Путешествие на край света: Галапагосы

И пока мы ехали к отелю «Эмбахадор», я спросил его, что он сам думает о ситуации в стране и перевыборах Хоакина Балагера.

Он быстро взглянул на меня через зеркало заднего вида, не отвлекаясь ни на мгновение от дороги.

— Если доктор не решится уйти сам и по-хорошему, то его уберут оттуда со стрельбой, но и это будет очень трудно сделать.

— И что, начнется новая гражданская война?

Он неопределенно пожал плечами, но все же постарался объяснить:

— Если будет революция, то воевать мы будем не на жизнь, а на смерть. И в этот раз никто нас уже не остановит.

— Кого не остановят? — переспросил я. — Вы же никогда не были ни сторонником конституции, ни революционером.

— Многое уже изменилось, — ответил он. — Последние четыре года нас только и делали, что обманывали и этого более чем достаточно. Если сейчас начнется революция, то многие из тех, кто до этого сидел тихо, выйдут на улицы с винтовками в руках, хотя лично я и не представляю, как обращаться с этой штуковиной.

Мы пересекли мост Дуарте и въехали в город. На первый взгляд город показался спокойным, жизнь на улицах текла размеренно, и ничто не указывало, что ближайшее будущее будет беспокойным, но стоило мне поднять голову, как я увидел на фасадах домов следы от пуль и снарядов, оставшиеся там с тех событий, что разворачивались здесь несколько лет назад. Следы, что продолжили оставаться там, как безмолвное предостережение и напоминание о том, что все может повториться. Я прекрасно помнил эти самые здания, обложенные мешками с песком, и перекрестки, где на каждом углу стояли пулеметные гнезда. Помнил я и эти парки, где сейчас спокойно играют дети, но в то время они служили прикрытием для танков и артиллерии, и я ощутил горечь. Горечь оттого, что все это может повториться, потому, что все эти улицы, парки, все перекрестки опять могут наполниться грохотом взрывов и выстрелов, покрыться пятнами крови.

Слишком много людей погибло, особенно много молодежи. А за что?

Похоже, что никто и не знал в Доминиканской Республике за что именно. Несколько лет назад присутствовало какое-то неопределенное, неясное чувство, во имя которого и жертвовали жизнями, но теперь это у некоторых вызывает смех, а у других лишь горечь. Вспоминают тех лидеров, из-за которых рисковали своими жизнями, за которых их товарищи пожертвовали собой, но кроме слов презрения они не вызывают никакой другой реакции. Большинство из них сейчас живут за границей — и не в изгнании — а ведут комфортный образ жизни на ту пенсию, что Правительство выплачивает им, чтобы никто из них не вернулся и не начал будоражить и беспокоить народ. Многие из тех, кто в самом начале революции был никем, потом приобрели известность и насобирали приличные капиталы, что теперь с удовольствием тратят и наслаждаются жизнью где-нибудь в Париже, Лондоне или Майями.

Остались лишь совершенные глупцы и неисправимые идеалисты, и так уж получается, что враги тех вымещают свою злость на этих, и редкая ночь не заканчивается тем, что находят свежий труп. Грустно говорить об этом, но от той революции, одной из самых честных в этом полушарии, осталось лишь грязь и разного рода непристойности.

Добравшись до отеля, я принял ванну и затем спустился в бар. И первого, кого я там увидел, был Хесус Гарсия Фромета, революционер, из тех, кто никогда в жизни не держал ни винтовку, ни автомат, но кто в те сложные дни 1965 года выделился благодаря своим словесным атакам против военных; атаки, причину которых так никто и не смог объяснить, но которые доставили ему массу неприятностей и сильно осложнили жизнь. Но, судя по тому, что я увидел, Хесус продолжал свою агитацию и оставался все тем же болтуном, удобно устроившись в баре, со стаканчиком с виски в руке, почти в той же самой позе, в какой я оставил его несколько лет назад, словно время замерло вокруг него. Он радостно приветствовал меня, то ли оттого, что рядом появился новый слушатель, то ли подумал, что если, как это было в прошлый раз, на острове опять появились газетчики, дело поворачивается к новой заварухе.

