Охранники, агенты, палачи

девятое делопроизводство занималось контрразведкой и надзором за военнопленными.

Кроме перечисленных делопроизводств в Департаменте полиции имелись Инспекторский отдел (1908–1912) и Особый (политический) отдел (1898–1917) — главный штаб политического сыска, который состоял из: первого отделения, занимающегося общей перепиской; второго отделения по делам партии социалистов-революционеров; третьего отделения по делам социал-демократической партии; четвертого отделения по делам общественных организаций национальных окраин; пятого отделения по разборке шифров; шестого отделения, занимавшегося следствием; седьмого отделения, выдававшего справки о политической благонадежности; Агентурного (секретного) отдела (1910–1917); Секретной части (канцелярии). В составе Особого отдела находились специальная картотека, содержавшая карточки со сведениями о пятидесяти пяти тысячах политически неблагонадежных, коллекция фотографических снимков двадцати тысяч лиц, проходивших по политической сыску, и библиотека нелегальных и запрещенных изданий[42]. В 1910 году генерал-майор А. М. Еремин, возглавлявший Особый отдел, выделил группу жандармских офицеров, имевших в своем распоряжении секретных сотрудников, в отдельную группу и назвал ее Секретным (агентурным) отделом. Эти офицеры ведали главным образом секретной агентурой.

В формальном подчинении Особого отдела находились все охранные отделения империи. Основная их масса была образована в 1902–1903 годах, к 1914 году их количество достигло шестидесяти. Все охранные отделения состояли из трех основных подразделений: канцелярии, отдела наружного наблюдения и агентурного отдела внутреннего наблюдения. Канцелярии занимались общей и секретной перепиской, получением секретных циркуляров и инструкций, а также пополнением картотечных алфавитов на неблагонадежных лиц. Отделы наружного наблюдения состояли из заведующего, участковых и вокзальных надзирателей, а также филеров, выполнявших наружное наблюдение. Агентурные отделы внутреннего наблюдения состояли из заведующего, его помощника, жандармских офицеров и секретных сотрудников, занимавшихся внутренним наблюдением.

В подчинении директора департамента полиции находилось его особое подразделение — заграничная агентура, следившая за русской революционной эмиграцией, обосновавшейся в странах Западной Европы. Политический сыск вне России осуществляли главным образом агенты наружного наблюдения и незначительное количество агентов внутреннего наблюдения. Это объясняется трудностью внедрения провокаторов в эмигрантскую среду. С появлением в Европе в начале 1830-х годов первых русских полицейских эмиссаров центр заграничной агентуры находился в Париже, но его агенты орудовали в Германии, Швейцарии, Англии, Бельгии, Италии и на Балканах. Руководитель заграничной охранки имел свой кабинет в первом этаже русского консульства. Почти легальное пребывание сотрудников русской политической полиции в странах Западной Европы объясняется межправительственными соглашениями и традиционными связями политических сысков дружественных государств. Например, сотрудники французской тайной полиции официально служили в русской заграничной агентуре, префекты парижской полиции давали руководителям русской заграничной охранки всю имевшуюся у них информацию о революционных эмигрантах.

Политический сыск в империи и за ее пределами осуществлялся сотрудниками наружного и внутреннего наблюдения, состоявшими на службе в шестидесяти охранных отделениях, заграничной агентуре, Особом отделе Департамента полиции и дворцовой охране. Наружное наблюдение — слежка — производилась филерами (от фр. fileur — сыщик), руководимыми жандармскими офицерами. Филеры не имели права вступать в контакты с объектами наблюдения и добывали о них сведения путем скрытой слежки. Набирали филеров предпочтительно из отставных унтер-офицеров. Внутреннее наблюдение (изнутри «обследуемого общества») выполнялось секретными агентами, руководимыми жандармскими офицерами или штатскими чиновниками. Информация о готовящихся противоправительственных действиях в политическую полицию поступала от постоянных осведомителей, эпизодических доносчиков («штучников»), филеров или агентов внутреннего наблюдения и проверялась путем наружного и внутреннего наблюдения, а также негласных обысков и допросов подозреваемых.

Главное, наиболее эффективное звено гигантского механизма политического сыска империи — секретные агенты внутреннего наблюдения делились на департаментских, заграничных и местных. Департаментская агентура доставляла сведения о деятельности целых партий. Заграничная агентура информировала о русской революционной эмиграции. По возвращении в Россию агенты этой категории, как правило, переходили в ведение Департамента полиции. Местная агентура находилась на службе в охранных отделениях и доносила о положении дел в местных революционных кружках. Это разделение, регламентированное секретными циркулярами, следует считать условным. Например, Азефа в разные периоды его провокаторской деятельности можно в равной степени отнести одновременно к двум из перечисленных категорий агентов.

Все лица, занимавшиеся политическим сыском, действовали в соответствии с «Инструкцией начальникам охранных отделений по организации наружного наблюдения» и «Инструкцией по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях». Последняя инструкция давала следующие рекомендации по вербовке секретных сотрудников: «Для приобретения их необходимо постоянное общение и собеседование лица, ведающего розыском, или опытных подчиненных ему лиц, с арестованными по политическим преступлениям. Ознакомившись с такими лицами и наметив тех из них, которых можно склонить на свою сторону (слабохарактерные, недостаточно убежденные революционеры, считающие себя обиженными в организации, склонные к легкой наживе и т. п.), лицо, ведающее розыском, склоняет их путем убеждения в свою сторону и тем обращает их из революционеров в лиц, преданных правительству. Этот сорт сотрудников нужно признать наилучшим. Помимо бесед с лицами, привлеченными уже к дознаниям, удается приобретать сотрудников из лиц, еще не арестованных, которые приглашаются для бесед лицом, ведающим розыском, в случае получения посторонним путем сведений о возможности приобретения такого рода сотрудников <…>

При существовании у лица, ведающего агентурой, хороших отношений с офицерами корпуса жандармов и чинами судебного ведомства, производящими дела о государственных преступлениях, возможно получать от них, для обращения в сотрудники, обвиняемых, дающих чистосердечные показания, причем необходимо принять меры к тому, чтобы показания эти не оглашались. Если таковые даны словесно и не могут иметь серьезного значения для дела, то желательно входить в соглашение с допрашивающим о незанесении таких показаний в протокол, дабы с большей безопасностью создать нового сотрудника»[43].

