Охранники, агенты, палачи

О произведенном охранным отделением и Департаментом полиции расследовании и о его результатах министр внутренних дел сообщил Коковцеву. Констатировав неудачу следствия, министр внутренних дел указал на старое испытанное средство, не использованное в этом нападении на редакции и журналистов. «Единственным возможным способом борьбы с этим злом было бы установление внутреннего освещения состава редакций известных газет, что, конечно, сопряжено с весьма крупными денежными затратами и к чему, однако, ввиду необходимости придется в недалеком будущем прибегнуть», — писал министр внутренних дел Коковцеву. Коковцев не удовлетворился этим ответом и, разделяя заключение министра внутренних дел о внутреннем освещении, высказал мнение, что «заявлениям сотрудников левых газет о получении ими официальных документов от высокопоставленных особ едва ли следует придавать веру, и что более вероятным является предположение о добывании таких документов означенными журналистами путем подкупа рабочих государственной типографии или чиновников».

Департамент полиции произвел дополнительное расследование, не давшее опять-таки никаких результатов…

Оставалось прибегнуть к последнему средству. Директор Департамента полиции С. П. Белецкий в сентябре 1913 г. обратился к санкт-петербургскому градоначальнику Д. В. Драчевскому с предложением «распорядиться приобретением подведомственным ему отделением по охранению общественной безопасности и порядка в столице внутренней агентуры в редакциях некоторых газет, возбуждающих наибольшие подозрения в смысле противозаконного добывания и разглашения официальных документов, и направлением этой агентуры на выяснение практикуемых редакциями способов сего».

Предложение С. П. Белецкого было принято к сердцу, и Петербургское охранное отделение завело новую отрасль секретной агентуры — газетную агентуру. Таким образом, к созданию института секретного сотрудничества в газетной среде в той или иной мере приложили руку наблюдавшие филеры, чины Департамента полиции во главе с директором, санкт-петербургский градоначальник, министр внутренних дел, председатель Совета министров и сам монарх.

ГЕРОИНЯ ОХРАНКИ

(Из истории агентуры)

I

ДВА ДОКУМЕНТА

14 августа 1909 года Центральный Комитет партии социалистов-революционеров опубликовал следующее сообщение.

«Центральный комитет партии социалистов-революционеров доводит до всеобщего сведения, что Зинаида Федоровна Жученко, урожденная Гернгросс, бывшая членом партии социалистов-революционеров с сентября 1905 г., уличена как агент-провокатор, состоявшая на службе Департамента полиции с 1894 года.

Началом ее провокационной деятельности была выдача так называемого распутинского дела (подготовка покушения на Николая II в 1895 году)[60].

В партии социалистов-революционеров Жученко работала, главным образом, сначала в московской организации, а потом и при Областном комитете центральной области.

Последнее время проживала в Германии, но в заграничных организациях социалистов-революционеров не принимала никакого участия».

12 октября 1909 года П. А. Столыпин представил следующий всеподданнейший доклад.

«Летом текущего года, благодаря особым обстоятельствам последнего времени, старому эмигранту-народовольцу Бурцеву удалось разоблачить и предать широкой огласке долговременную секретную службу по политическому розыску жены врача Зинаиды Федоровны Жученко, урожденной Гернгросс.

На секретную службу по департаменту полиции Гернгросс поступила в 1893 г. и, переехав весной 1894 года на жительство в Москву, стала работать при местном охранном отделении. За этот период времени Жученко успела оказать содействие обнаружению и преданию в руки властей деятелей «московского террористического кружка» (Распутин, Бахарев и др.), подготовлявшего злодеяние чрезвычайной важности.

Будучи привлечена к ответственности по этому делу, Гернгросс, на основании высочайшего вашего императорского величества повеления, последовавшего по всеподцанней-шему министра юстиции докладу в 14-й день февраля месяца 1896 года, была, по вменении ей в наказание предварительного ареста, выслана под надзор полиции на пять лет в город Кутаис, где в 1897 г. и вступила в брак со студентом, ныне врачом Николаем Жученко и перешла на жительство, с надлежащего разрешения, в город Юрьев, откуда с малолетним сыном своим в апреле 1898 г. скрылась за границу и занималась там воспитанием горячо любимого сына, оставаясь несколько лет совершенно в стороне от русской деятельности, но затем, весною 1903 года, видя усиление революционного движения в своем отечестве и тяготясь своим бездействием в столь тревожное для России время, возобновила свою работу по политическому розыску и оказала правительству ряд ценных услуг по выяснению и освещению деятельности укрывавшихся за границей русских политических выходцев. Осенью 1905 года Жученко была командирована по делам политического розыска из-за границы в Москву, где во время мятежа работала при особо тяжелых условиях, с непосредственною опасностью для жизни, над уничтожением боевых революционных партий, свивших гнездо в столице.

Проживая до февраля текущего года в Москве, с небольшими перерывами, вызванными служебными поездками за границу, Жученко проникла в боевую организацию партии социалистов-революционеров, где и приобрела прочные связи, благодаря чему была выяснена и привлечена к ответственности вся летучая боевая организация московского областного комитета партии, а также произведен ряд более или менее крупных арестов.

Работая таким образом долгое время вполне плодотворно и обладая солидными связями в революционных сферах, Жученко доставляла правительству очень ценные сведения и приносила политическому розыску огромную пользу; так, благодаря названной личности, удалось обнаружить и разгромить целый ряд тайных организаций и предать в руки правосудия многих серьезных революционных деятелей, а равно своевременно предупредить грандиозные террористические покушения.