Но как только я сказал ему об этом, он рассмеялся и жестом показал, что согласен:

— Хорошо бы, брат мой! Ох, как бы хотелось! Все здесь пребывает в таком напряжении, что того и гляди взорвется.

Когда же я сказал, что не понимаю, почему столько доминиканцев желают, чтобы все это взорвалось снова, то его ответ показался мне весьма любопытным:

— Мы народ, у которого выработался комплекс революционного разочарования, — сказал он. — В течение тридцати лет мы терпели одну из самых кровавых диктатур в истории человечества, хотя каждый мечтал раздавить тирана своими собственными руками и протащить его труп через весь город, но его неожиданно убили ночью, и тем самым посмеялись над нашим желанием отомстить. Затем, спустя год, мы начали настоящую революцию против того, что еще осталось после Трухильо, но пришли американцы и покончили со всем. А потому, внутри нас все еще сидит революция, и мы не остановимся и доведем ее до победного конца.

Мне показалось, что в определенном смысле он прав. Доминиканцы прекрасно осознают, что сами ничего не смогли сделать и ничего не добились, что никогда сами не распоряжались своей судьбой, и каждый раз, как уже были близки к заветной цели, объявлялся кто-то и вставал на их пути.

В продолжение десятилетий, день за днем, три миллиона человек наблюдали, пребывая в полном бессилии, как представитель клана Трухильо — Хоакин Балагер — продолжал унижать их, тогда как само семейство Трухильо жило, комфортно устроившись за границей, наслаждаясь всем тем, что можно приобрести за четырнадцать миллиардов песет, вывезенных с острова. И вполне логичным выглядит то, что у доминиканцев сложился комплекс «революционного разочарования», и осталось огромное желание взять реванш.

Во время моего длительного пребывания здесь в 65 году я познакомился с одной девушкой, что жила с тремя своими сестрами в маленьком городке Пуэрто-Плата, расположенном на другом конце острова. Каждый раз, как кто-то из семейства Трухильо приезжал в Пуэрто-Плата, все четыре сестры, молодые и красивые, вынуждены были претворяться, что заболели гриппом, лежать в постели и не выходили из дома все время, сколько длился этот визит. Если бы так случилось, что их заприметили, то они рисковали стать частью большого гарема этого семейства.

В то время, как здесь развивались революционные события, со мной произошел один презабавный случай, кстати, весьма красноречиво показывающий насколько на острове ненавидят все, что хоть как-то связано с Трухильо и его семейством.

По своей работе мне постоянно приходилось выезжать в области, охваченные революционным движением, и поскольку Васкес — тот самый шофер такси — предпочитал не ездить туда, я арендовал старенький «Фольксваген». Но однажды ко мне в отель пришел владелец радиостанции «Радио Тропикал», имя его я, к сожалению, не помню, и сказал, что за те же деньги, восемь долларов, что я платил за «Фольксваген», он готов дать мне в аренду великолепный спортивный «Тандерберд», стоявший без дела у него в гараже.

На тот момент мне подобная сделка показалась весьма привлекательной, и на следующий день он объявился на сногсшибательном красно-черном автомобиле, способном развивать скорость до двухсот километров в час и даже оборудованном кондиционером.

Как он объяснил, причина, почему он сдал мне в аренду этот автомобиль, заключалось в том, что все его деньги находились в банках, а из-за гражданской войны банки не работали.

На своем новом автомобиле я выехал прокатиться по городским улицам, и был несколько удивлен, что все оборачивались и смотрели на меня. Подобное поведение я приписал чувству восхищения, что вызывал мой автомобиль. Однако, стоило мне въехать в революционную зону, как «джип» с четырьмя вооруженными парнями преградил путь, они заставили меня выйти из автомобиля и собирались поджечь его.

Ни мои отчаянные протесты, ни мои документы, указывающие на то, что я журналист, аккредитованный при революционном правительстве и Организации Американских Государств, не произвели на них никакого эффекта и не сумели разубедить. Все, что удалось добиться от них, так это поток новых оскорблений и заявления, что это машина «олигархии» и символ тирании в стране.

Очень быстро вокруг нас, на углу, где меня остановили, собралась внушительная толпа, человек в сто, и я с ужасом наблюдал, как эти люди готовы были мой яркий «Тандерберд» превратить в кучу металлолома. Так уж получилось, что в то самое время там проходил Гектор Аристи, на тот момент вице-президент революционного правительства, с которым я был хорошо знаком. Криками я привлек его внимание и объяснил, что тут происходит.