Секретные сотрудники «приобретались» охранниками разными путями. Судейкин убеждал арестованных революционеров в том, что он сторонник либерализации самодержавного правления империей и желает примирения с народовольцами. Он предлагал им посредничество в переговорах правительства с революционерами, а затем постепенно превращал в своих агентов. Тех, кто не соглашался на сотрудничество, инспектор охранки запугивал, если и это не удавалось, отправлял на каторгу или, в крайнем случае, в ссылку. Начальник Московского охранного отделения Н. С. Бердяев за уютным самоваром в неспешной беседе легко убедил молодого радикала С, В. Зубатова согласиться на оказание помощи секретной полиции. Иначе ему за участие в революционном кружке предстояло идти по этапу в Восточную Сибирь. С. В. Зубатов, занявший место Бердяева в Московском охранном отделении и унаследовавший его самовар, превзошел в мастерстве вербовки агентов сначала своего учителя, а потом и самого Г. П. Судейкина. Ученики и поклонники Зубатова, охранники помельче, превратили самовар в необходимый атрибут вербовки, талисман удачи, а чаепитие — в некий ритуал ее проведения. В арсенале охранников имелись и другие ритуалы, например, запугивание, психическое отделение тюремной больницы (практиковал еще Судейкин), пытка[44].

Сформулировать причины, по которым совершаются предательства и соратники превращаются в изменников и провокаторов, невозможно — сколько предательств, столько причин. На сотрудничество с полицией соглашались из страха, предавали, чтобы избежать казни, предавали из-за денег, неудовлетворенного тщеславия, под натиском шантажа и угроз. Но встречались и энтузиасты, доброхоты, шедшие по призванию.

Все секретные агенты — сотрудники внутреннего наблюдения — имели своими руководителями жандармских офицеров или штатских чиновников, служивших в Департаменте полиции, охранных отделениях или заграничной агентуре. Чем больше агентов удавалось завербовать тому или иному сотруднику этих правоохранительных учреждений, чем лучшего качества они оказывались как информаторы и исполнители провокационных действий, тем легче он преодолевал служебные преграды, тем быстрее взлетал на верхние ступени иерархической лестницы полицейской власти. Сотрудники политического сыска распоряжением монарха получали чины и ордена вне очереди, установленной во всех других ведомствах Российской империи. Например, начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову за пять лет службы в охранке удалось продвинуться от ротмистра до генерал-майора. Именно поэтому армейские и даже гвардейские офицеры охотно шли в Отдельный корпус жандармов и стремились оттуда перевестись в подразделения политического сыска. Чтобы попасть в жандармские офицеры, требовалось быть потомственным дворянином, окончить военное училище по первому разряду, шесть лет прослужить в армии, не быть католиком, иметь безупречную репутацию верноподданного и успешно сдать вступительные экзамены.

Но для получения дополнительных денежных вознаграждений, орденов, внеочередных чинов и наградных за особое отличие требовалось или предотвращать, или, в крайнем случае, раскрывать политические преступления. Очень скоро офицеры и штатские чиновники сыска обнаружили, что предотвращать легче всего спровоцированные преступления. Например, можно создать динамитную мастерскую или еще лучше, так как менее опасно, типографию, а затем в нужный момент — «раскрыть». Можно попросить кого-нибудь из членов революционной партии спрятать у себя дома нелегальную литературу, а затем обыскать и арестовать…

Сотрудники политического сыска понимали, что они должны непременно и постоянно раскрывать преступления, иначе в Зимнем дворце усомнятся в эффективности их работы. Проще всего правоохранительным органам доказывать свою необходимость с помощью провокации. Сотрудники политического сыска понимали провокацию как удобнейшую форму их существования, позволяющую создавать видимость кипучей деятельности, связанной с постоянным риском и лишениями, погонями, ночными перестрелками, засадами.

Высшие руководители политического сыска империи позволили провокации поселиться в его учреждениях не для того, чтобы создавать с ее помощью типографии и большие политические процессы. Руководителей сыска влекли за собой не зависящие от их воли и знаний законы смертельной борьбы монархического строя за свое существование. Монархия порождает произвол, произвол толкает радикально настроенных молодых людей на борьбу с ним. Самодержавие не терпит никаких оппонентов, оно обрушивает на революционеров репрессии, загоняет в подполье, заставляет конспирировать свои действия, направленные на ниспровержение существовавшего политического устройства. Охранители императорской власти желают истребить крамолу любыми средствами и, поскольку революционные партии тщательнейше скрывают свои планы, им ничего не остается как узаконить засылку своих агентов в «преступные сообщества». «Но самой главной моей задачей, — писал А. В. Герасимов, — было хорошо наладить аппарат так называемой секретной агентуры в рядах революционных организаций, без такой агентуры руководитель политической полиции все равно как без глаз. Внутренняя жизнь революционных организаций, действующих в подполье, это совсем особый мир, абсолютно недоступный для тех, кто не входит в состав этих организаций. Они там в глубокой тайне вырабатывали планы своих нападений на нас. Мне ничего не оставалось, как на их заговорщицкую конспирацию ответить своей контрразведкой, — завести в их рядах своих доверенных агентов, которые прикидывались революционерами, разузнавали об их планах и передавали бы о них мне»[45].

Засылка полицейских агентов в революционные и оппозиционные партии и их вербовка из членов партий активизировалась актами политического террора, предпринимавшимися народовольцами, а затем социалистами-революционерами. Вслед за каждым покушением на императора Александра II правительство предпринимало очередной шаг по пути ужесточения борьбы с революционерами. Любой тоталитарный режим действует особенно беспощадно во имя самосохранения, более важной задачи он перед собой не ставит, о благе народном он печется постольку поскольку. Тайной полиции позволялось все, что содействовало недопущению политических убийств и любых противоправительственных выступлений. Произвол вступил в единоборство с произволом, ибо революционный террор есть самосуд и отвратительнейший произвол, втягивающий в свою орбиту людей честных, но «не ведающих, что творят». Читая воспоминания народовольцев и эсеров, исследования о их деятельности, архивные документы, содрогаешься от простоты и легкости выносимых ими решений о жизни и смерти людей. Убивали членов императорской фамилии, министров, губернаторов, частных приставов, провокаторов, судебных следователей, квартальных надзирателей. Одновременно убивали лиц, случайно оказавшихся вблизи брошенных бомб. Народовольцам и эсерам казалось, что и эти их жертвы, абсолютно ни в чем не повинные, должны содействовать скорейшему приближению революции, что гибель несчастных людей должна ускорить грядущее торжество свободы. Их не только не смущало число жертв, они стремились к их приумножению.

Революционеры убивали без суда, власти чинили расправу по своему усмотрению. Соперничество в беспределе произвола нарастало вплоть до Февральской революции. Эпидемия преступных приемов вседозволенности перебрасывалась из одного противостоящего лагеря в другой, легко преодолевая баррикады и строжайшую конспирацию. Шел интенсивный процесс взаимного обучения.

