Тварь из бездны времен

— Кромер, это ты, — сказал Баннерман. — Ты видишь свой истинный облик.

Кромер не мог вздохнуть.

— Кромер, ты не станешь утверждать, что я не борюсь за своих подопечных. Я создал для тебя плотскую оболочку, которая может ходить по земле, и нашел тебе работу, прямо на твоей улице. Я думал, конечно, что ты сможешь послужить мне. Тебе нужно быть хорошим работником, хотя ты можешь быть и плохим работником, Кромер. Тебе надо завоевать доверие работодателя. Кромер, ты не справился с делом. Ты забыл, что сомнительная птица будет для тебя неплохой — а точнее, просто вкусной. Почему ты забыл, Кромер? Потому, что ты хотел убежать от самого себя?

Дьявольская улыбка появилась на лице Баннермана.

— Теперь ты знаешь, что ты такое, Кромер. Ты все еще хочешь сбежать?

— Хочу, хочу, рыдал Кромер, — Я всегда хотел убежать. Я не мог этого выдержать.

— Понятно. Компенсационная амнезия. Кромер, ты можешь посмотреть правде в глаза. Что ты такое?

— О Боже, я…

Баннерман побледнел.

Никогда… следи за языком, Кромер.

— Я лучше умру, чем буду тем, что я есть, — задыхался Кромер.

— Прекрати, Кромер, — укорял его Баннерман. Возьми себя в руки. Будь мужчиной. Прими это, и я посмотрю, что можно сделать, чтобы найти тебе другую работу.

Пока он говорил, Баннерман снял шляпу, приоткрыв сверкающую лысину, посреди которой торчали два коротких рога.

Кромер упал на колени, в отчаянии царапая грудь.

— Что же? — спросил Люцифер. — Что ты такое, Кромер?

Голос Кромера звучал словно из могилы.

— Я вурдалак, — ответил он.

Конусы

Меркурий — это планета, ближайшая к Солнцу, и, вследствие этого, сажая опасная из всех. Будет ли она исследована примерно в то же время, что и Юпитер, вероятно, зависит от скорости, с которой земная наука сможет изобрести жаропрочные космические корабли; ведь рядом с Солнцем радиация будет почти невыносимой.

На обращенной к Солнцу планете мы встречаем нашу первую форму жизни из чистой энергии, те существа, которые, во всей видимости, навсегда останутся чужды землянам. Такая форма жизни — единственный вид, который может существовать в мире, где разницы температур громадны и где электрические феномены отличаются чрезвычайной мощностью. Так как это единственный существующий вид — возможно! В любом случае, нет сомнений, что его портрет, приведенный здесь, невыносимо ярок — и логичен.

*

Они никогда не видели таких небес. Одна блестящая картина за другой, чудо за чудом на небесном своде. Земля — самая яркая из ярких звезд; Венера — маленькая, бледно–зеленая луна, повисшая в бездонных глубинах неба, Марс — крошечная красноватая точка. И все звезды галактики сияют яркими завитками и углами едва знакомых созвездий.

На Меркурии царила ночь — холодная ночь в маленьком мире нечастых ночей и дней. На дальней стороне тонкой поверхности ближайшего соседа Солнца чередовались сорокачетырехдневные интервалы солнечного вета и тьмы, которые Гиббс, Крейлей и другие члены Первой Исследовательской Экспедиции Меркурия узнали и полюбили на своей родной планете. Маленькое небесное тело оборачивалось вокруг своей оси лишь раз за восемьдесят восемь дней путешествия вокруг Солнца–чередующиеся полосы света, и тьмы проносились над тонкой металлической поверхностью планеты.