Когда он пробрался через толпу к автомобилю, то воскликнул удивленно и, обернувшись ко мне, спросил:

— Где ты это достал?

Я объяснил, что и как, а он в отчаянии схватился за голову.

— Да ты спятил! — воскликнул он. — Это был любимый автомобиль Рамфиса Трухильо, сына диктатора. На нем он разъезжал по городу и показывал своей свите каких женщин привезти к нему, а кого нужно было ликвидировать. Это самый ненавистный автомобиль в стране и теперешний его владелец — тот, кто тебе арендовал его — держал машину у себя в гараже под замком, потому что стило ему выехать на ней, как его останавливали, а машину пытались сжечь.

Но в любом случае автомобиль этот очень уж пришелся мне по душе, и расставаться с ним совсем не хотелось.

Я выпросил у Аристи специальный пропуск, позволявший мне ездить всюду, а на бортах автомобиля написал «Пресса», «Испания», «Только что куплена», «Оставьте меня в покое», «Да, все знаю…» и так далее, и тому подобное, но, несмотря на предпринятые меры, эти и некоторые другие, в меня неоднократно швыряли камнями, но еще чаще плевали. А когда, в конце концов, начали прокалывать колеса каждый раз, как я где-нибудь парковался, то тут уж и я не выдержал, сдался и вернул автомобиль его владельцу, и пересел в свой старенький, астматичный, но надежный и верный «Фольксваген».

Чтобы хоть как-то объяснить насколько был алчен «благодетель» Рафаэль Леонидас Трухилью, достаточно сказать, что, начав свою карьеру с простого почтового служащего со скромным окладом рядового полицейского, в последний год своей жизни, в соответствии с недавними статистическими исследованиями, он уже владел 70 % производства сахара в стране, 75 % производства бумаги, 70 % табачной индустрии, 67 % производства цемента и был владельцем 22 % банковских депозитов в стране. Иными словами, в общей сложности больше половины Республики Доминикана принадлежало ему, вместе с жизнью и свободой всех ее жителей.

Глава седьмая

Долина пирамид

Пребывание мое в Доминиканской Республике оказалось более скоротечным, чем я предполагал вначале. На четвертый день мне принесли телеграмму следующего содержания:

«Прибываем суббота Кито тчк».

Подпись: Мишель, Гонзало, Хоакин, и хотя я ожидал подобного разворота событий, но, все же, предполагал, что они задержатся дней на десять. Судя по всему, они тоже торопились, и на этой неделе мы уже могли приступить к подготовке к следующему приключению, о котором мечтали очень и очень давно: поиск «Долины Пирамид» в эквадорских Андах.

Все это началось более года назад, когда во время моего путешествия по Амазонке, следуя по тому пути, которым прошел первооткрыватель этой реки Франциско де Орельяна, мне посчастливилось познакомиться с капитаном Хоакином Галиндо, в то время пилот небольшого самолета на службе у испанских миссионеров в верховьях Амазонки на территории Эквадора. На своей маленькой «Сессне», выкрашенной в красные и белые цвета, он летал над сельвой по делам и поручениям миссии в самые разнообразные места: от долины реки Напо до реки Кока, от городка Нуэво Рокафуэрте до долины реки Типутини. Монсеньор Алехандро Лабака, возглавлявший в то время миссию, передал в мое распоряжение этот самолет, чтобы я смог посетить недоступные водопады на реке Кока. Таким вот образом я и подружился с Хоакином, кто оказался не только великолепным пилотом, но и прекрасным знатоком тех труднодоступных горных склонов Анд, покрытых амазонскими джунглями.

Совместно мы совершили несколько вылетов и даже ходили искать спрятанные в джунглях хижины свирепых индейцев «аука», самое дикое и кровожадное племя во всей Южной Америке. Потом так получилось, что мы перестали видеться, и каково же было мое удивление, когда как-то утром Хоакин появился на пороге моего дома в Мадриде.

Причина его появления оказалась не менее удивительной. Он показал мне несколько фотографий, сделанных в то время, когда облетал одну долину, затерянную в Андах, в регионе отдаленном, плохо изученном и редко посещаемом.