Лидеры российских революционных партий, каждый готовя свою революцию, фанатически верили в неизвестно кем возложенное на них предназначение указать народам «единственно правильный» путь к построению самого справедливого общества. Они отвергали эволюцию, не оставлявшую им надежд на сколько-нибудь видную должность в административной иерархии империи. Могли ли претендовать на карьеру недоучки Нечаев и Желябов, помощник присяжного поверенного Ульянов или литератор Чернов? Они понимали, что только собственная революция в силах возвести лидера на вершины власти и дать ему все. Именно это питало их веру в необходимость скорейшей революции, разжигало нетерпение и нетерпимость. Поэтому вожди революционных партий, созидатели разрушительных сил спешили вдолбить в умы людей сомнительные теории и увлечь за собой доверчивых.

Трон и высшая администрация видели рост сил, стремившихся уничтожить созданное веками, как умели, пытались предотвратить катастрофу. Противоборствующие стороны не стесняли себя в выборе средств, не осознавая, что средства должны соответствовать целям, ибо средство может обезобразить цель до неузнаваемости. Лишь сегодня мы видим результаты этой затянувшейся зловещей борьбы, в которой не было правых, и понимаем, что такая революция нужна не народу.

Вскоре после начала работы Особой комиссии П. Е. Щеголев решил возобновить издание журнала «Былое», первый номер вышел в августе 1917 года. Журнал издавался до 1926 года, его бессменным редактором был П. Е. Щеголев. Всего вышло 35 номеров и два остались в верстке, полностью подготовленными к печати. Первые книги журнала изобилуют материалами по истории политического сыска и полицейской провокации, но уже с 1920 года их количество начало резко падать — новая власть предпочитала не касаться этой темы, наводящей на аналогии.

В журнале «Былое» П. Е. Щеголеву удалось опубликовать двадцать шесть статей, очерков и документов, имеющих прямое отношение к политическому сыску, среди них: «Секретные сотрудники в автографах», «Школа филеров», «Охота за масонами, или Похождения асессора Алексеева», «Приключения И. Ф. Мануйлова: По архивным материалам», «М. И. Гурович и журнал «Начало»», «В конце 1916 года», «Последнее признание Рысакова», «В январе и феврале 1917 года», «С.-Петербургское охранное отделение в 1895–1901 гг.», «Петроградская контрразведка накануне революции», «Психология предательства: Денисов Н. П. Из воспоминаний сотрудника охранки» и др.

После Октябрьской революции П. Е. Щеголев принял на себя громадную служебную и общественную нагрузку. Перечислю главные из исполнявшихся им обязанностей: ведущий сотрудник Музея революции, председатель исторической комиссии Петроградского бюро Истпарта, управляющий Петроградским отделением 7-й секции Единого государственного архивного фонда РСФСР, председатель Петроградской подкомиссии по изданию материалов декабристов, заместитель председателя совета Общества по изучению освободительного и революционного движения в России, сотрудник Пушкинской комиссии Академии наук СССР, председатель Драматического союза, председатель Кооперативного издательского товарищества «Былое», редактор первого послереволюционного собрания сочинений А. С. Пушкина, редактор журнала и издательства «Бьшое», член многочисленных ученых советов и редакционных коллегий[46].

Несмотря на огромную занятость, Павел Елисеевич продолжал интенсивную научную работу. После революции список его трудов пополнился двумястами тридцатью названиями, среди них более двадцати книг. Выполненные им исследования по истории освободительного движения в России охватывают период с конца XVIII до начала XX века и включают деятельность А. Н. Радищева, декабристов, Кирилло-Мефодиевского братства, петрашевцев, народников, Н. Г. Чернышевского, С. Г. Нечаева, революционных кружков XIX столетия и далее вплоть до Октябрьской революции. Такому диапазону может позавидовать любой историк революционного движения, но П. Е. Щеголев был еще и выдающимся литературоведом.

Для реализации обширных планов одного журнала П. Е. Щеголеву не хватало. В 1918 году он организовал кооперативное издательское товарищество «Былое», заменившее эмигрировавшего из России издателя журнала Н. Е. Парамонова, бывшего владельца издательской фирмы «Донская речь»[47]. Кроме издания журнала товарищество приступило к выпуску книг. Их редактирование П. Е. Щеголев взял на себя. В издательстве «Былое» под его редакцией вышло около пятидесяти книг.

А. Н. Толстой, с которым Павла Елисеевича связывали сотрудничество и дружба, называл его «римлянином»[48]. Наверное, правильнее следовало называть его человеком Ренессанса: знания во всех областях культуры, талант писателя и драматурга, размах и широта исследований, их глубина и оригинальность. Спокойствие «римлянина» представляло лишь оболочку, то, что бушевало под ней, легко обнаруживается в жизни и творчестве П. Е. Щеголева. Язык его научных исследований достигал по силе и выразительности образцов классической русской прозы. Именно поэтому они с интересом читаются и знатоками истории освободительного движения, и учениками средней школы. Популярность изложения нисколько не снизила их научной ценности.

П. Е. Щеголев не написал историю политического сыска в России, он не ставил перед собой этой цели, он был реалистом и превосходно понимал, что ему не позволили бы этого сделать. История политического сыска в России не опубликована до сих пор. Но Павел Елисеевич заложил основы для ее написания. Все его труды, в том числе и о политическом сыске, окрашены субъективными тонами. Читая их, необходимо помнить, кто, когда и при каких обстоятельствах их писал. Поэтому оценки автора следует воспринимать с учетом наших знаний об авторе, эпохе и последующих событиях, произошедших после его смерти. В предлагаемой читателю книге помещены основные труды П. Е. Щеголева, относящиеся к политическому сыску и полицейской провокации: сборники «Агенты, жандармы, палачи» (Пг., 1922) и «Охранники и авантюристы» (М., 1930), а также два больших очерка «Секретные сотрудники в автографах» (Былое. 1917. № 2. С. 232–261) и «Школа филеров» (Былое. 1917. № 3. С. 40–67)[49]. При чтении книги не следует забывать, когда написаны вошедшие в нее материалы.

Вскоре после выхода в свет «Охранников и авантюристов» П. Е. Щеголева не стало. Он умер от инсульта 22 января 1931 года на пятьдесят четвертом году жизни. Восемь лет из своей недолгой жизни Павел Елисеевич провел в царских тюрьмах и ссылках.

ПРИМЕЧАНИЯ

Сокращения:

Отдел рукописей Института русской литературы АН СССР — ИРЛИ;

Отдел рукописей Института мировой литературы АН СССР — ИМЛИ;

Центральный Государственный исторический архив в Ленинграде — ЦГИАЛ;

фонд — Ф.;

опись — Оп.,

дело — Д.;

лист — Л.