Там, где лицо Меркурия навечно отвратилось от Солнца, температура находилась в пределах нескольких градусов от абсолютного нуля; кислород там превращался в прекрасный белый снег. На светлой стороне, которую беспрерывно заливали солнечные лучи, жар отравлял и разрушал поверхность, и ни одна чуждая форма жизни не могла там долго просуществовать — неважно, как тщательно ее защищали люди. Но на узкой полосе, где свет и тьма чередовались, климатические и температурные условия были менее экстремальными, и там могла существовать защищенная человеческая жизнь, но только на протяжении короткого периода. Заключенный в гибкий металлический скафандр, увенчанный неподвижным шлемом, с пятидесятифунтовым грузом на бедрах и кислородными баллонами на плечах, человек мог там выжить — и исследовать новый мир.

Гиббс Крейлей, ученый–исследователь, возглавлял первую экспедицию с Земли на поверхность Меркурия. Это было настоящее вторжение, за которым стояли несгибаемая воля и дерзость человека, посвятившего всю жизнь этому моменту. Крейлей был представителем маленького племени нищих ученых — исследователей, фанатиков, которые не ведали осторожности. И он шел вперед с тех самых пор, как маленькая группа высадилась на поверхность незнакомой планеты.

Рядом с ним находилась его жена Хелен. Для нее дисциплина, ограничения и награды научного исследования были привычными; она великолепно дополняла своего волевого мужа, поддерживая его почти невероятное увлечение обращенной к Солнцу планетой.

Уильяма Ситона, находившегося совсем рядом с четой Крейлей, раздражали чудеса природы; он предпочитал холодную точность инструментов, созданных людьми, образцы красоты, которую мог понять только инженер. Следом за ним шли Фредерик Паркерсон, биолог средних лет, и Ральф Уилкус, высокий, нескладный молодой человек, который преуспел в искусстве астронавигации и кулинарии. Эти двое, ставшие близкими друзьями, были одинаково увлечены очарованием и трудностями исследования; они жили ради того странного и нового, что мог принести следующий миг.

За ними следовали Том Грейсон, металлург, и юный Алан Уилсон, представитель Национального Биологического Института, по существу, лишенный воображения человек, чьи мысли целиком занимали проблемы передвижения и личной безопасности на этой невероятной планете. Они завершали список экипажа.

Исследователи отправились в самую длинную экспедицию со времени высадки на Меркурий. Они надеялись дойти до предгорий высоких, скалистых пиков, угловатые формы которых вздымались над удивительно близким горизонтом. За ними неясно вырисовывался огромный, дынеобразный корпус их космического корабля из кобальта и стекла, покрытый пятнами света, отраженного Венерой. Корабль находился где–то в миле от них, но его хвост уже скрыла искривленная поверхность планеты.

Крейлей прокладывал путь медленно, вдумчиво, осторожно. Ориентируясь лишь на свет импульсной лампы, он медленно шел вперед, шаг за шагом, аккуратно сверяясь с показаниями электро–динамометра. Сама поверхность, по которой шагала группа, была предательски таинственна, в частности, они знали, что ее неравномерно покрывают шоковые точки, в которых сосредоточено чрезвычайно высокое напряжение. Один неверный шаг — и человек в скафандре заживо сгорит.

Эти шоковые точки были обнаружены несколькими днями ранее («днями» считались земные двадцать четыре часа, а не меркурианские), когда собака Крейлея наткнулась на одну из них. Ее тело превратилось в угли под сверкающим ночным небом Меркурия. Крейлей снабдил собаку миниатюрным скафандром для животных, дополненным кислородным баллоном, нагревательными элементами и грузом, и она убежала чуть вперед, натянув поводок, как делают все собаки, когда хотят погулять. Теперь Скотти стал мучеником от науки.

После этого исследователи тщательно изучили электромагнитные свойства коры, протестировав ее, пока все странные и угрожающие феномены не стали для всех очевидными. Из–за сильных помех, создаваемых точками, им приходилось передвигаться в тишине, так как использование радиосвязи стало, очевидно, невозможным.

