — смертный приговор…

— Все! Бегом, мужики, — время!

Денатуратыч и без команд свое дело знает. Выбрал подходящие заснеженные горы кустов с двух сторон пожарища, вместе с Бугаем и «мышатами» зачистил, как надо, площадки да на раскрываемых квадратах лопастей выставил две мины. Вторую пару противовертолеток поставит возле места посадки… Страшная штука. Сама засекает летательный аппарат, сама его ведет и при подходе на полторы сотни метров — взрывается, сбивая цель какой-то до конца так и не изученной хренью: то ли побочным эффектом кумулятивной струи, то ли направленным потоком плазмы. Дед говорит, что сами ученые с этим вопросом по сей день разбираются: просто используют эффект, а что это, точно не знают. Подобного устройства есть у нас и противотанковые мины — Передерий как раз такой «прожектор»[111] на вбитый в дерево у дороги костыль цепляет. Еще и противопехоток вокруг кинет. Как же, Старый — да без них?! Щаз!!!

— Слышь, Дед, быстрее заканчивай тут! Схватил пацаненка и — сюрпризить место посадки! Мы погнали за нашей курочкой луговой. Отделение Никольского и бэтээр — с тобой. Встречаемся в поселке. Двадцать минут тебе! Где Гирман? Боря! Своих на борт — поехали! Дэн — связь с «Филином»!

Крошечный поселок встретил зловещими кумачовыми отблесками, промерзшей заброшенностью и показной мертвенностью. Половина домов лежит растянутыми ледяными муравейниками — последствия бомбежки старшей сестры — соседней Малониколаевки. Ни в чем не повинная Новобулаховка выхватила свое прицепом, за компанию. Поселок сам по себе давно уж даром никому не нужен. Когда в девяносто восьмом на металлолом порубили шахту Штеровскую — работы не стало окончательно. Так и вымирали потихоньку, пока с началом войны в села не ломанул вал городских беженцев — поближе к земле-кормилице и родным очагам. Города, в одночасье, стали слишком голодным и опасным местом. Теперь и здесь — не отсидеться…

На небольшой площади вокруг прогорающего костра — мрачная молчаливая толпа. В темноте все — как замершие черные кусты — ни одной яркой детали. Хотя нет — одна есть… полупрозрачным восковым столбом стоящий у самого кострища совершенно голый парень.

Подходим…

На земле блуждающими синими языками бьет жаром огромная куча углей. По бокам, выедая глаза, неохотно горят огрызки бревен и толстых веток. Впереди всех, всем видом показывая кто здесь главный, стоит рослый квадратный мужик лет за шестьдесят с древним «сорок седьмым»[112] за широкой спиной. Возле него, важно прижимая к груди отполированный до хромированного блеска «АКМ», наш новый знакомый с разбитым носом. Тут же рядом, словно постаревшее фото похожий, старший брат.

— Командир группы оперативного резерва Деркулов.

Дядька перевел на меня неспешный взгляд и редким, тяжелым басом ответил:

— Мыколай Затолока… — Подумав, с расстановкой, добавил должность: — Вже никто… — Развернулся и опять погрузился в дышащие жаром головешки.

Содержательная беседа. Повел взглядом на летчика…

Невысокий. Худощавый. В целом хорошее, правильное лицо. Неприятных эмоций не вызывает. Заломленные назад руки бугрят крепкие мышцы и выпирают лысую, чуть конопатую грудь. Сам бесцветный, как моль, — рыжеватые, очень короткие волосы; невидимые, светлые ресницы на подслеповатых невыразительных глазах. Ну и бледность у парня, разумеется, мертвецкая. Даже и без лютого мороза состояние — полный аут: для проведения очевидной параллели меж босыми ногами и пылающими углями не нужно становиться обладателем неохватного, академического лба. Удивительно еще, что он вообще целый стоит; пяток ссадин да подряпин с синяками — не считается. Обычно в таких случаях сразу возле места посадки на куски рвут. В прямом смысле. Буквально…

— Как вас по батюшке, командир?

— Че трэба, хлопэць?

Тяжелые глаза полны запредельной боли. И не дипломат. Придется — в лоб.

— Я послан командованием бригады, чтобы забрать пленного в штаб. Это — пилот истребителя-разведчика. Он владеет важнейшей информацией. Его необходимо допросить. После — я передам его вам для последующего суда.

— Як тэбэ звать?

Блядь! Ну чего ты, дядько, такой «упэртый»…

— Кирилл Аркадьевич.

— Так ось. Я — тридцать годкив був начальником смены на трех шахтах. Институт закончив, колы ты ще пид стол ходыв. Два сына ось стоять. Поглянь! Доню, люба… — Он внезапно искривился лицом. — Вмисти з онукамы… — Из глаз, цепляя красные отблески, покатились круглые градины слез… словно кровью плачет… — Усых… разом… — Мужик, опустив голову и больше не сдерживаясь, бредя вслух, заплакал.