Жученко является личностью далеко не заурядною: она одарена прекрасными умственными способностями, хорошо образована, глубоко честна и порядочна, отличается самостоятельным характером и сильной волей, умеет ярко оценивать обстановку каждого случая; делу политического розыска служила не из корыстных, а из идейных побуждений, и фанатически, до самоотвержения, предана престолу, ввиду сего относится к розыскному делу вполне сознательно и постоянно заботится только об интересах дела.

Последние годы Жученко получала в общем, включая и назначенное ей 7 лет тому назад Департаментом полиции за прежние заслуги постоянное пособие, 300 рублей в месяц, но при постоянно экономной жизни большую часть жалованья тратила на служебные расходы.

Настоящее разоблачение розыскной деятельности Зинаиды Жученко, происшедшее по совершенно не зависящим от нее обстоятельствам, легко может по целому ряду печатных примеров завершиться в отношении ее кровавой расправой.

Признавая таким образом участь Зинаиды Жученко заслуживающей исключительного внимания и озабочиваясь ограждением ее личной безопасности и обеспечением ей возможности дать должное воспитание сыну, всеподданнейшим долгом поставляю себе повергнуть на монаршее вашего императорского величества благовоззрение ходатайство мое о всемилостивейшем пожаловании Зинаиде Жученко из секретных сумм Департамента полиции пожизненной пенсии, в размере трех тысяч шестисот (3600) рублей в год, применительно к размеру получавшегося ею за последние годы жалованья».

27 октября 1909 года в Ливадии на подлинном докладе царь положил резолюцию «согласен». Жученко была тотчас же уведомлена о высочайшей милости и поспешила выразить свою благодарность в письме на имя товарища министра П. Г. Курлова. «Ваше высокопревосходительство, — писала Жученко, — приношу вам свою глубокую благодарность за назначение мне поистине княжеской пенсии. Считаю долгом сама отметить, что такая высокая оценка сделана мне не за услуги мои в политическом отношении, а только благодаря вашему ко мне необычайному вниманию, за мою искреннюю горячую преданность делу, которому я имела счастье и честь служить, к несчастью — так недолго. Ваше внимание ко мне дает мне смелость почтительнейше просить вас обеспечить моего сына Николая частью моей пенсии на случай моей смерти до достижения им совершеннолетия». Это письмо было доложено директору Департамента Н. П. Зуеву, который приказал: «В случае смерти 3. Жученко представить всеподданнейший доклад, в коем, применительно к правилам пенсионного устава, ходатайствовать о даровании Николаю Жученко пенсии в размере 900 рублей в год, впредь до совершеннолетия, если он не будет помещен на воспитание на казенный счет в одно из правительственных учебных заведений».

Судьба Жученко была устроена, и если бы не страх перед революционерами, то мирному и тихому течению жизни не было бы никаких помех.

II

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Зинаида Федоровна Жученко, урожденная Гернгросс, представляет явление исключительное в галерее охранных типов. Она — образцовый экземпляр типа убежденных провокаторов. Она была таким своим, таким домашним человеком в охранной среде; ее отношения к своему жандармскому начальнику, ко всем этим Гартингам[61], Климовичам[62], фон Коттенам[63] были совершенно близкие, но без тени фамильярности. Все эти господа относились к ней с великим уважением, дружеской почтительностью и безоглядной доверенностью. Они не «руководили» ею, а работали совместно с нею так, как работали бы с любым опытным жандармским офицером, и даже с большей уверенностью, склоняясь перед ее опытностью, умом, педантичной точностью. Ее отношение к руководителям было полно товарищеской приязни и оживленной дружбы, — как раз тех качеств, которые так ценны при общей работе.

Вот собственноручно изложенный эпический, лапидарный рассказ Жученко о своей работе: «В 1893 году я познакомилась в Петербурге с г. Семякиным и стала агентом Департамента полиции. Весной 1894 года, по семейным обстоятельствам, переехала в Москву. Г. Семякин[64], приехав туда, познакомил меня с С. В. Зубатовым[65], у которого я работала до мая или апреля 1895 года, вплоть до своего ареста вместе с И. Распутиным, Т. Акимовой и другими[66]. До марта или февраля 1896 года я находилась под арестом в московской Бутырской тюрьме, после чего была выслана в Кутаис на 5 лет. В апреле 1898 года я уехала в Лейпциг, пробыв там до весны 1904 года, когда, по приглашению г. Гартинга, переехала в Гейдельберг. Следовательно, от апреля 1895 года до весны 1904 года я не работала, как сотрудник[67]. В Гейдельберге я вошла в сношения с проживавшими там социалистами-революционерами и, получив от них связи для Москвы, уехала в этот город в сентябре 1905 года. С 1905 года, сентября месяца, вплоть до конца февраля 1909 года, я работала в Москве, с небольшими перерывами, вызванными моими поездками за границу, под начальство гг. Климовича и фон Коттена».

Как о чем-то морально совершенно бесспорном, говорит Жученко о работе, об агентской службе, о сотрудничестве. Но за этими терминами сколько проклятий, сколько горя и слез. Аресты, тюрьмы, ссылки, каторжные узы и петли — итоги «работы» Жученко, Климовича, фон Коттена.

А в партии, членом которой была Жученко, она была ценным и желанным работником. На ее испытанную точность в «работе», на ее щепетильную добросовестность, на ее товарищескую обязательность можно было положиться. Из рядового члена партии она становится руководителем партийной работы; она входила в состав Областного комитета центральной области партии социалистов-революционеров и приняла участие в Лондонской конференции в 1908 г. Известие о ее предательстве произвело ошеломляющее впечатление.