*

Маленькая группа медленно продвигалась по слегка светящейся поверхности Меркурия. Людей окутывала инопланетная атмосфера, зараженная тяжелыми газами и ионизированная космическими лучами. Их кислородные баллоны оставались единственной защитой против разъедающих ужасов марсианского воздуха.

Гиббс Крейлей, думая об этом и о длительном путешествии, которое они надеялись осуществить, снизил потребление кислорода из баллона, и знаком приказал остальным членам экипажа сделать то же. Он знал, что когда поток кислорода ослабеет, им всем станет трудно дышать, но кислород здесь был ценнее, чем вода в земной пустыне, и они не могли себе позволить растрачивать его.

Мгновение спустя Крейлей с некоторым беспокойством заметил, что из всей группы только его жена не последовала указаниям. Он посмотрел на нее и указал на кислородный баллон. Она никак не отреагировала; поэтому, остановившись, он поднял свои динамометр и постучал штативом по ее баллону.

За толстым защитным стеклом шлема Крейлей увидел глаза Хелены, на миг расширившиеся от досады. Он знал, что она убеждена: в баллоне достаточно кислорода, чтобы проделать путь туда и обратно; они обсудили это до начала экспедиции. Очевидно, она не собиралась трогать вентиль; и, видимо, хотела упрекнуть мужа, постучав по его баллону в ответ.

В любом случае, она действительно подняла свой динамометр от земли и направила его в сторону Крейлея. Но когда металлическая палка поднялась вверх, а потом в его сторону — ученый внезапно застыл. Его электродинамометр зафиксировал невероятной силы заряд на пылающей земле прямо перед ним. И когда датчик Хелен коснулся его плеча, Крейлей бросился в сторону, обхватил колени жены и рывком оттащил ее в безопасное место.

К несчастью, юный Грейсон позволил себе отвлечься, заинтересовавшись странными действиями командира. На мгновение отведя в сторону детектор, он шагнул прямо в точку напряжения, оглянувшись через плечо на странное зрелище, которое представлял собой Крейлей.

На долю секунды Грейсон застыл в ярком круге света, который отбрасывал электрический фонарь. А потом виднелась только верхняя часть его тела — в слабом свете Венеры можно было различить судорожные взмахи рук. От вспышки пламени померк свет звезд.

Как сухие листья в доменной печи, ноги Грейсона мгновенно обратились в инертный пепел. Затем верхняя часть тела юноши рухнула в сторону Ситона. Потрясенный инженер на мгновение окаменел. Он просто стоял, вытянув свой детектор, как будто один лишь прибор, изготовленный человеком, мог дать ему защиту, когда все остальное не оказалось бесполезными.

За ним остальные члены группы в ужасе вышли вперед. Сквозь защитные очки они видели отвратительное зрелище безногого тела, взорванный скафандр, отлетевший вправо, на сверкающее красное поле, свет от рыжеватых волос гальванически распространялся. Тело крутилось быстрее и быстрее — и затем пламя милосердно охватило его.

Крейлей усадил Хелен и положил руку ей на плечо, чтобы успокоить. Она застыла, покачиваясь, опустив взгляд, пытаясь осознать случившееся. Затем она собралась с силами и заняла место рядом с мужем. Они не пытались заговорить. Можно было обмениваться знаками, но никто не стал. Группа двинулась почти мгновенно, чтобы избежать паники — так летчики немедленно взлетают после крушения одного из самолетов. Случившееся было человеческой ошибкой, и они не могли себе позволить из–за этого останавливаться. Они, не торопясь, возобновили свое путешествие в темноту меркурианской ночи.

*

Примерно полчаса спустя Крейлей снова остановился, пристально вглядываясь вперед сквозь толстые стекла защитных очков. На освещенном фонариком круге почвы что–то шевелилось. Хелен увидела это и подняла правую руку, предостерегая мужчин, шедших позади.