На этой фотографии совершенно ясно можно было рассмотреть около сорока восьми пирамид, некоторые из пирамид были соединены друг с другом посредством дорог, во всяком случае это выглядело как дороги.

— Где все это находится? — спросил я его.

— Это то, что и я хочу узнать, — ответил он, — помню приблизительно где была сделана фотография и представляю как туда можно добраться.

— И ты приехал из Эквадора, чтобы рассказать мне об этом? Почему сам не пошел искать?

— Все отказались идти со мной. Ты сам знаешь как им не нравится ворошить дела «древних», мертвецов. А то, что там изображено, может оказаться либо затерянным городом, либо местом погребения. Уже несколько месяцев, как я пытаюсь организовать экспедицию, но до сих пор не нашел ни одного, кто бы согласился совершить со мной это путешествие. Потом вспомнил о тебе и приехал сюда. Не хочешь съездить туда?

— Конечно хочу, но для этого нужны деньги и еще нужны люди.

— Сколько?

— Один, может два человека. Но не больше. Слишком уж плохие у меня воспоминания о многочисленных экспедициях.

Тогда мы и решили, что нам понадобится еще два участника… ну, и… конечно же, деньги, без них организовать экспедицию не получится.

В то же самое утро мы занялись подготовкой к путешествию. Поскольку на тот момент я был режиссером на Телевидении Испании, и, чтобы далеко не ходить, я предложил им эту идею. Идея им понравилась с самого начала, и они продемонстрировали готовность принять участие в нашем проекте, но, как это часто случается, денег у них не было, «сундук» оказался пуст. Но, тем не менее, попросили подготовить детальное описание на тот случай, когда… все сложится удачным образом.

А тем временем нам нужно было найти еще двух участников. Во-первых, нам обязательно понадобился бы оператор, кто занялся съемками фильма, где я выступил бы в качестве режиссера, если такой человек вообще найдется. Но для меня выбор был очевиден: Мишель Бибин, швед, обосновавшийся несколько лет назад в Испании. Кроме того, что я уже работал с ним, в моем понимании он еще был и лучшим профессионалом на тот момент, и отличным товарищем, способным поддержать и помочь в любой час и при любых обстоятельствах.

Не хватало еще одного, последнего участника нашей группы, и, как казалось, найти его не представлялось таким уж простым делом. И не потому, что не хватало людей, готовых ринуться за приключениями — коих на самом деле предостаточно — но просто нужен был человек, которого мы знали бы очень хорошо. Одно дело планировать экспедицию, склонившись над документами и картами, удобно устроившись на диване в Мадриде, что само по себе занятие очень приятное. А вот довести все до конца — это уже совсем другое дело. В любой экспедиции, будь то джунгли, Анды или дно морское, самое сложное это не трудности, возникающие на пути, не усталость и не опасности, подстерегающие путешественников. Самое сложное и плохое, что может произойти в подобных путешествиях — это непонимание между участниками, и как результат — разочарование и раздражение по отношению к другим со всеми вытекающими из этого последствиями.

Все это я знал очень хорошо, а потому почти всегда предпочитал путешествовать в одиночку.

Мы и начали перебирать имена, обсуждать их и откладывать в сторону, как неподходящие. Пока наконец, в один прекрасный день, не «выплыл на поверхность» идеальный персонаж: Гонзало Манглано.

Гонзало, его брат Висенте и я организовали Независимую Школу Подводного Плаванья на корабле «Южный Крест», сами же преподавали там, и было это, всего-то ничего, каких-то тринадцать или четырнадцать лет назад.

Потом мы встретились на спасательных работах на озере Санабриа, где поднимали трупы со дна. Плотину на реке прорвало, и весь поселок ушел под воду, и меня, братьев Мангало и еще нескольких водолазов вызвали искать погибших. Произошло это в январе, в провинции Самора, вода — просто лед, а специальных костюмов для погружения в холодную воду тогда еще не было. То было крайне неприятное, ужасное приключение, о котором я до сих пор вспоминаю с большим неудовольствием.