Подозрения возникли в феврале 1909 года, окрепли в апреле, но для превращения в достоверный факт нуждались в непререкаемом аргументе. 26 августа Центральный Комитет обратился к В. Л. Бурцеву со следующим предложением: «Центральный Комитет партии социалистов-революционеров собрал ряд данных, уличающих 3. Ф. Жученко в провокационной деятельности. Центральный Комитет считал бы полезным предварительно, до предъявления Жученко формального обвинения, сделать попытку получить от нее подробные показания об известном ей из провокационного мира. Центральный Комитет полагает, что вы, как редактор «Былого», могли бы предпринять эту попытку, и со своей стороны готовы оказать вам в этом необходимое содействие».

Жученко, подозревая неладное, еще в феврале 1909 года выехала из Москвы и укрылась в Шарлоттенбурге, в скромной квартире. Здесь нашел ее Бурцев, и здесь же она ответила полным признанием выдвинутых против нее обвинений. Ее ответ Бурцеву поразителен своей неженской бестрепетностью и бесстыдством. Она выразила свое сожаление, что она так мало послужила охранному отделению, но стояла только на одном, что провокацией она не занималась. «Я служила идее, — заявила она Бурцеву. — Помните, что я честный сотрудник Департамента полиции в его борьбе с революционерами»… «Сотрудничество — одно из более действительных средств борьбы с революцией», — писала она Бурцеву, повторяя в сущности одно из основных положений инструкции по ведению внутреннего наблюдения. «Я — не одна, у меня много единомышленников, как в России, так и за границей. Мне дано высшее счастье: остаться верной до конца своим убеждениям, не проявить шкурного страха, и мысль о смерти меня не страшила никогда (иначе я никогда бы не перевозила бомб, как и много другого не делала бы)».

Разоблаченные агенты, сотрудники вызывают различные к себе чувства, но какие бы они ни были, к ним всегда примешивается чувство презрения и гадливости. Когда Жученко закончила свои ответы Бурцеву, она спросила его:

— Вы меня презираете?

— Презирать, это — слишком слабое чувство! Я смотрю на вас с ужасом, — ответил Бурцев.

Бурцев составил подробный рассказ о посещении Жученко и о своих беседах с ней. Этот рассказ необычайно интересен с психологической стороны, но еще интереснее с этой точки зрения отчет о посещении Бурцева и его беседах с Жученко, сделанный ею самой в письмах к начальнику — полковнику М. Ф. Коттену, в то время начальнику Московского охранного отделения. Сопоставление этих двух рассказов только усиливает драматический эффект события.

Бурцев рассказывает, как 11 (24) августа 1909 года он появился в квартире Жученко. Он обратился к ней с просьбой поделиться с ним воспоминаниями в области освободительного движения. Жученко скромно ответила ему, что она стояла далеко от организаций и вряд ли может быть полезна ему. Впрочем, он может задавать ей вопросы. Но Бурцев не решился начать свой допрос в ее квартире, где был ее сын и жила ее подруга. Он просил ее прийти для беседы вечером в кафе. Она согласилась, пришла в условленное место, но по какому-то недоразумению не встретила Бурцева. В этот день допрос не состоялся.

Вечером, взволнованная посещением Бурцева, Жученко писала своему другу и начальнику фон Коттену: «Не знаете ли, дорогой мой друг, исчезли ли уже сороки из уготовленных им теплых краев? Мне кажется, они уже за границей. И вот почему. Сегодня был у меня Бурцев. «Собираю воспоминания и прошу вас поделиться со мной вашими». — «Что же вас интересует?» — «Все. Но здесь неудобно говорить. Будьте добры приехать в 7 ч. вечера на Friedrichstrasse к подземке. Я буду там ровно в 7 ч.». В 7 ч. я была, как условлено, но его там не было. Прождала до 8 ч. и отправилась домой. Вероятно, завтра придет еще раз, если только мой приезд к подземке уже не сыграл какой-то роли. £а у est[68] или нет? Думаю, да. Не будь оно да (простите за тяжелый язык), Р. Гальц уведомила бы меня давно о визите… Когда я ехала на подземке, признаюсь, мелькнула мысль, — не встречаться с ним, уехать. Но это только одно мгновение было. «Я вас где-то встречал». — «Очень возможно» (никогда не виделась). Ну как не пожалеть, что вы не здесь! Было бы интересно побеседовать. Но только вы остались бы мною недовольны: вы не любите, когда я говорю спокойно. Но чего волноваться! Я так себе и представляла. Именно он должен был прийти ко мне. Если возможно будет писать, сейчас же напишу вам о продолжении сей истории. А пока все же до свидания. Всего, всего лучшего. Привет вам, Е. К. и А. М.»[69].

Первый акт драмы с завязкой сыгран. Предатель чувствует, что за ним следят, что он открыт, и ждет, как произойдет разоблачение. Он уверен в приходе судьбы, тысячу раз рисует в своем воображении, как это будет и будет ли предварительно выяснение или сразу наказание, самое тягчайшее. Именно так, как ждала Жученко, пришел Бурцев. £а у est.