Сделав шаг вперед, я прижал к груди понуренную седую голову сотрясающегося в рыдании, мгновенно состарившегося деда. Он, словно теленок, ощутивший мамкин бок, прижался лбом к левому плечу, в аккурат меж подвешенным вниз рукоятью к кевларовой лямке ножу и ощетинившимся железными торцами магазинов краем «лифчика».[113]

Черная толпа молча изрыгала на нас невидимые волны яростного гнева. Мы — помеха, препятствие долгожданной мести. Они получили козлище, на котором — здесь и сейчас! — должны быть отпущены все беды войны. Немедленно! Скорее всех нас тут в клочья топорами порубят, чем кто-то посмеет воспрепятствовать торжеству справедливости. Всякая борьба бесполезна. Летчик — обречен. Только жестокой силой решительной крови можно вырвать эту несчастную, бледную тень из неумолимых лат расплаты. Можно! Но я не стану стрелять в этих людей…

Стоящие рядом сыновья, поправляя и дополняя друг друга, рассказывали, как в бомбежку погибла семья их сестры, как сломался отец, как сельчане хоронили убитых, всех вместе — закатывая в покрывала, скатерти и пододеяльники, в одном из снесенных взрывом погребов…

Я не слушал. Надо было очень быстро соображать. Еще пара минут неопределенности, и кто-то, не выдержав напряга, влупит по нам картечью. Потом рубку не остановить. Оно мне надо — из-за одного пленного?!

— Слушайте все! Мы согласны. Летчик — ваш!!! Нам только прямо сейчас — у вас на глазах — быстро его допросить… — Темная масса беззвучно выдохнула часть непрощающей злобы; похоже, мы в безопасности. — Далее! Через полчаса сюда придет бронетехника мазепанцев. Уходите! Ничего не берите! Налегке… Потом вернетесь. Мы останемся — прикроем. Время — пошло!!!

На окраине рычал Прокопын БТР. Подтянулись остальные пацаны. Дэн, по моему кивку, опять вызвал Воропаева.

Доложу, что есть. Извините, товарищи! Так уж вышло. Мы — старались…

Кто и как собирался уходить из поселка — неясно. Кажется — никто и никак. Народ, застывшей тяжкой глыбой, замер плотным кольцом. Никто не торопился бежать — ждали иного.

— Серега! Где его вещи?

Пацаненок кликнул брата:

— Дмытро?!

— А?.. Та не було у него ничо. Тряпкы — ось… — Он указал в сторону, где уже рылся Леха. Мой «Королевский Мышонок» поднял глаза и отрицательно помотал головой.

— Оружие?

Юноша молча распахнул куртку. За поясом штанов темным пятном выглядывала рукоять компактного «Глока».[114] Краем заметил, как Жихарь хищно блеснул мгновенно озаботившимся взглядом. Занялись пилотом.

— Але, военный? Слышишь меня?!

Стоявший невдалеке Кузнецов с ходу съязвил:

— Командир, попроси — пусть «Марш Сифилитиков»[115] исполнит — давно не слышали.

Что-то главного снайпера разволокло… Никак поджилки трусятся заранее? Понимаю, самому муторно…

Обреченный затравленно шарил глазами по двум увешанным оружием фигурам боевиков. Мы, по всему, неожиданно оказались меж полными клубящегося ужаса пустыми глазами и полыхающим морозными волнами предвкушаемого кошмара раскидистым костром. Наконец, после очередного толчка в плечо, до него дошло…

— Не розумем… — Он, поэтапно включаясь, окатил меня осмысленным взглядом: — Пшэпрашам![116] — нашел время для вежливости, неудобно ему!

— Блядь… Кто польский знает? — Понятно, мог бы и не спрашивать… — Имя? Как тебя зовут! Як тоби зваты?

— Бздышек Всесраньский![117] — вновь раздается сбоку.

— Антоша, рот свой драный закрой! Понял?! Бегом, вместе с отделением, на свое место! И — за секторами присматривать, а не дрочить! — Поодаль еще трое моих бойцов, подсвечивая себе фонариками, читали какие-то развешанные на старой вывеске поселкового магазина бумажки.

— Жихарь! Поди объясни щеглам, что познанье умножает скорбь…

Пленный заглядывал мне в глаза. Видимо, предельно обострившимся на пороге неминуемой смерти сознанием он понимал, что я — его единственная соломинка. По его лицу ветерком пробежала незримая волна, и он, чуть подтянувшись, спросил:

— Speak in English?

Я беспомощно взглянул на вновь повернувшегося к нам взводного. А — вдруг? Тот скривился:

— Ни дую вообще ни разу… — и кивнул в сторону бэтээра… — Денис! Иди сюда! Наш говорун по-английски ботает!