Только Ральф Уилкус, возможно, не заметил сигнала и двинулся в зону подозрительной активности. Он не забился в конвульсиях и не сгорел заживо, а просто прошел дальше, отыскивая дорогу на безликой равнине и сверяясь с показаниями датчика.

Очевидно, это был не новый тип шоковых точек; но следовало изучить неизвестное явление. Все прочие исследователи не проявили такого безрассудства, как Уилкус, они сомневались и неохотно двигались вперед, осторожно обводя динамометрами зону подозрительной активности. Ничего не происходило — только шевелилась поверхность песка, как будто от слабого ветерка.

Крейлей знал, что это не ветер. Ветряная антенна на шлеме Хелен даже не вибрировала. Он приподнял руки и фонариком подал сигнал остальным.

— Здесь что–то неизвестное, — показал он жестами. — Отойдите.

Они рассредоточились, стараясь определить размер странной воронки. В нескольких ярдах впереди Уилкус, обернувшийся спиной к ним, продолжал идти вперед, его динамометр покачивался в луче фонарика.

Никто так и не узнал, то ли Уилкус не заметил сигнала Крейлея, то ли проигнорировал его: внезапно, почти мгновенно, слепящий фиолетовый свет вспыхнул в темноте над ним и справа от него; казалось, луч вытянулся и коснулся человека. Ужасно задрожав, Уилкус согнулся и прижал руки к животу. Его фонарик и датчик упали на землю.

На мгновение свет завис над ним — пульсирующий, яркий, алчный. Затем сияние потускнело и растворилось в темноте. Уилкус безвольно рухнул, как сдувшийся воздушный шарик.

Когда Крейлей поднял пострадавшего, ему показалось, что он держит в руках пустой скафандр. В свете фонарика под стеклом шлема Уилкуса виднелись два глаза: бессмысленные блестящие точки на бесформенном бескостном лице.

Крейлей выключил фонарик и на мгновение застыл в почти полной темноте, держа ужасный груз. Остальные подошли к нему, освещая фонариками окружающее пространство.

Хелен опередила остальных.

«Что случилось?» — показала она жестами.

Шлем Крейлея медленно качнулся; этот жест должен был выразить отрицание. Он снова включил фонарик и направил его на шлем Уилкуса. Хелен не смогла сдержать крик. Лицо пострадавшего человека было жутким и невыразительным, его черты как будто стали восковыми. Но подергивание рта показывало, что юноша все еще жив. Но теперь подошли остальные; они столпились вокруг высокого ученого и его печального груза. Крейлей просигналил: «Нам надо вернуться. Уилкус тяжело ранен».

Паркерсон подошел к Крейлею и помог нести своего друга, хотя вес был так мал, что Крейлей мог справиться и в одиночку. Ситон поднял фонарик и датчик Уилкуса; исследователи, понурившись, двинулись в обратный путь по своим следам.

Они шагали медленно, с необычайной осторожностью, поводя датчиками перед собой; но они больше не обнаружили шоковых точек и без происшествий добрались до огромного блестящего корпуса космического корабля, неясно вырисовывавшегося на фоне неба среди однообразного ландшафта. Примерно в пятистах футах от кормы корабля динамометр Хелен зафиксировал электрическую активность, и группа осторожно обошла опасную зону.

Мгновение спустя они поднимались по металлической лестнице, протянувшейся по изогнутой кобальтовой поверхности. Маленькая группа заползла в огромные люки, спустилась вниз по другой лестнице и двинулась по узкому коридору, залитому холодным светом ламп. Затем Хелен повернула рычаг в конце прохода, и крышки люков с лязгом опустились на места. Послышалось шипение воздуха; перед ними открылся еще один люк.

Они оказались в диспетчерской, объединенной с жилым помещением. Крейлей осторожно опустил Уилкуса на одну из коек и сел, занявшись винтами шлема. Хелен и остальные тоже сели на койки; они замерли в безмолвии в холодном свете комнаты.