Спустя несколько лет я встретился с братьями Манглано в Мексике. Они вошли в состав экипажа корабля «Олатране», копия судна, какими пользовались во времена конкистадоров, капитан этого корабля Этайо намеревался совершить кругосветное путешествие, используя лишь те средства, какие были в распоряжении мореплавателей в XVI веке.

«Олатране» затонул в Акапулько, и Этайо и вся его команда тем и были заняты, что пытались поднять корабль на поверхность, а я прибыл в Мексику, проездом из Гватемалы, где брал интервью у партизан.

В Мексике мы встретились и хорошо провели ночь. А на следующий день мексиканская полиция, которая прослушивала мой телефон, узнала о том, что я намеревался встретиться с некоторыми гватемальцами в изгнании и взять у них интервью, и, несмотря на громогласные заявления, что в стране царит свобода слова, меня отправили за решетку, где я провел целый день, а потом выслали из страны, запихнув в самолет, летевший в Гудзон, США.

И вот теперь эти самые братья Манглано неожиданно объявились в Мадриде, словно свалились с неба. Висенте очень сокрушался, что не сможет присоединиться к нам — он должен был лететь в Гренландию. Гонзало же воспринял нашу идею с большим энтузиазмом, но и он не мог поехать, поскольку был занят подготовкой к собственной свадьбе. Однако жена его, Сильвия, увидев как он расстроился, поддержала его и согласилась с тем, чтобы он принял участие в экспедиции, заверив, что в его отсутствие сама займется подготовкой к торжеству. Такой поворот событий вначале смутил его, но все же принял предложение и, мало того, готов был оплатить все расходы на свое участие в экспедиции, что стало существенным облегчением для нашего очень скромного бюджета.

И так, команда была в сборе, но не хватало самого важного элемента: денег.

В течение некоторого времени нам вообще казалось, что этих денег мы никогда не добудем. Но, в конце концов, Галиндо вспомнил, что в те времена, когда он обучался в Авиационной Академии, то вместе с ним эту академию заканчивал принц Хуан Карлос, и, вполне возможно, что наше предприятие заинтересует его.

Мы записались к нему на прием, и как это происходило со многими, кто видел те фотографии пирамид, он сразу же проявил такой энтузиазм, что можно сказать — влюбился в наш проект, тут же связался с Генеральным Директором Испанского Телевидения Адольфо Суаресом.

С того самого момента, как мы пообщались с ним, дела наши сдвинулись с мертвой точки, и все стало происходить удивительно быстро и просто. Испанское Телевидение раздобыло для нас нужную сумму денег, меня назначили начальником экспедиции, и поскольку свои вещи я собрал уже давно, то первым и улетел.

Но как оказалось, остальные уладили все неотложные дела гораздо раньше, чем сами предполагали. И стоило мне немного расслабиться, как не я, а уже они ожидали меня на месте.

Все мы прилетели в Кито с разницей во времени всего лишь в три часа.

Они раньше.

Местом встречи был отель «Кито Интерконтиненталь», одно из тех мест, куда мне нравится приезжать пару раз в году, потому что я словно бы возвращаюсь к себе домой — тут меня все знают, начиная от менеджеров гостиницы и кончая крупье Казино, к моему удовольствию, последние даже лучше, чем я бы хотел, поскольку достаточно сукре я оставил на столах с рулеткой.

А в понедельник, после того, как арендовали вездеход и загрузили его всем необходимым, мы отправились в путь, не тратя время понапрасну. Как сказал Гонзало — одеты мы были, как «искатели приключений», решительно настроенные на то, чтобы найти новый Мачу-Пикчу, если, конечно, возможность представится.

Наш базовый лагерь решено было разбить на берегу озера Отавало, рядом с одноименным городком, в небольшом отеле, что стоит на самом берегу, почти что в воде озера. Само озеро располагается на высоте в три тысячи метров у подножья величественного Кайямбе. Высота Кайямбе достигает шести тысяч метров и через его вершину проходит линия экватора. По словам Хоакина именно в окрестностях этой горы он и видел ту самую долину, что мы намеревались найти.