АГЕНТЫ, ЖАНДАРМЫ, ПАЛАЧИ

СЕКРЕТНАЯ АГЕНТУРА

Русская революция раскрыла самые сокровенные тайники политического сыска. Далеко не везде сыщики и агенты успели подвергнуть разгрому и пожару обличающие их архивы жандармских и охранных отделений. Развязались и языки у некоторых жандармских полковников и генералов, стоявших во главе розыскных учреждений. Чуть не каждый день мы читаем, что там-то и там-то найдены в архиве списки секретных сотрудников, и точно из рога изобилия сыплется ряд имен — иногда самых неожиданных, — имен секретных сотрудников-предателей, провокаторов и доносителей. Кажется, не осталось общественного слоя, общественной группы, которая не имела бы счастья в первые дни революции открывать в своих рядах презренных сочленов и товарищей, работавших в охранных отделениях: журналисты, священники, чиновники, члены Думы, члены партий, члены Советов рабочих и солдатских депутатов, почтальоны, офицеры, учителя, врачи, студенты и т. д.

С тяжелым чувством досадливого любопытства просматриваешь краткие сообщения об изобличенных и стараешься понять, какие силы, какие мотивы толкали этих жалких людей в объятия жандармских офицеров.

Зато ясны и понятны мотивы жандармских офицеров. Правильная постановка секретной агентуры была их первейшей и священнейшей обязанностью. Главным занятием жандармского поручика или ротмистра при охранном отделении или жандармском управлении было приобретение секретных сотрудников и руководство ими. Количество и качество насажденной жандармским офицером секретной агентуры обеспечивало его служебные успехи.

Теория приобретения сотрудников и их ведение была в тончайших деталях разработана сидевшими в Департаменте полиции идеологами политического розыска. Эта разработка была предпринята после того, как целый ряд разоблачений В. Л. Бурцева[50], начиная с предательства Азефа[51], нанес серьезные удары организации сыска. Департаменту полиции пришлось сильно подтянуться, переработать правила политического розыска и преподать новые указания руководителям жандармских и охранных отделений. Главной задачей Департамента полиции при этой работе было замаскировать провокаторский метод. Провокатура была главным орудием охранников, но об этом орудии кричали на всех перекрестках, вопили в Государственной Думе, и высшие представители охранных отделений — министры внутренних дел и их товарищи публично уверяли Государственную Думу в отсутствии провокационных приемов. Министры могли отказываться от провокатуры, но Департамент полиции никогда не изменял основному приему розыска и заботился только о том, чтобы провокация была запрятана возможно сокровеннее, интимнее, чтобы она не била в глаза.

Теоретики Департамента полиции разработали в 1914 году во всех подробностях «Инструкцию по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях»[52]. Эта инструкция была интимнейшим документом, «совершенно секретным»; она могла храниться только у начальника отдельной части; снятие копии воспрещалось. Подчиненные офицеры могли ознакомиться с инструкцией только по сообщениям начальника. Начальник не должен был ограничиваться прочтением основных положений инструкции, но обязан был еще проработать ее в устном собеседовании с офицерами «с указанием примеров из собственной практики и разбором проходивших по управлению случаев из практики самих гг. помощников начальников управления с попутным разъяснением ошибок и неправильных приемов подчиненных офицеров».

Эта инструкция — замечательный памятник жандармского творчества, своеобразный психологический итог жандармской работы по уловлению душ.

Инструкция свидетельствует о растлении ее авторов, о величайшей их безнравственности и о пределах того нравственного развращения, которое несли они в население. Русскому обществу надлежит ознакомиться с этой инструкцией по причинам особенного характера: перечитав плод жандармского гения, читатель проникнется чувством крайнего омерзения, и этого чувства он не забудет никогда. Забывчивости в этом деле нет места и времени, и в новой России никакими присягами розыскные жандармы не могут, не должны приобрести ни малейшего доверия. Их удел — презрение, гадливое презрение!

Переходим к инструкции. Основное положение — «единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа о революционной работе, является внутренняя агентура». Установив общее положение, инструкция переходит к терминологии агентуры. «В состав внутренней агентуры должны входить лица, непосредственно состоящие в каких-либо революционных организациях (или прикосновенные к последним), или же лица, косвенно осведомленные о внутренней деятельности и жизни хотя бы даже отдельных членов преступных сообществ. Такие лица, входя в постоянный состав секретной агентуры, называются «аген-тами внутреннего наблюдения». Таково общее понятие, которое сейчас расчленяется: агенты, состоящие в революционной организации или непосредственно и тесно связанные с членами организаций, именуются «секретными сотрудниками». Лица, не состоящие в организациях, но соприкасающиеся с ними, исполняющие различные поручения и доставляющие материал по партии, в отличие от первой категории, называются «вспомогательными сотрудниками» или «осведомителями». Осведомители делятся на постоянных, доставляющих сведения систематические, связные, и случайных, доставляющих сведения случайные, маловажные, не имеющие связи. Осведомители, доставляющие сведения хотя бы и постоянно, но за плату за каждое отдельное свое указание, называются «штучниками». В правильно поставленном деле, — предупреждает инструкция, — «штучники» явление ненормальное, и штучники нежелательны, так как, не обладая положительными качествами сотрудников, они быстро становятся дорогим и излишним бременем для розыскного органа». Инструкция подчеркивает обязательный характер секретной агентуры. «Секретные сотрудники должны быть постоянными и должны своевременно удовлетворяться определенным ежемесячным жалованьем, размер коего находится в прямой зависимости от ценности даваемых ими агентурных сведений и того положения, которое каждый из них занимает в организации. Весьма полезно поощрять денежными наградами тех сотрудников, которые дают определенные и верные сведения, способствующие успеху ликвидаций». Крупные награды выдаются, впрочем, лишь с разрешения Департамента полиции.

Инструкция классифицирует агентуру и по кадрам. Агентура тюремная — из числа лиц, содержащихся под стражей, кои, при полезности работы, могут быть представлены к сокращению сроков. Сельская агентура — сотрудники из числа членов мелких вспомогательных ячеек, а также мелкие вспомогательные агенты из более осведомленных непартийных крестьян. «Лучшим элементом для последней категории являются содержатели чайных, хозяева и прислуга постоялых дворов, владельцы мелочных лавок, сельские и волостные писаря, крестьяне, не имеющие наделов и работы, а потому проводящие все свое время в трактирах и в чайных». На агентуру в высшей школе обращено особое внимание. Рекомендуется «помимо обычного контингента для заполнения кадров агентур, иметь в виду использование членов академических союзов, идейно стремящихся прекратить смуту и охотно дающих сведения, даже безвозмездно».