Крейлей первым снял свой шлем и затем сбросил скафандр, небрежно положив его на одну из скамей. Пока остальные освобождались от своих скафандров, он повернулся и начал откручивать шлем Уилкуса. Он старался действовать как можно спокойнее; он почти догадался, что ему предстоит увидеть; следовало мужественно это принять.

Но остальные не смогли. Когда Крейлей снял скафандр с пострадавшего, потрясенные мужчины почти тотчас же отвернулись. Хелен увидела скрюченное тело; на лице жертвы застыло идиотское выражение, изо рта текли слюни; конечности дергались; целых пять секунд она смотрела, не издавая ни звука, расслабив губы. Затем она упала без чувств.

Когда Хелен снова открыла глаза, она лежала на койке, скрытой автоматическим защитным экраном, обеспечивающим то уединение, которое она могла отыскать на судне. Паркерсон стоял рядом с ней. Поначалу Хелен не могла вспомнить, где она и что случилось; а затем память вернулась, и она тихо вскрикнула и опустила ноги на пол, попытавшись встать.

Паркерсон сел на край койки и сжал ее маленькие руки, слегка удерживая женщину.

— Испугалась? — спросил он.

Она покачала головой.

— Что случилось с Уилкусом?

Паркерсон избегал ее взгляда.

— Расскажи, — настаивала она.

— Он умер.

Казалось, напряжение исчезло с лица Хелен; она облизала губы.

— Я иду к Гиббсу, — сказала она, вставая на ноги. Где он?

— В лаборатории, — ответил Паркерсон.

Он стоял рядом с ней с обеспокоенным видом, все еще держа ее за руку. Хелен посмотрела ему в глаза.

— Что… что такое, Парки?

— Я… ничего…

— Уилкус был твоим другом…

Паркерсон нетерпеливо взмахнул рукой.

— Он был больше чем другом. Мы выросли вместе. Но дело не в том. Прости меня, Хелен; я расстроен. Это Гиббс…

— Гиббс?

— Да. Он твой муж. Ты знаешь его лучше, чем все мы. Я думаю, приходило ли тебе когда–нибудь в голову, как он смотрит на других людей, — Паркинсон отвел от нее взгляд. — Он не человек, — сказал он напряженным голосом. — Он чертова машина. Ты видела его лицо, когда он снял скафандр Уилкуса? Можно было подумать, что он разбирает на части часы!

Хелен коснулась его руки.

— Ты знаешь, что ошибаешься, Парки. Ситуация, в которую мы попали, тебя беспокоит. Гиббс Крейлей не стал бы тем, кто он есть, не будь у него этого железного контроля. Он главный, Парки. Уилкус и Грейсон ослушались его приказов. Несмотря на то, что они проявили неосмотрительность, они оба, Гиббс чувствует свою ответственность за них. И всегда будет чувствовать; ты это знаешь. Ты потерял дорогого друга; но в то же время ты не взвалил на плечи такой груз. — Она легонько сжала плечо Паркерсона. — Обдумай это.

Паркерсон выдавил слабую улыбку.

— Конечно, ты права. Думаю… думаю, я вспылил. Спасибо, Хелен.

Хелен нашла мужа неподвижно сидящим у покрытого брезентом тела Ральфа Уилкуса. Он взглянул на нее и нахмурился, когда она переступила порог крошечной лаборатории и закрыла за собой раздвижную дверь.

— Паркерсон рассказал мне… — произнесла Хелен, посмотрев вниз на узкую полку, на которой лежал мертвец.

Сначала Крейлей ничего не ответил. Он был благодарен за нежное и твердое пожатие ее пальцев; Хелен нащупала ладонь мужа и сочувственно сжала ее.

Наконец Гиббс сказал:

— Он умер до того, как я смог усыпить его эфиром.

— Что ты обнаружил, дорогой?

Губы Крейлея сжались.

— Кое–что… невероятное… — Он повернулся к полке и снял покрывало. — Позволь показать тебе.