Озеро и местность вокруг просто очаровательны: здесь царит спокойствие, со всех сторон поднимаются величественные горы, отражающиеся в воде, как в зеркале и еще тишина, ничем не нарушаемая — все это располагает к отдыху и размышлениям, к длительным прогулкам, здесь можно позабыть о нервном ритме больших городов. Когда-нибудь, когда панамериканское шоссе станет явью, то Кито окажется совсем недалеко, и тогда эти берега наверняка станут излюбленным местом отдыха жителей Кито.

Но на тот момент из-за сезона дождей и холода мы были единственными постояльцами отеля. На самом-то деле мы никогда не оставались в нем дольше, чем на ночь. Ровно в шесть часов утра мы уже были на ногах и шли по дорогам и тропам, взбирались на склоны гор, спускались в ущелья и овраги, разыскивая наш Долину.

Рельеф местности был очень сложным. Горная цепь Анд начиналась прямо у нас под ногами, величественная и очень часто недостижимая, поднимаясь прямо от берега до высоты шесть тысяч метров — вершина Кайямбе, чтобы потом, на противоположной стороне, с такой же быстротой спуститься вниз к жарким землям в амазонской низменности.

Поскольку все это располагалось на линии экватора, то, когда солнце сияло над головой, жара становилась непереносимой, но стоило облачку закрыть солнце, то через минуту накатывал сильнейший холод.

На высоте в четыре тысячи метров, когда солнце висит прямо над головой, достаточно было всего несколько минут, и кожа сгорала, начинала краснеть и сползать кусками, а губы трескались.

Самый большой враг для человека в таких местах — это утомление. На в три тысячи метров, где раскинулся Кито и лежит озеро, устаешь, буквально, от всего, даже когда нужно подняться по лестнице или слегка ускорить шаг, но дальше и выше, на четырех тысячах метров, куда мы сразу же попали, стоило нам отойти от берегов озера, все становится еще хуже и труднее на самом деле. Нести рюкзак, подняться по склону, ускорить немного шаг — все это требует стольких усилий, что падаешь в изнеможении.

По сравнению с нашим изможденным состоянием, энергия и веселость индейских детишек, что бегали и прыгали вокруг нас, выставляли нас в смешном виде, словно жить на высоте в четыре тысячи метров — самое обыкновенное, заурядное дело в мире.

Особенно унизительно было тащиться за какой-нибудь старухой-индианкой, которая согласилась показать дорогу, и кто постепенно удалялся, уходил вперед, а мы, молодые и полные сил мужчины, не могли идти с ней наравне.

На территории этого региона у подножья экваториальных Анд жили преимущественно индейцы из племени «отоваленьо», за которыми закрепилась слава самых чистоплотных и умных индейцев на всем американском континенте. Великолепные мастера-ремесленники, чьи ткани отличаются неповторимым рисунком, и я даже встречал их на улицах Рио-де-Жанейро и Каракаса, где они продавали яркие пончо, блузы и одеяла.

Начиная с нитей, что прядут на старинных прялках, все делается в строгом соответствии с традиционными, древнейшими способами изготовления тканей, что тщательно сохраняют и не разрешают изменить ни при каких обстоятельствах вот уже много столетий. Особым предметом их гордости служит то, что они изготовили тот или иной предмет своими руками, и они никогда не упускают случая сообщить об этом покупателю.

Мы сами были свидетелями их удивительной чистоплотности — задолго до рассвета, когда холод был непереносимый, они начинали приходить на берег озера искупаться в ледяной воде и мылись там же с мылом и мочалкой. Лично я считал ту воду невыносимо холодной, чтобы даже мыть там руки, а индейцы — и мужчины, и женщины, и дети, в том числе — могли стоять там по пояс до получаса и намыливаться, и затем смывать с себя мыльную пену. А женщины стирали в этой воде одежду и сушили, расстелив на камнях вдоль берега или на траве.

И как результат — отоваленьос всегда выглядят удивительно чистыми, всегда безукоризненно одеты в белое, их черные волосы заплетены в обязательную косичку, и в таком одеянии и виде трудно отличить мужчину от женщины. Современная мода «унисекс», безо всяких сомнений, была придумана индейцами-отоваленьо много сотен лет назад.