Второй акт драмы разоблачения был разыгран на следующий день, 12 августа. В 10 часов утра Бурцев уже звонил у двери Жученко. «Она сидела в глубоком кресле, безмятежно смотрела на своего собеседника и казалась с виду совсем спокойной, и голос был ровный и уверенный. Тогда, почти не владея собой, он подошел к ней в упор и сказал прямо в лицо:

— Я хочу теперь просить вас, не поделитесь ли со мной воспоминаниями о вашей 15-летней агентурной работе в Департаменте полиции и в охране?

Она не то вопросительно, не то утвердительно сказала ему:

— Вы, конечно, не откроете ни доказчиков, ни доказательств.

Бурцев, конечно, решительно отказался открыть свои источники.

Она высокомерно взглянула на своего прокурора и совсем не прежним тоном сказала:

— Я давно вас ждала. Еще полгода тому назад я сказала своему начальству: «Бурцев разоблачил Азефа; теперь очередь за мной. Он сам придет ко мне и будет меня уличать». Как видите, я не ошиблась. И скажу вам искренно: я рада, что вы, а не эсэры явились ко мне».

Бурцев ушам своим не верил. «Для верности» он спросил:

— Значит, вы признаете, что вы служили в охранном отделении?

— Да, я служила, к сожалению, не 15 лет, а только 3, но служила, и я с удовольствием вспоминаю о своей работе, потому что я служила не за страх, а по убеждению. Теперь скрывать нечего. Спрашивайте меня, — я буду отвечать. Но помните: я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в Департаменте полиции.

Допрос начался здесь же в квартире и затем в течение нескольких часов продолжался в кафе.

В 1 ч. 22 м. Жученко отправила телеграмму в московское охранное отделение фон Коттену: «Micheew (Михеев — охранный псевдоним Жученко) ist bekannt durch den Historiker Brief folgt Zina»[70].

В тот же день написала и письмо, которое должно было быть переслано фон Коттену в случае смерти Жученко. Жученко осталась жива, и письмо осталось не посланным. В тот же день вечером она писала вновь фон Коттену:

«Дорогой мой друг! У меня лежит письмо для вас, которое вы получите в случае моей смерти. В нем я подробно рассказываю о втором визите Бурцева. Чтобы вам ясно было дальнейшее этого письма, должна повториться и сказать, что он начал сегодня прямо с фразы: «Поделитесь вашими воспоминаниями, как агента, в течение 15 лет, охранного отделения. Умом и сердцем вы с нами».

— Я ведь ждала этого еще с декабря. Раз Бурцев приходит ко мне и говорит это, ясно, что у него имеются документальные доказательства. Поэтому отрицать a la Азеф было бы пошло. Согласитесь. Я и подтвердила, исправив неточную дату 15 лет. Его очень удивило, что не отрицаю. «Имею данные от охранников, среди социалистов-революционеров подозрений никаких не было. Вас хотели сейчас же убить, но я «выпросил» у них: расскажите все, ответьте на все вопросы, — и ваша жизнь гарантирована». На этом окончился его утренний визит.

От 3 до 7 вечера говорила с ним в Cafe. Отказалась от дачи показаний, объяснила ему, почему я служила вам и другим и каким образом я сделалась агентом. Относительно последнего он объясняет моим арестом на улице в Петербурге, «воздействием» и проч. Для меня было очень важно разубедить его, и он не мог не поверить, что это не так было. Спрашивал о многом, многом, но я отвечала только на пустяковые вопросы. Надеюсь, что оставалась все время спокойна и ничего не выболтала. Он резюмировал свое сообщение цекистам так: «Опасная противница революционного движения, социалистов-революционеров в частности, действовала только по убеждению вредности всякой революционной деятельности». Появится ли это резюме в его корреспонденциях? Едва ли. Но обещал мне писать только правду. Увидите, как он сдержит свое слово. Через неделю мое имя уже достояние газет, как он сказал, но я думаю, что это будет уже завтра. Сведения обо мне были уже в апреле якобы. «Я преисполнен к вам ужасом. Не мог предполагать, что такой тип, как вы, возможен. Это гипноз». Против этого я горячо протестовала. Но, кажется, он остался при своем.

Несколько раз просил работать с ним. «Вы так многое можете разъяснить, быть полезной». — «Работайте вы со мной», — сказала я. Негодование! Я отвечаю тем же. «Я умываю руки. Теперь социалисты-революционеры решат, что с вами делать. Как человеку честному, жму вашу руку, желаю всего хорошего…» Словом, я с удовлетворением увидела, что презрения с его стороны не было. А его ужас — это очень недурно.

Я с своей стороны выразила мою радость, что именно он пришел ко мне: могу надеяться, что мои слова не будут извращены, и не слышала грубой брани и пафоса возмущения. «Я не одна, есть другие в моем роде и всегда будут», — не удержалась я сказать. «Но ведь я всех разоблачу, у меня уже имеется много документов». Вот, кажется, все существенное моего разговора с ним».