Далее идут агентуры: железнодорожная, фабричная, профессиональная и просветительная. Для профессиональных обществ инструкция считает необходимым заводить сотрудника в самом правлении общества.

Оппозиционная агентура ставит задачей освещение лиц, настроенных критически, а часто и враждебно к правительству. Приобретение оппозиционной агентуры, по утверждению инструкции, тем легче, что оно зиждется на хороших отношениях, и осведомление совершается часто безденежно.

Инструкция регистрирует еще агентуру пограничную и, так сказать, изобретательскую. «Имея в виду возможность использования воздушных полетов и других новых изобретений с террористическими целями, розыскные учреждения обязаны иметь сотрудников в тех частных обществах и студенческих кружках, которые занимаются авиацией, подводным плаванием, как спортом или промыслом». Не по этой ли причине был завербован член Думы Выровой, занимавшийся авиацией?

Практика указывала еще один вид агентур — редакционный, — для внутреннего освещения редакций оппозиционных столичных газет.

Как же приобретаются сотрудники? Инструкция преподает ищущим ответа целый ряд психологических указаний и практических советов. Все приемы вербовки сотрудников находят в инструкции психологическое обоснование. Инструкция рекомендует всегда помнить, что дело приобретения сотрудников очень щекотливое, требующее большого терпения, такта и осторожности. Малейшая резкость, неосторожность, поспешность или неосмотрительность часто вызывают решительный отпор. «Когда же жандармский офицер наметит могущих склониться на его убеждения, то он должен, строго считаясь с наиболее заметными слабостями их характеров, все свои усилия направить на отмеченных, дабы расположить их к себе, склонить в свою сторону, вызвать их доверие и, наконец, обратить их в преданных себе людей».

Обращая внимание на обилие в инструкции психологических наблюдений и указаний, приходится признать, что инструкция не считалась с жандармом, реальным, действительным, а имела дело с жандармом, так сказать, идеальным, ибо не было таких тонких знатоков человеческой души, таких психологов-экспериментаторов в действительном мире жандармов. Извольте-ка взвесить сумму требований, предъявляемых инструкцией жандармским офицерам.

«Залог успеха в приобретении агентур заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе исподволь, пользуясь каждым удобным случаем».

МЕЛОЧИ ОХРАННОГО БЫТА

I

СКОЛЬКО СТОИЛА СЕКРЕТНАЯ АГЕНТУРА

Для ответа на этот вопрос пользуюсь данными за один год, 1914-й, последний год нормального, довоенного бюджета, и беру в расчет исключительно цифры расхода на наем секретных сотрудников и на наем конспиративных квартир — этой неизбежной принадлежности института секретного сотрудничества. Инструкция по ведению секретной агентуры категорически запрещала жандармским офицерам встречаться с секретными сотрудниками на частных квартирах или в помещениях управлений и требовала содержания для этой цели конспиративных квартир.

Деньги на содержание секретных сотрудников и конспиративных квартир отпускались Департаментом полиции из секретного фонда по разработанной им смете в распоряжение начальников жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов. В целях насаждения специальной железнодорожной агентуры Департамент полиции отпускал на сей предмет небольшие суммы и жандармским железнодорожным полицейским управлениям. Сметы составлялись на разные суммы, смотря по городу. Наименьших затрат секретная агентура требовала в Олонецком жандармском управлении в Петрозаводске: здесь отпускалось в год за все про все на агентов — 300 рублей, а на конспиративную квартиру — 60 руб. Наибольшие затраты производились, конечно, в Петербурге. Здесь в распоряжение начальника охранного отделения отпускалось на сотрудников и на квартиры 75 000 рублей в год, да еще в распоряжение начальника жандармского управления на агентуру 4800 руб. И на квартиры 900 рублей в год — итого 80 700 рублей. В этот счет не идут расходы дворцового коменданта на специальную агентуру.

Между минимальной (360 руб.) и максимальной (80 700 руб.) цифрами разбросаны остальные цифры в прихотливом беспорядке.

В пределах 1000–2000 рублей получало на агентуру и квартиру только одно жандармское управление — Архангельское.

От 2 до 3 тысяч в год тратили небольшие охранные учреждения — в Астрахани, Витебске, Владимире, Вологде, Калуге, Новгороде, Пензе, Пскове, Рязани, Смоленске, Твери, Туле, Холме, Благовещенске, Никольске-Уссурийском, Хабаровске, Ашхабаде и Верном. Расходы во всех этих городах в общем — 47 520 рублей.

От 3 до 4 тысяч в год уходило на секретных сотрудников в Костроме, Тамбове, Тобольске, Чернигове — всего 13 140 рублей.

От 4 до 5 тысяч тратили Вятка, Ковно, Курск, Минск, Могилев, Омск, Оренбург, Орел, Симбирск, Симферополь, Уфа, Эривань, Ярославль — всего 57 300 рублей.

От 6 до 7 тысяч в год затрачивали жандармские управления — Бакинское, Гродненское, Екатеринославское, Енисейское, Казанское, Кубанское, Нижегородское, Пермское, Подольское, Полтавское, Севастопольское, Терское областное, Харьковское, Херсонское, Эстляндское, Туркестанское (охранное) — всего 106 920 рублей.

До 8 тысяч в год расходовали на секретную агентуру и квартиры жандармские управления — Виленское и Кронштадтское и охранное отделение Владимирское — всего 23 400 рублей.

В пределах 8–9 тысяч были расходы на сей предмет в Курляндском и Саратовском жандармских управлениях, — всего 16 280 рублей.

Донское областное отделение расходовало 9120 рублей.

От 12–13 тысяч тратили Киев, Одесса и Омск — всего 38 280 рублей.

13—14 тысяч в год — бюджет секретной агентуры Тифлисского и Финляндского управлений — всего 26 240 рублей.

Лифляндское тратило 15 200 рублей. Иркутское 16 960 рублей. Варшавское охранное отделение — 19 800 рублей.

В Москве секретная агентура и конспиративные квартиры были у жандармского управления и у охранного отделения: первое тратило 3900 рублей, второе — 43 420 рублей, — итого 47 320 рублей.

На агентурные расходы помощнику варшавского генерал-губернатора по полицейской части по 10 губерниям Привис-линского края отпускалось по смете 73 688 рублей.

29-ти жандармским полицейским управлениям железных дорог специально на секретную агентуру отпускалось ежегодно по 1200 рублей, — всего 34 800 рублей.