Дэн не успел…

Стоявшие позади приговоренного две крепкие фигуры внезапно загибают его носом вниз и тащат вбок. Навстречу им, из темноты, выныривают еще три сливающихся с толпой тени. Последние несут старую кроватную сетку. Меня аж мурашками продрало по шкуре. Поляка, подняв, иксом растягивают в воздухе и мокрой половой тряпкой шлепают животом на ржавый панцирь. Летчик заторможенно молчит и даже не дергается. Кукла… В секунды запястья и щиколотки примотаны пучками алюминиевой проволоки к раме, а под лицо влезает мгновенно захрустевшая ломким льдом по-деревенски огромная, мокрая подушка. Одна из фигур невесть откуда взявшимися граблями быстро вытягивает пышущую адским жаром кучу вдоль. Ни мгновения не раздумывая и ничего не говоря, немного провисающий помост поднимается и, ровно по середине вытянутого вала углей, опускается вниз.

Тело изгибается дугой, и на мои уши обрушивается вдавливающий барабанные перепонки в глубину черепа истошный визг. Секунду погодя вверх взмывают серо-синие тошнотворные струи горелого человеческого мяса.

Толпа, качнувшись вперед, завороженно замирает. По всей длине импровизированного мангала, заходясь в каком-то кошачьем вое, корчится их собственный страх, боль и горе всей этой войны. Совершенно незаметно человеческая масса сливается в единый организм и разом поглощает, хоронит в себе всех нас. Мы становимся одним, единым целым. Уже нет никого — ни самой группы прикрытия, ни мрачного Юрки с куражливым Антошей, ни суетного Денатуратыча с задумчивым Гирманом. И командира их — тоже больше нет. Мы теперь — монолит. И имя ему — Зло. Абсолютное и бесчеловечное, лишенное даже призрачного намека на жалость и милосердие. Под ногами, внизу, на освященном кровью алтаре войны бьется очередная жертва нового заклания. И мы, растопырив зрачки и ноздри, жадно вдыхаем, завороженно впитываем в себя фимиам нового всесожжения. Не надо больше ничего доказывать, спорить и говорить — никто ни в чем не виноват: это мы, люди — всем миром, а не отдельными народами, нациями или государствами — творим весь этот кошмар. Это мы, а не рисованные нетопыри с рожками и копытами — носители абсолютного зла. Это мы — творцы вселенского ужаса, а не низвергнутый на заре веков Князь. И мы в ответе за все сотворенное. И, впоследствии, выгребаем: каждый — по делам своим.

Сделав шаг назад, словно сбросил с себя морок. В окружающих глазах отражалось увиденное внутренним взором. Плывущие в предрассветной мгле тени вновь выплыли с боков и сняли с костра замолкнувшее тело. Три ведра ледяной воды привели несчастного в чувство. Перевернув спиной вниз, его вновь положили на угли. Все повторилось: нечеловеческий, задыхающийся в самом себе, рвущий бездонную глубину нескончаемой ночи крик и, словно под напряжением, конвульсивно скачущее в снопах искр, обугленное тело.

— Довольно! Еб вашу мать! Хватит!!! — Толпа, приходя в себя, вздрогнула… — Вас всех сейчас рядом положат! Бегите! Бегите, блядь, отсюда на хер!!! — И, для закрепления сказанного, пропорол темень над головами длинной, залихватски закрученной в спираль очередью.

Подействовало…

— Сколько мы времени потеряли, Юр?

— Да хрен его знает. Гостей пока не видно.

Мы, прикрываясь от пронизывающего ветра, стоим у полуразрушенного здания. Под окоченевшими ногами метет сухой поземкой. Из снежных наметов обломками гнилых зубов торчат куски стеновых блоков. Силикатный кирпич посерел и покрылся черной плесенью. Из зева открытого полуподвала доносятся хриплые стоны — местные кинули туда полузажаренного летчика. Он еще жив. Помочь ему мне пока нечем — вокруг, в сумерках наступающего утра, мечутся серые тени. Братья Затолоки, неподалеку, уперлись лбами — о чем-то вполголоса спорят.

— Пацаны, вы какого здесь забыли? Бегом — отход своих прикрывать.

Старший, кажется — Дима, подходит поближе:

— Мы — остаемся…

— На хер — оба! И — быстро!!! — Скинув свой ствол, делаю угрожающий шаг вперед. Мне еще детей-смертников сегодня не хватало. Герои, ёпырс…

Поселковые, отскочив от моей разъяренной рожи, тем не менее явно намерены остаться. Гирман внезапно встает с корточек и растворяется в тени. Вскоре ребятишек грозно окликают из-за соседнего проулка; следом мы слышим звонкие оплеухи. Вынырнувший оттуда Боря глухо, сквозь горловину свитера, поясняет:

— Стуканул папане. Надеюсь — не зашибет…

Меня уже достал весь этот, как любит ляпнуть Колода, «цирк на дроте»…

— Глушак — накрути.

— Да я сей…

— Делай, что сказано! — Что за привычка грузить своей вечной готовностью…

Жихарев навернул на ствол «ПББС»,[118] перекинул магазин на малошумный и отдал мне свой «АКМС».