То, чего ждала с трепетом Жученко, свершилось. Карты раскрыты, предатель разоблачен. В третьем акте драмы следовало бы, по теории, ждать раскаяния и наказаний. Но раскаяния не было, была только гордость содеянным, гордость своим поведением во время разоблачения. И несомненно, эта гордость запретила ей спасаться от наказания. «Теперь что же дальше? — пишет она 12 августа фон Коттену. — Думаю, что с ним была пара социалистов-революционеров; если нет (он отрицает), то приедут и, — конечно, крышка. Очень интересно было бы знать, что вы мне посоветовали бы. Я сама за то, чтобы не бежать. К чему? Что этим достигнется? Придется вести собачью жизнь. И еще с сыном. Быть обузой вам всем, скрываться, в каждом видеть врага, — и в конце концов тот же конец! А вдобавок подлое чувство в душе: бежала! Из-за расстояния должна решать сама, одна. Мой друг! Конечно, хочу знать ваше мнение, но придется ли его услышать? Они доберутся раньше вашего ответа. Ценой измены вам, Е. К. (Е. К. Климовичу), всему дорогому для меня могла бы купить свою жизнь. Но не могу. «Вы должны порвать с ними окончательно и все рассказать». — «Отказываюсь!» Простите за неожиданный зигзаг мысли, но мне малодушно хочется рассказать вам, как мой милый мальчик реагировал на мой рассказ (я должна была приготовить его, сказать ему сама, взять из школы). Так вот, он говорит: ich werde sie selbst schiessen, vielleicht wird diese Bande dich doch nicht toten![71].

Простите за отступление, но вы поймете, что я исключительно занята мыслью о дорогом сыне».

Со дня на день ждала Жученко расплаты и каждый день писала фон Коттену, чтобы он знал, что она еще жива. 13 августа она сообщала ему: «Центральный комитет теперь уже знает, что я не приняла их условий. Не думаю, чтобы они оставили меня так; надо полагать, придумают способ убрать. Задача для них не такая легкая: будут, конечно, думать, как бы «исполнителю» сухим из воды выйти. Я совершенно открыто хожу по улицам и не собираюсь уезжать. Газеты еще молчат… Дорогой мой друг! Как хорошо бы с вами сейчас поговорить. Жду вашего привета. Чувствую себя хорошо, свободно, — стоило жить!»

В тот же день Жученко писала и другому своему другу, Е. К. Климовичу. «Теперь жду, что дальше будет. Конечно, убьют. Бежать, начать скитальческую жизнь, — нет сил, потеряю равновесие, буду вам всем обузой… Хотя бы эта банда, как выразился мой дорогой мальчик, убила и не обезобразила бы меня. Это мое единственное желание. С каким наслаждением я поговорила с Бурцевым, бросила через него социал-революционерской банде все мое презрение и отвращение. Надеюсь, он не извратит моих слов».

14 августа Жученко писала фон Коттену: «Дорогой мой друг! Боюсь только одного: серной кислоты. Начинаю думать, они не убьют меня. Довольно трудно ведь. Они уверены, что я окружена толпой полицейских. И «жалко жертвовать одним из славных на провокатора», — думается мне, говорят они. Вероятно, дойдут до серной кислоты. Конечно, и это поправимо… Но обидно будет. Потом, боюсь, что Бурцев извратит мои слова, — это будет особенно скверно. И особенно опасаюсь, что они похитят сына. Несколько раз представляла себе, как будет, что я буду ощущать, когда меня откроют, — и, к своему счастью, вижу, что это гораздо легче. Просто-таки великолепно себя чувствую. При мысли, что они застрелят меня, конечно. С Бурцевым держала себя гораздо лучше, чем могла ожидать от себя в Москве при мысли о сем моменте».

Прошло еще несколько дней. Центральный комитет официально объявил о провокаторстве Жученко. Бурцев сдержал слово и не скрыл о ней правды. Жученко стала предметом острой газетной сенсации. Она не была убита, не была обезображена, сын был при ней, и она жила по-прежнему на своей квартире. Департамент оплатил ее услуги «княжеской» пенсией, а 7 ноября она писала В. Л. Бурцеву: «Осень моей жизни наступила для меня после горячего лета и весны».

Прошло еще несколько месяцев. Была неприятность с берлинской полицией; она хотела бы выдворить из Берлина русскую шпионку, о которой шумела пресса, но, по представительству русского Департамента полиции, согласилась оставить Жученко в покое. В письме ее к фон Коттену от 18 февраля 1910 года находится любопытное сообщение об отношениях к ней берлинской полиции. «У меня тут опять буря в стакане воды. Социал-демократ Либкнехт сделал запрос в прусском ландтаге министру внутренних дел, известно ли ему, что Жученко снова в Шарлоттенбурге и «без всякого сомнения, продолжает свою преступную деятельность». Недостатка в крепких выражениях по моему адресу, конечно, не было. Я ожидала, что президент (Берлинской полиции) после этого запроса снова посоветует мне уехать. Но они отнеслись к этому выпаду очень спокойно. Показали мне только анонимное письмо президенту с советом выселить русскую шпит-цель[72], иначе произойдет что-либо скверное. Я думаю, что это в последний раз упоминается имя Жученко. Пора бы, право, и перестать, тем более, что я буквально ни с кем не вижусь и не говорю. Своего рода одиночное заключение, только с правом передвижения. Надеюсь, что через полгода окончательно свыкнусь и угомонюсь».