Общая сумма расходов на секретную агентуру и конспиративные квартиры, помеченная на 1914 год, равняется 556 148 рублей. К этой сумме надо еще причислить расходы самого Департамента полиции, связанного с агентурой, — награды секретным сотрудникам в виде поощрения, пособия на лечение, пенсии, экстренные командировки, экстренные выдачи и т. д., — в общем тысяч на 40–50. В общем итоге секретные сотрудники стоили русскому государству в 1914 году круглой суммы в 600 000 рублей. Эту сумму нельзя признать огромной в сравнении с тем количеством мерзости и растления, которое вносилось в русскую жизнь этим институтом секретного сотрудничества[53].

II

ЖАНДАРМСКИЙ «ОБРАЗ ЖИЗНИ»

У руководителей политического розыска, сидевших в Департаменте полиции, был свой идеал жандармского жития, и несомненно, несоответствие действительности идеалу претило этим отцам сыска. Для жандармов, живущих не по-жандармски, у них были наготове выговоры и взыскания. Какой, например, образ жизни свойственен начальнику охранного отделения? Во всяком случае, не такой, какого держался начальник Нижегородского охранного отделения. Так, директор Департамента полиции выговаривал ему следующим образом: «По имеющимся у меня сведениям, Ваше Высокоблагородие посещаете нижегородский «бюрократический клуб» и проводите вечера за игрой в карты. Принимая во внимание, что занятие политическим розыском совершенно несовместимо с препровождением вечеров за карточной игрой, имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что в случае дальнейшего появления Вашего в местных клубах и препровождения времени там за игрой в карты, я буду поставлен в необходимость обсудить вопрос о соответствии Вашем занимаемой Вами должности».

Но этот выговор не подействовал на жизнедеятельного начальника Нижегородского охранного отделения. Прошел год, и директор Департамента вновь писал ему: «Несмотря на предупреждение, Вы, по имеющимся у меня сведениям, продолжаете вести образ жизни, не соответствующий занимаемой Вами должности начальника охранного отделения, а именно: продолжаете посещать клубы, ведете там азартные игры в карты; имея беговую лошадь, принимаете участие в конских состязаниях, причем даже не скрываете в беговых программах, что лошадь эта принадлежит именно Вам. Вследствие сего вновь требую, чтобы Вы прекратили карточную игру, участие в бегах и вообще не афишировали себя, предваряя, что при неисполнении Вами такого приказания моего больше никаких предупреждений не последует».

Такое грозное предварение последовало на основании доклада о ревизии Нижегородского охранного отделения. Любопытнее всего то, что ревизор получил сведения о «несоответствующем образе жизни» жандармского офицера от губернатора, а губернатор был в это время ни кто иной, как знаменитый Алексей Хвостов[54], позже министр, затем при Временном правительстве привлеченный к суду за растрату казенных денег. Хвостов, прославившийся своими авантюрами с Белецким[55], Ржевским[56] и т. д.

Это он, Хвостов, высказал, что начальник охранного отделения ведет образ жизни, совершенно не соответственный его конспиративным служебным обязанностям, что он пользуется совершенно непристойной для своего звания «популярностью» в городе, ибо он имеет дома, свой собственный конский выезд, который охотно демонстрирует обывателям города, выезжая в известные часы на «катанья» по главным улицам города.

Алексей Хвостов, по собственным его словам, сказанным ревизору, «отнюдь не осуждал бы личной жизни подполковника, если бы только она не мешала, с одной стороны, правильному отправлению местной полицией своих обязанностей по отношению к надзору за азартными играми в местных клубах, а во-вторых, и главным образом, если бы увлечение подполковника широкой общественной жизнью не отражалось на интенсивности и продуктивности работы охранного отделения». В этой тираде замечательно представление об общественной жизни, широта которой, по взгляду Алексея Хвостова, измерялась, очевидно, размерами карточного проигрыша.

Алексей Хвостов жаловался ревизору на помехи, которые создает для местной полиции широкая общественная жизнь начальника охранного отделения. Помехи тоже любопытны. Конечно, Хвостов-губернатор боролся с развитием азарта в клубах (испокон века все администраторы этим занимаются), но вот прикажет он чинам полиции произвести внезапную проверку играм, ведущимся в клубе, а полиция сейчас ему и докладывает, что в числе игроков находятся начальник жандармского управления и начальник охранного отделения, и ходатайствует при этом о сложении с нее столь щепетильных обязанностей, а губернатор Хвостов, не желая дискредитировать представителей жандармского надзора в глазах обывателей, должен был отменять свои распоряжения.

Но начальник охранного отделения, несмотря на выговоры и предложения, не мог изменить образа жизни, который казался и губернатору Хвостову, и Департаменту полиции не соответственным столь высоким обязанностям охранного офицера. Он позволил себе выступить в том же бюрократическом клубе в роли мелодекламатора. Это уже было совсем возмутительно, и командир корпуса жандармов высказал самое категорическое осуждение артистическим опытам жандармского офицера. Объяснения последнего перед своим жандармским начальством — совершенно исключительная дискуссия на тему о жандармском поведении: «Я действительно, по просьбе собравшейся публики, состоявшей исключительно из моих знакомых, прочел два стихотворения Апухтина. Наряду с этим некоторые из присутствующих пели, играли на разных инструментах, так что составился импровизированный литературно-музыкальный вечер, без всякой программы, даже без наличности эстрады, которая обычно устраивается, если концерт подготовлен и носит более официальный характер. Самый вечер также являлся вполне обыкновенным, и даже не было установлено платы за места или за вход. Последнее обстоятельство весьма существенно, так как по существующим законоположениям и разъяснениям Военного министерства офицеры имеют право участвовать не только в концертах, но и спектаклях, если они бесплатны. Приказами по Отдельному корпусу жандармов также не установлено ограничений для офицеров корпуса по поводу выступлений, разрешаемых офицерам русской армии вообще. Я полагал бы поэтому, что не нарушаю своим чтением никаких законоположений даже в том случае, если моему выступлению придать характер строго официальный». Но на этом жандармские объяснения не заканчиваются, он пытается еще дать обоснование своему образу жизни с точки зрения… инструкции по организации внутреннего наблюдения. «Мне казалось, что это не идет вразрез и с теми особыми обязанностями, которые налагаются на меня службой по розыску. Я полагал, что чем более буду пользоваться симпатиями местного общества (а это достигается исключительно общением с ним), чем я более буду жить его жизнью, тем скорее буду иметь возможность знать среду, освещать общественное настроение, так как агентуры наемной, которой мы пользуемся в подпольных организациях, в обществе получить почти невозможно».