Это племя, что обитает на этих землях издревле и чье происхождение неизвестно, когда-то было могущественным и воинственным настолько, что оказало серьезное сопротивление нашествию индейцев-инка. Индейцы-отоваленьо рассказывают легенду, что в последнем сражении с завоевателями, когда потерпели поражение, повсюду валялось столько трупов, что инка приказал собрать тела и бросить в ближайшее озеро, и вода в озере стала красной от крови. Начиная с того дня, это озеро называют «Льяуаркоча» — «Кровавое Озеро».

Наши походы по долинам и горам довели нас, наконец, до поместья «Асьенда Зулета», принадлежащая генеральному секретарю Организации Американских Государств, Гало Плаза, что в те дни управлялась его сыном, а сам он по делам служебным пребывал в Вашингтоне.

С семейством Плаза меня связывала давнишняя дружба, и я неоднократно проводил выходные в поместье «Зулета», где охотился на куропаток, ловил форель или совершал длительные прогулки на лошадях. Сын Гало принял нас с соответствующим такому случаю гостеприимством, хотя, если уж быть честным, не был в состоянии вести себя как подобает настоящему хозяину, поскольку все еще не оправился после автомобильной катастрофы, что случилось с ним несколько месяцев назад, и он совсем недавно вернулся на ферму из американского госпиталя.

Но, несмотря на все это, он обошелся с нами самым наилучшим образом, сделал пребывание на ферме комфортным и передал в наше распоряжение проводников, носильщиков и лошадей. Когда мы рассказали, что ищем, он допустил, что где-то на высокогорных склонах, в самом деле, существует такая долина, где стоят пирамиды доколумбовой эпохи и «толас» — могильные сооружения, но сам он никогда этому не уделял особенного внимания, не знал ни сколько их там, ни насколько ценны они с точки зрения археологии, никто, никогда не проводил там детальных исследований. На самом деле, все эти близлежащие высокогорья — это земли «толас», земли, где множество захоронений, как и сам Эквадор, вся его территория.

В Перу, где располагалась основная часть Империи Инков, почти все изучено и исследовано археологами любителями и разного рода искателями приключений, в поисках следов, что оставили после себя доколумбовы цивилизации. Эквадору же еще предстоит быть исследованным. Все находки там имели характер случайный, и никто особенно не позаботился о том, чтобы провести тщательный анализ прошлого этой страны. На территории Кито располагалась вторая столица Империи Инков, на протяжении длительного времени резиденция Уайна Капак (1476–1527 гг. император, одиннадцатый правитель Империи Инков). Там же родился Атауальпа (1497–1593 г. г.), рожденный в браке между Уайна Капак и индейской принцессой. И за те годы, что его отец находился у власти и резиденцией был Кито, все северная часть Империи достигла необыкновенного процветания. Но и до тех событий, на территории Эквадора обитали народы, отличавшиеся высокой культурой, которые, в моем представлении, никогда не были в достаточной мере изучены и исследованы.

Когда какой-нибудь археолог начинает собирать сведения об Империи Инков, он стазу же летит в Перу, поднимается к Куско и начинает проводить раскопки вблизи Мачу-Пикчу, Саксауаман или Тиуанако, но никто не вспоминает о Северном Королевстве. Достаточно упомянуть, что в Сан-Агустине существует поместье, построенное из каменей, что брали со стен крепости инков, а в долине реки Сантьяго достаточно углубиться в землю на метр и можно найти предметы бесценные, как с исторической точки зрения, так и с финансовой.

Помню одного кубинцы, кто представлялся под именем Рей Перез, но это было имя вымышленное, кто после пары часов поисков в одном из «толас» в долине реки Сантьяго, нашел золотую маску времен, предшествующих Империи Инков, за которую получил наличными пятнадцать тысяч долларов. Маска та весила около двух килограммов и была изготовлена настолько искусно, что ее можно считать образцом ювелирного мастерства, и теперь ей можно любоваться в музее Центрального Банка Кито. Сам Рей Перез рассказывал мне, как во время тех раскопок нашел столько керамических предметов, что вынужден был оставить их там же, на земле, поскольку физически не мог вынести их оттуда. Индейцы, живущие на берегах Сантьяго, выкапывают на своих полях разнообразные археологические предметы и так часто и в таких количествах, что отдают их в качестве игрушек своим детям, а те, что сохранились достаточно хорошо, используют по назначению. Что же касается предметов из серебра и золота, то переплавляют их и продают на вес, чтобы избежать беспокойства из-за ненужных расспросов и расследований.