И действительно, через некоторое время Жученко угомонилась. Для нее все было в прошлом, и в этом прошлом, ей дорогом, она жила в воспоминаниях и переписке со своими друзьями-руководителями. Разоблачение ни на йоту не изменило ее теоретического уклада, и секретное сотрудничество казалось ей по-прежнему делом и нужным, и почтенным. Не могу не привести характернейших выдержек из ее письма от 24 сентября 1910 г. к Е. К. Климовичу. «Изгоев в «Речи», который является легальным граммофоном того несуществующего ныне, что было партией социалистов-революционеров, очень утешительно говорит, что Меньшиков[73] возбуждает гадливое чувство. Ну, нравственным возмущениям — цена грош в данном случае, но это показывает, что вот предположение, будто Меньшиков мог бы работать в революционных организациях, — едва ли осуществимо. Кто возьмет его к себе? Меня больше занимает заметка здешней прессы, русское правительство якобы встревожено намерением сего субъекта что-то там опубликовать. Главный вред от него налицо: мы проваленные! Остается, следовательно, пресловутое дискредитирование и прочая пальба из пушек по воробьям. Но это ведь лишь минутное волнение и одно времяпрепровождение. Ничего не изменится; главное всегда останется — сотрудники есть и будут, а следовательно, и банда не сможет поднять высоко головы. Интересно знать, когда это вошло в обращение слово — провокация? Кажется, с 1905 года. И вот с тех пор нас обвиняют всегда в провокации. И пусть! От этого обвинения Департамент полиции еще не рушился. А что другое может разоблачить Меньшиков? Остается только радоваться, что предатель известен. Все многочисленные провалы, все их причины, — хочу сказать, — азефский и мой особенно, — показывают, что ваша всех система преследования шаек социалистов-революционеров и проч. К° — жизненна и плодотворна. А это громадное утешение! Говорю это с убеждением, зная теперь, откуда шли все разоблачения, предательства. Само собой, мы никогда не провалились бы при вашем, Михаил Францевич (фон Коттен) и других ведений агентуры. И мне даже опасно, что вы могли хоть только остановиться на вопросе, не были ли вы причиной моего провала! От предательства не упасется никто… О, если бы не Меньшиков! Тяжело, мог друг, не быть у любимого дела! Безо всякой надежды вернуться к нему!…»

В момент объявления войны Жученко жила в Берлине. В первые же дни она была арестована и заключена в тюрьму по подозрению в шпионстве в пользу России. В тюрьме она находилась еще и в 1917 году. Дальнейшая ее судьба неизвестна[74].

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ФИЛЕРЫ ЗА ГРАНИЦЕЙ

Это было в начале 1911 года. Так как петербургские агенты наружного наблюдения, иначе филеры, не знали в лицо виднейших и активнейших деятелей партии социалистов-революционеров и, следовательно, при въезде их в Россию могли выпустить из круга наблюдения, то у вдумчивых руководителей политического сыска явилась благая, по их мнению, мысль доставить филерам возможность лично изучить физиономии революционеров, отправляя их в командировку за границу по группам, партиям. Одна партия должна была сменять другую и т. д. вплоть до того времени, пока весь личный филерский состав не был бы достаточно ознакомлен. Мысль эта исходила от дворцового коменданта, который, как известно, имел и свою собственную агентуру, и свой состав филеров. Заботы об устройстве филеров за границей по «предъявлении им революционеров» пали на заведовавшего заграничной агентурой А. А. Красильникова. О разработанной им программе действий в этом деле он сообщал 30 июня (13 июля) следующее:

«Имея в виду, что командирование этих агентов будет иметь постоянный характер, одна группа имеет сменяться другою, я вошел в сношение с двумя лицами, на которых исключительно будет возложена только обязанность знакомиться с личностями революционеров и таковых засим предъявлять.

Оба эти лица, фамилии коих Raoul Corrof и LZon Magadien, рекомендованы чинами французской полиции, как заслуживающие полного доверия.

Первое время им уплачивалось по 10 франков в сутки, а с 1 июля, как Corrof, так и Magadien будут получать содержание по 250 франков, причем известны они будут только Биттеру-Монэну[75] и титулярному советнику Мельникову, оставаясь совершенно законспирированными от всех других чинов заграничной агентуры, и в переписке, как и в денежных отчетах будут мною называться — Corrof кличкою «Рафаэль» и Magadien кличкою «Денис».

Вместе с сим, в квартале, где проживают русские эмигранты, и в пункте, где замечается наибольшее передвижение, мною снята квартира, из коей удобно будет наблюдать за проходящими по улице революционерами. В квартире этой «Рафаэль» будет иметь постоянное жительство; на оплату оной, при стоимости ее 780 франков в год, ему будет отпускаться 500 франков.

Таким путем я надеюсь конспиративно осуществлять необходимое ознакомление агентов охранной агентуры, подведомственной дворцовому коменданту, с революционным элементом, проживающим в Париже.

К исполнению своих обязанностей «Рафаэль» приступил с 1 мая с. г. и в настоящее время уже знает в лицо наиболее известных революционеров, с личностями коих он ознакомился сначала путем изучения фотографий, а засим и наблюдением по указанным им местожительствам или пунктам посещений, собраний и т. п.

Таким же образом знакомится теперь с нужным элементом и «Денис».

Первая группа агентов охранной агентуры, как я имел честь доложить вашему превосходительству донесением от 27 июня (10 июля) с. г. за № 1171, прибыла в Париж 6 июля и была размещена мною в гостиницах, в центре города, далеко от квартала, где проживают эмигранты и революционеры.

Приступить к ознакомлению агентов с личностями последних является в данный момент совершенно невозможным, так как при ведущейся ныне ярой кампании против русской полиции это было бы чрезвычайно неосторожно, но тем временем агенты будут знакомиться с местными условиями и обстановкой, что для дальнейшего является крайне необходимым».