Милая провинция и жизнерадостный синий мундир! Читает ли офицер корпуса Апухтина, катается ли он на собственном выезде, пускает ли на бега собственных лошадей, — он думает об одном, — об уловлении сердец.

И Департамент полиции был, очевидно, побежден такой мотивировкой, так как дальнейших предварений и выговоров за «образ жизни» уже не было.

III

СЕРДЕЧНОСТЬ И ФОРМАЛИЗМ

Теоретики политического розыска, создавшие инструкцию по организации и ведению секретной агентуры и контролировавшие постановку этого дела в пределах империи и за границей, с особенным углублением разработали психологию отношений жандармского офицера-руководителя к руководимому им секретному сотруднику. И самое приобретение секретных сотрудников в глазах Департамента полиции представляется актом по преимуществу психологическим, «делом очень щекотливым, требующим много терпения и осторожности». Когда процесс приобретения завершался, и революционер оказывался «заагентуренным», то в психологической игре руководителя-офицера с сотрудником мог оказаться роковым для неопытного руководителя момент борьбы за авторитет. Департамент полиции указывал офицеру на опасность подчиниться духовному влиянию сотрудника. «Лица, заведующие агентурой, должны руководить сотрудниками, а не следовать слепо указаниям последних. Обыкновенно сотрудник выдающийся — интеллигентный и занимающий видное положение в партии, — стремится подчинить своему авторитету лицо, ведущее с ним сношения, и оказывает давление на систему розыска. Если для сохранения отношений возможно оставлять его в убеждении, что такое его значение имеет место, то в действительности всякое безотчетное движение сотрудников приводит к отрицательным результатам».

Руководитель, подчинивший сотрудника своему авторитету и своей воле, в дальнейших сношениях должен был, следуя предписаниям своих профессоров из Департамента полиции, воздействовать на миросозерцание сотрудника и на его душевное настроение. Если сотрудник начинал работу предательства по материальным соображениям, то в нем надо было «создавать и поддерживать интерес к розыску, как орудию борьбы с государственным и общественным врагом революционного движения». Особенно ценными представлялись в этом отношении сотрудники, начавшие предавать по побуждениям отвлеченного характера. Офицеру предписывалось путем убеждения склонять на свою сторону и обращать революционеров в лиц, преданных правительству. Теоретики Департамента полиции весьма ценили убежденность сотрудников и, получая известия о разоблачениях своих агентов, старались определить, в какой мере они сохраняли и афишировали эту убежденность. Результаты получались неудовлетворительные. Так, при осмотре дел о лицах, оказавших секретные услуги розыскного характера по политическим преступлениям за 1906–1911 годы, деятельность коих сделалась известною в противоправительственных организациях, оказалось, что «при производстве расследований революционными организациями в целях обнаружения и разоблачения данных о секретной службе членов организации, лишь одна жена врача Зинаида Жученко[57], бывшая членом партии социалистов-революционеров, при означенных расследованиях безбоязненно и открыто заявила эмигранту Бурцеву, что она, состоя членом партии, служила одновременно русскому правительству из-за идейных побуждений и, будучи фактически до самоотвержения преданной престолу, вполне сознательно относилась к розыскному делу, постоянно заботясь только об интересах этого дела. Что же касается других лиц, уличенных революционными организациями в том, что они, состоя членами партий, исполняли обязанности агентов Департамента полиции, как-то: А. Г. Серебрякова (псевдоним «Субботина» и «Туз»), жена судебного пристава О. Ф. Руссиновская-Пуцято (псевдоним «Леонида» и «Ольга Федоровна»), мещанка Т. М. Цетлин (псевдоним «Мария Цихоцкая») и другие, то таковые, как видно из дел, хотя исполняли свои обязанности «идейно», мало интересуясь, будучи убежденными врагами крамолы, получаемым за свою секретную службу по розыску вознаграждением, тем не менее, при разоблачении их деятельности, об этом перед членами преступных организаций и равно лицам, производившим таковые расследования, открыто не заявляли». Таков неутешительный итог изучений по вопросу о степени убежденности секретных сотрудников. Вдумайтесь в тенденцию составителей этой справки, и вы согласитесь с тем, что дальше идти некуда. Это уже максимализм отношений жандарма и агента. Требуют не только того, чтобы человек предавал своих товарищей; требуют, чтобы он делал это с легким сердцем, убежденно. Этого мало: требуют, чтобы при разоблачениях он громко разглашал о своей преданности сыску, о своей верности Департаменту. И секретный сотрудник должен был быть своеобразным героем: умирая, он должен был кричать «да здравствует предательство во имя Департамента полиции!» Нельзя отказать в законченности этой идеологии предательства, созданной Департаментом. Но воспитатели сотрудников, очевидно, не были на высоте требований начальства.

В повседневных отношениях к сотруднику Департамент полиции требовал от руководителя-офицера души, души и души, сердечного, мягкого, теплого и ровного отношения. «Заведующему агентурой рекомендовалось ставить надежных сотрудников к себе в отношения, исключающие всякую официальность и сухость, имея в виду, что роль сотрудника обыкновенно нравственно очень тяжела и что «свидания» часто бывают в жизни сотрудника единственными моментами, когда он может отвести душу и не чувствовать угрызений совести». Так говорила инструкция, и Департамент полиции, получая сведения с места и анализируя их, всегда отмечал и укоризненно указывал жандармским офицерам на недопустимость отношения к сотрудникам — несдержанного, негуманного, жестокого, нервного. Я приведу один такой выговор начальнику жандармского управления, образцовый по силе убедительности и по красноречию стиля… «Усматривается недостаточно ровное и слишком формальное, сухое отношение к секретным сотрудникам, отчасти, может быть, вследствие неуверенности вашей в искренности некоторых из них. Последнее обстоятельство, если оно имеется в действительности, несомненно и является прямым следствием именно формального, сухого отношения, которое, очевидно, не может расположить сотрудника к какой бы то ни было откровенности. Между тем искренность агентуры составляет главнейшее условие для правильного и продуктивного ее использования. Почему прежде всего необходимо установить самые простые, сердечные (но отнюдь не фамильярные) отношения с сотрудниками, чтобы не только расположить, но и привязать их к себе. У сотрудников не должно быть не только ни малейшего страха к своему руководителю, но даже и сомнения в доступности последнего… Не следует также давать серьезной агентуре особых агентурных поручений по незначительным выяснениям; во всяком случае, такие поручения могут быть высказаны лишь в форме пожеланий, и отнюдь не в форме требований. Вообще же, давая поручения сотрудникам, ни в коем случае не допускать нажима при их исполнении, так как всякое форсирование в этом очень часто ведет лишь к провалам агентуры, создание которой должно быть первейшей обязанностью руководителя».