Стоимость тех сокровищ, что была уничтожена таким образом, не поддается оценке, и утверждение, что Эквадор остается страной девственной с точки зрения археологии, не является авантюрным.

А потому, совсем неудивительно, что семейство Плаза никогда особенно не интересовало что там может скрываться в тех многочисленных «толас», рассеянных по долине, несмотря на то, что время от времени какой-нибудь пеон появлялся, неся в руках глиняный кувшин или человеческую фигурку изумительной, тонкой работы.

Для индейцев, работающих на ферме на территории поместья, кто предпочитал не копаться в вещах покойников, то были предметы, которые они описывали, как «принадлежащие древним». Однажды трактор разрезал плугом надвое какой-то маленький «тола», и на поверхности появилось мумифицированная фигура женщины, в чьих ушах были длинные золотые серьги. Серьги отправили в музей, а что касается мумии — так ее закопали обратно, на том же самом месте. А то, что поблизости находится похожее захоронение, но раз в десять больше первого, то этот факт не вызвал ни у кого ни археологического интереса, ни даже жадности. Так это захоронение и осталось там в нетронутом виде.

Несколько месяцев назад, знаменитый эквадорский художник Освальдо Гуаясамин, приобрел совершенно случайно два предмета старинной керамики, что впоследствии оказались бесценными произведениями. Их нашли в «толас» в провинциях Манаби и Эсмеральдас. Одна из тех фигур, самая большая — высотой около полуметра — представляет из себя бюст «курака», он же касике, с чертами лица, вылепленными удивительно мастерски, с черепом продолговатым в его затылочной части, по форме напоминающий те, что можно видеть у древнеегипетских изваяний и изображены на египетских барельефах.

Эксперты, осмотревшие эти изделия, утверждают: при изготовлении из каолина, или «белой глины», требуются такие высокие температуры для обжига, что поневоле приходится предположить — те, кто изготовили эти фигуры, обладали знаниями, превосходившими уровень, что мы теперь имеем обыкновение приписывать цивилизациям доколумбовой эпохи.

Когда я приехал в дом Гуаясамина, с намерением самому изучить те самые фигуры, он только что получил предложение от одного североамериканского университета привезти их туда. По-видимому, там собираются пересмотреть теорию развития цивилизаций в доколумбовую эпоху.

По мнению некоторых ученых, это изображение, безо всяких сомнений, демонстрирует, что существовала связь между мезоамериканской культурой и культурой майя и ацтеков, и тех цивилизаций, существовавших когда-то на северном побережье Эквадора. До сих пор считалось, что подобные связи, были маловероятны. Но в то же время обсуждалась другая теория, в соответствии с которой в отдаленные времена существовала определенная связь между культурой мезоамериканских народов и Древнего Египта, во времена царствования фараонов, и можно сделать еще одно заключение, что влияние египетской культуры достигло и тихоокеанского побережья, достигло Южной Америки. Скульптура «кураки» с его классическими египетскими чертами и продолговатым черепом, является очень важным подтверждением в развитии именно этой теории.

Освальдо с большим энтузиазмом воспринял тот факт, что подобная теория, кажущаяся фантастической, могла подтвердиться, и предоставил скульптуру в распоряжение исследователей, с одним лишь условием — этот артефакт не должен оставаться на территории Эквадора. Его заверили, что возраст изделия превышает восемь тысяч лет, и он ни при каких условиях не хотел, чтобы такой ценный археологический экспонат потерялся где-нибудь и как-нибудь. С моей точки зрения, весьма скромной, — и возможно с его также — возраст этого изделия был немного преувеличен. Но, как бы то ни было, то изваяние было и остается настоящим сокровищем.

Когда же я рассказал ему о «Долине Пирамид», на чьи поиски мы отправляемся, то он проявил живейший интерес и сказал, что если мы обнаружим какую-нибудь связь между «толас», где было найдена скульптура «кураки», и той долиной, то теория о влиянии древнеегипетской культуры получит очередное подтверждение и расширится, охватив регион Кордильеры Анд. И это будет настоящая сенсация!

Я ответил ему, что подобное кажется несколько фантастичным, но это его не убедило, он остался при своем мнении.