Кампания против русской тайной полиции в Париже действительно велась в это время с ожесточением. Во главе ее стоял В. Л. Бурцев. Французские граждане, служившие русской полиции, следившие за русскими, подкупавшие консьержей и прислугу, выкрадывавшие адресованные революционерам письма и пр. бумаги, не особенно стойко хранили верность своему начальству, и при содействии В. Л. Бурцева выступали с разоблачениями, в высшей степени неприятными для г-на Красильникова. Сам В. Л. Бурцев выступил с рядом громких обличительных статей; Красильникову все время приходилось всячески вывертываться: нанимать адвокатов для судебных выступлений, входить в сделки с французскими гражданами-сыщиками, которые при всяком случае стремились пошантажировать своего шефа, грудью защищать частное полицейское агентство Бинта и Самбена[76], которое отрицало свою зависимость от русской тайной полиции, а на самом деле являлось просто замаскированным охранным отделением. Время было тяжелое для г-на Красильникова, а тут еще пришлось ему возиться с петербургскими гостями.

1 (14) июля А. А. Красильников докладывал по начальству, что «первая группа агентов охранной агентуры, подведомственной дворцовому коменданту, командирована мною на юг Франции в сопровождении губернского секретаря Боброва.

Ввиду того, что в связи с арестом во Франции русских бомбистов в Париже идут розыски и ведется наблюдение за всеми русскими, обращающими на себя чем-либо внимание, я счел более осторожным удалить ныне названных агентов из Парижа.

Двое из них отправлены мною в Ниццу сегодня, двое других выедут туда завтра.

На Ривьере им будет предъявлен социалист-революционер Савинков[77] и другие находящиеся там лица, заслуживающие внимания, а засим агенты проедут в Геную, где с возможной осторожностью им будут показаны революционеры, проживающие в Кави, Нерви и др.».

Тяжелые работы заставили г-на Красильникова совершить в начале июля 1914 года путешествие в Петербург, и всеми делами остался ведать его помощник Мельников. Меж тем ближе и ближе придвигалась война, и русские филеры оказались не ко времени и не к месту. 16 июля Красильниковым была отправлена из Петербурга Мельникову следующая телеграмма: «Отзовите немедленно русских из Италии в Ниццу, где ожидать распоряжений в разных отелях. Боброву вернуться в Париж». 19 июля Красильников выехал из Петербурга за границу на Одессу и Константинополь и в начале августа был уже в Париже. 13 августа он телеграфировал: «Агенты находятся в Ницце в бездействии. Ввиду военного времени наблюдение невозможно. Ожидания на улице Жуан Лепен Карповича[78] уже вызвали раз арест агента и бывшего с ним француза. В Париже осадное положение, и русские разъехались. Ввиду сего полагал бы отправить людей обратно из Марселя пароходом на Одессу. Проезд каждого около 500 франков. Прошу распорядиться».

Вообразите всю нелепость положения: первые дни мобилизации, вся Франция зажжена пламенем борьбы, все в движении, и на тротуарах — бездельные, праздные, глазеющие по сторонам русские шпики! Даже ревностному службисту Красильникову показалась такая «деятельность» филеров неуместной. К тому же, и главный его враг В. Л. Бурцев при первой вести о войне прекратил свою борьбу с русской агентурой в Париже. Должно быть, с чувством величайшего облегчения 11 (24) августа сообщал г. Красильников в Петербург, что «по полученным от агентуры сведениям, Бурцев, под влиянием наступивших событий, объявил своему помощнику Леруа о прекращении им своей розыскной деятельности, так как теперь не время для борьбы партий с правительством, есть только один враг — немцы. Леруа, в порыве патриотических чувств, сжег весь материал, собранный им в доказательство существования в Париже русской полиции».

16 августа в Петербурге решили, наконец, судьбу филеров. «Направить в Россию к месту службы», — телеграфировали Красильникову.

Так кончилось заграничное путешествие агентов дворцовой охраны. Среди филерского имущества, обнаруженного во время революции, оказались кое-какие следы этой поездки: французские самоучители для русских, карманные словари, порнографические парижские открытки и даже записи в книжках — характеристики внешнего вида «предъявленных им русских революционеров», писанные безграмотнейшим агентским стилем. Вот некоторые из них на выбор. «Чернов Виктор[79], лет 36–38, высокого роста, худощавый темный шатен, лицо продолговатое, нос с большой горбинкой, усы большие, борода круглая небольшая, одета серо-мягкая шляпа, сероватое пальто, черные брюки». Или еще: «Савинков, лет 47, полный, среднего роста, телосложения обыкновенного, шатен, усы стрижет, бороду бреет, одевается: серая пушкинская шляпа, синий костюм, глаза маленькие, постоянно моргает» и т. д. Таковы итоги заграничных наблюдений.

ЦАРСКОЕ БОГОМОЛЬЕ

В июле 1903 года царь Николай II с семьей ездил на поклонение мощам Серафима Саровского в Саровскую пустынь Тамбовской губернии. В свое время газетные летописцы сообщали о великом стечении народа, пришедшего лицезреть своего царя, о подъеме народных чувств и т. п. В настоящее время, на основании архивных документов, мы можем рассказать, как совершалась царская поездка в пределах Нижегородской и Тамбовской губерний, как было охранено молитвенное настроение венценосного паломника.