При столь высоком представлении о секретном сотруднике, какое было у Департамента полиции, понятно, что Департамент полиции требовал бережного отношения к сотруднику. Заботливость о сохранении сотрудников была весьма многосторонняя, и даже тогда, когда приходилось расставаться с сотрудником, не следовало, по указанию инструкции, обострять с ним личных отношений.

IV

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГАЗЕТНОЙ АГЕНТУРЫ

Правительство старого режима вело борьбу с печатью по всему фронту. Кажется, не было ни одного ведомства, ни одной части, которая не принимала бы участия в войне с печатным словом и не была бы повинна в известном его ущемлении. В этой войне не последнее место — борьба с осведомленностью печати. Власти не могли спокойно относиться к тому, что их тщательно укрытые действия и намерения получали оглашение в ежедневной прессе, что компрометирующие их секретнейшие и интимнейшие официальные документы, хранившиеся за семью печатями, становились достоянием гласности. О том, как положить конец таким публикациям, как подорвать корни газетной информации, ломали голову многие чины — от самых крупных до самых мелких, от председателя Совета министров до последнего филера.

Отрядами, на которые была возложена специальная задача пресечения нитей информации, являлись: Главное управление по делам печати, Департамент полиции и охранное отделение. Прежде всего осознало свое бессилие и сложило оружие цензурное ведомство, Главное управление. Статс-секретарь Коковцев[58] 18 января 1912 г. обратился к министру внутренних дел А. А. Макарову[59] с письмом «о необходимости изыскания надлежащих мер к прекращению печатания в газетах официальных бумаг, добываемых из правительственных установлений незаконными путями». Главное управление по делам печати, куда было передано письмо Коковцева, попробовало искать средства борьбы против информации в сфере юридических способов воздействия и с этой целью предприняло «изыскание способов понуждения редакторов повременной печати обнаруживать имена лиц, доставляющих в редакцию секретные документы», но при этих изысканиях выяснилось, что по существующим законам «правительство лишено права предъявлять к редакторам подобного рода требования, а в уголовных законах, при самом распространительном их толковании, не заключается никаких оснований для применения их».

Еще не успело Главное управление разработать своего ответа на письмо Коковцева, как в борьбу с газетной осведомленностью вмешались новые лица, и правительственные агенты должны были встрепенуться. «Его императорское величество, по ознакомлении с представленною морским министром вырезкою из газеты «Речь» от 29 января, за № 28, со статьей Л. Львова «Тактика морского министра», воспроизводящею почти дословно письмо государственного контролера от 16 января за № 14 на имя председателя Совета министров по вопросу об изменении положения о совещании по судостроению, разосланное членам Совета министров 1 февраля, высочайше соизволил обратиться к председателю Совета министров с рескриптом от 6 февраля, в котором, указывая на совершенную нетерпимость подобных разглашений в печати правительственных документов, повелел председателю настоять на полном расследовании этого случая и затем о результате доложить его величеству».

Вот тут-то и пошла писать губерния. Получив рескрипт, Коковцев немедленно же адресовался к А. А. Макарову, министру внутренних дел, с письмом, в котором писал между прочим: «В исполнение высочайшего повеления и имея в виду, что виновных в похищении материала для криминальной статьи следует искать либо в подлежащем учреждении государственного контроля, откуда исходил оригинал этого письма, либо в государственной типографии, где оно печаталось, либо в канцелярии Совета министров, я сделал распоряжение о производстве тщательного расследования по всем трем учреждениям. Но вместе с тем, не могу не заметить, что подлежащие начальства означенных учреждений не имеют в своем распоряжении всех необходимых средств к обнаружению виновных в такого рода похищениях, и что более надежным для сего средством явилось бы совершенно негласное, в порядке секретного полицейского сыска, расследование всех путей и способов, коими газеты, и в частности, в данном случае сотрудник газеты «Речь» Л. Львов (Л. М. Клячко) добывает себе материал для газетных статей из правительственных источников».

О производстве этого расследования и просил Коковцев Макарова. Макаров тотчас же положил, резолюцию: установить за сношениями Клячко совершенно негласное наблюдение. Сделать (по канцелярии) распоряжение о недопущении его в центральные учреждения Министерства внутренних дел за получением сведений для печати. 18 февраля начальник Санкт-Петербургского охранного отделения получил предписание «установить самое тщательное И совершенно негласное наблюдение за сношениями Л. М. Клячко (Л. Львов) и о результатах наблюдения еженедельно сообщать Департаменту полиции».

С этого момента Львов получил на довольно продолжительное время верных, но тайных спутников, которые изо дня в день наполняли свои «дневники наблюдения» за Царицынским (такова была так называемая кличка наружного наблюдения, данная Львову) дребеденью вроде: вышел в 1 час дня из дома; поехал на извозчике в редакцию, зашел в банк, посетил Министерство торговли и т. д.

Расследуя вопрос о газетной информации, охранное отделение выяснило в то же время, что, кроме Львова, составлением обличительных статей занимаются еще Аркадий Рума-нов и Александр Стембо. Негласное наблюдение было установлено и за ними; но оно не дало никаких интересных для охранки результатов. Резюмируя неудачу наружного наблюдения, руководитель розыска писал: «Вскоре пришлось снять наблюдение по той причине, что слежка за газетными сотрудниками, при постоянных разъездах по городу, часто в автомобилях, нередко прерывалась и, наконец, была замечена самими наблюдаемыми. Кроме того, наблюдение оказалось не достигающим цели еще и потому, что, отмечая посещение газетными сотрудниками тех или иных правительственных учреждений, оно не давало, ввиду совершенной невозможности выслеживать наблюдаемых внутри казенных помещений, необходимых указаний на то, с кем именно из должностных лиц и по каким поводам наблюдаемые входили в общение».

В распоряжении Департамента полиции оставалось одно сильное средство: ввиду неудачи наружного наблюдения Департамент нашел более соответственным перейти к обыскам и арестам. Мера эта с одобрения министра А. А. Макарова была применена летом 1912 г. к Руманову, Стембо, Львову, Атмакину и Раковскому. Обыски, по деликатному выражению охранного отделения, коснулись и редакций газет «Речь» и «Биржевые ведомости».

При обысках были отобраны различные секретные циркуляры и другие официальные документы, но указаний на источники получения этих документов эти обыски не дали. При допросах обысканные заявили, что официальные документы они получали непосредственно от разных сановников.

Данные наружного наблюдения подтверждали заявления журналистов, и таким образом, при всем старании обвинить их в преступных деяниях, связанных с приобретением документов, не удалось, и «переписка» о них была прекращена.