Сначала было выбрано направление пути на основании доклада нижегородского губернатора министру внутренних дел и дворцовому коменданту. Вслед за тем губернскому землемеру было приказано в недельный срок снять дорогу в масштабе 2 версты в дюйме, забить в ней столбики с обозначением верст, показать на плане ширину и направление оврагов, мостов и труб, а сигнализацию сделать на 50 саженей в каждую сторону от дороги, от дороги же через селения нанести на особые планы в масштабе 50 саженей в дюйме с показанием на них всех строений на 10 саженей в каждую сторону дороги. Планы были розданы руководителям охраны. Земствам было предложено исправить дороги и мосты, исправить и уширить проселочные дороги и поставить «столбы, указанные в статье 748 устава путей сообщения». В пособие земствам отпущено 15 000 руб. На пути остановки царского поезда у станции Арзамас были построены платформы и павильон. Перед каждым селом и деревней на пути проезда были выстроены арки (шириною не меньше 3 саженей). На всем протяжении путь бывшего царя охранялся самым скрупулезным образом. Охрану выполняли следующие органы: добровольная охрана, полиция и войско. Отбор крестьян в добровольческую охрану производили особые комитеты для выяснения отдельно по каждому селению лиц, желающих лицезреть их императорские величества. Таких охранников было избрано 37 тысяч с лишним. На их проезд к месту назначения, на продовольствие было отпущено около 30 000 руб. Охранники были разделены на десятки, сотни, отряды во главе с десятскими, сотниками и земскими начальниками. Начальники отрядов, земские начальники особая надобность войти в опечатанное строение, то это может быть сделано в присутствии той же комиссии, и после этого строение вновь опечатывается.

2. В упомянутых выше строениях после осмотра никто из посторонних лиц, к семье хозяина не принадлежащих, оставаться не может впредь до того времени, пока охрана не будет снята.

3. За сутки до проезда в каждый дом, находящийся по пути следования, помещаются два охранника, которые следят, чтобы никто из посторонних в дом и во двор не входили.

4. За четыре часа до проезда помещаются с задней стороны домов, лежащих по пути, охранники, стражники или воинские чины, по мере надобности, которые следят за тем, чтобы на дорогу, по которой имеет быть проезд, никто не выходил.

5. Все выходящие на улицу слуховые окна или отверстия на чердаках заколачиваются.

6. С раннего утра дня высочайшего проезда в попутных селениях все собаки должны быть на привязи и находящийся в селениях скот загнан».

С 17 июля (дня приезда царя в пределы Нижегородской губернии) по 20 июля (день отъезда) все питейные заведения и казенные винные лавки во всех селах по пути проезда были закрыты, а за сутки до проезда была запрещена топка печей во избежание пожара.

Нетрудно восстановить картину жизни в деревнях, охваченных радостью высочайшего нашествия. На эти дни крестьянин терял право распоряжаться своим имуществом, трудом и временем. Он был подавлен безмерным количеством всяких властей, — войск, всяких видов оружия, агентов всех ведомств и охранников. По приблизительному подсчету число лиц, занятых охраной царя в пределах Нижегородской губернии, до-ходцло до 50 000 человек.

Но вот наступил день проезда. Члены добровольной охраны были расставлены на места и в часы, указанные начальством. По «приказу» они не имели права сходить с своих мест, а после проезда могли расходиться только по указанию начальства и во всяком случае не ранее, как последний экипаж скроется из виду. По § 2 приказа, «при расстановке на местах все котомки как у охранников, так и тех посторонних лиц, которые будут остановлены в пути, относятся на несколько десятков саженей в тыл, там складываются и разбираются лишь после проезда. В руках ни у охранников, ни у посторонних лиц не должно быть всяких предметов, кроме шапок». Охранники должны были следить за тем, чтобы не вздумал кто-либо встать на колена или броситься вперед для подачи прошения, и за тем, как бы не появился кто-либо на дороге. Всякое движение по дороге в этот день было приостановлено.

Наконец, губернатор Унтербергер преподал следующий ку-должны были озаботиться об обеспечении на специальные средства охранников продовольствием, водою, топливом и помещением. Для этой цели была сделана во всех селениях по пути проезда заготовка дров, в селе Дивееве была создана хлебопекарня и, кроме того, крестьяне нескольких сел были договорены выпекать хлеб из казенной муки. Особенных трудов потребовало водоснабжение охраны, ибо в селах по пути проезда не хватало хорошей питьевой воды даже для местных жителей. Было вырыто 3 новых колодезя, очищено 36 колодезей, к 3 колодезям поставлены насосы, в селениях Глузове, Пузем, Елизарово было заготовлено 5 баков от 200 до 400 ведер каждый, в эти баки накачивали воду, чтобы иметь ее в запасе 17 и 20 июля, когда поднятие воды с 17-саженной глубины могло вызвать задержку в доставке ее расставленным по линии проезда охранникам.

Охрану несли еще и войска в составе трех батальонов 10-го гренадерского Малороссийского полка, трех сотен 1-го Донского казачьего полка, 6-й отдельной казачьей сотни и саперной команды.

10 июля царь выехал в пределы Нижегородской губернии. 10 июля войска произвели тщательное обследование самого пути и прилегающей к нему местности в трехверстном районе по обе стороны. Пройденные части пересеченной местности, овраги, ямы, кустарники, леса, свежие земляные работы и строения были обследованы так, что в них не осталось места не осмотренного, и в подозрительных было устранено или оставлено под бдительный надзор. Затем был установлен постоянный надзор пути пехотными патрулями и казачьими разъездами.

После первоначального осмотра всего жилого и нежилого на пути проезда, сделанного войсками, еще более тщательный досмотр за два дня до проезда был сделан полицией. Следующий документ — результат административного творчества нижегородского губернатора Унтербергера — напоминает нам произведения салтыковского пера:

«Меры охраны, подлежащие принятию в селениях на пути высочайшего следования от г. Арзамаса в Саровскую пустынь и Дивеевский монастырь и обратно через с. Глухов в г. Арзамас.