Ностальгия по осенним дождям

Главный агроном пожал плечами:

— Он мне не доложился. В каком-нибудь отделении. Я тоже в поле сейчас поеду.

— Меня возьмете с собой? — спросил я.

Поговорим об Оренбургской системе, а потом попрошу подбросить меня в Светлый, к поезду.

— Зачем? — спросил он. — Со мной-то вам зачем?

— Ну, я ведь журналист, — говорю.

— Это понятно. Но я не тот человек, который вам нужен.

— Откуда вы знаете, кто мне нужен? — огрызнулся я. — Хотел с Рютиным встретиться, но он, похоже, человек необязательный. Теперь вы, не зная меня, беретесь судить о моих делах…

Он посмотрел мне в глаза и отходчиво усмехнулся:

— Можете свой портфель пока здесь оставить…

Он сам вел свою «антилопу-гну», иначе его изрядно помятый «уаз» с выбитыми и завешенными каким-то драньем оконцами трудно было назвать. Но мне на переднем сиденье, рядом с ним, было удобно и разговаривать, и смотреть в покрытое тонкими ажурными трещинками ветровое стекло на пробегавшие навстречу однообразные пейзажи. И по правую сторону дороги все пшеница, пшеница, пшеница. И по левую она же, родимая. Ехали быстро, и вскоре на левой стороне пшеница кончилась, дальше пошли просяные поля. До самого горизонта все просо, просо, просо, а справа по-прежнему желтела на ослепительно-ярком солнце пшеница. Вдалеке, как большие красные жуки, ползали комбайны. Далее пошли бесконечные ряды копен, до самого горизонта все копны, копны, копны… А мы все ехали, ехали, ехали…

Разговор наш поначалу плохо вязался. На мой вопрос, почему директор так некрасиво обошелся со мной, — можно подумать, что просто взял и сбежал, — Яков Петрович Орищенко, так его звали, смешливо и как-то загадочно глянув в мою сторону, коротко обронил:

— Наверно, так и есть — сбежал.

— Да почему?

Снова загадочная усмешка и встречный вопрос:

— Вы говорили ему по телефону, о чем собираетесь писать?

— Ну да: о нем, Рютине, на фоне Оренбургской системы земледелия.

— Все понятно, — и Яков Петрович надолго умолк, а мне ничего не было понятно.

— У вас много овсюга? — спросил я.

Зинаида Яковлевна жаловалась, что этого злостного, практически неистребимого сорняка с каждым годом становится все больше.

— У нас его нет, — сказал Яков Петрович.

— Понятно, — покивал я и решил показать, что не лыком шит: — Рано сеете по глубокой и выровненной с осени зяби?

Глядя на дорогу, Яков Петрович снова чему-то загадочно усмехнулся, но промолчал.

Когда опять пошли неоглядные пшеничные поля, он остановил машину.

— Выйдем-ка на минутку.

Вошли в пшеницу. Колосья тяжелые, налитые.

— Хотите поспорить? Если найдете хоть одну овсюжину…

— Что, совсем нет?

— А посмотрите, посмотрите!

Раздвигая руками колосья, я прошелся туда-сюда и действительно, как ни всматривался, не нашел ни одного сорняка.

Проехали сколько-то еще и снова остановились.

— По ту сторону дороги — поля совхоза имени XIX партсъезда, такого же гиганта, как и наш, — сказал Яков Петрович. — Хотите взглянуть на их пшеницу?

Мы перешли через дорогу, и я не увидел пшеницы, перед глазами был сплошной овсюг с пустыми легкими метелками: семена уже осыпались, но Яков Петрович отыскал одну метелочку с застрявшими в ней несколькими черными, длинными и тонкими зернышками. На конце каждого зернышка шевелилась как бы волосяная ножка. С ее помощью, пояснил Яков Петрович, овсюжное зерно легко ввинчивается в почву на нужную глубину. Однажды осыпавшись, семена овсюга могут дремать в земле очень долго, лет до пятнадцати, частично прорастая каждую весну. И каждую осень из новых метелок будут осыпаться на землю новые партии семян…

Раздвинув ладонями метелки сорняка, я увидел под ними чахлые колоски пшеницы. А метрах в десяти позади меня, по другую сторону полевой дороги, золотилась на солнце густая, с крупными полновесными колосьями пшеница «Адамовского» совхоза. Я спросил:

— Если овсюг такой коварный и хитрый, почему же он не перебирается через дорогу и не прорастает хотя бы по краям вашего поля?

— А он меня боится! — и Орищенко весело, как большой ребенок, рассмеялся.

Предо мной сейчас стоял другой человек, совсем не тот, которого я видел пару часов назад за столом в кабинете. Этот был хотя и худощав, однако высок, строен и подвижен. Живой взгляд, выразительное улыбчивое лицо.

— Ну, а если серьезно?

Яков Петрович помолчал, пожевал соломинку.

— Если серьезно, то вам лучше этого не знать.

Опять какие-то загадки.

— Да что, в конце концов, происходит в вашем передовом совхозе? Почему мне лучше этого знать? Вы чего-то боитесь? — как помнится, проговорил я это непозволительно повышенным тоном и приготовился выслушать не менее резкую ответную отповедь.

Однако Яков Петрович спокойно, глядя на меня добрыми глазами, ответил:

— Вы знаете, я уже давно ничего не боюсь.

— Тогда в чем дело?

— Да мне просто жаль вашего времени: если вы напишете о том, как мы боремся с овсюгом, этого ни одна газета не напечатает. Да и редактор вашего журнала наверняка тоже хорошенько подумает, прежде чем дать добро такому материалу. Дело в том, что я не совсем точно выразился, сказав вам, что у нас нет овсюга…

— А на самом деле и на ваших полях его хватает, — догадался я. — Только ехать к тем засоренным полям нам с вами было не по пути, так ведь?

— У нас ни на одном поле нет и не бывает овсюга в посевах пшеницы, — сказал Яков Петрович и уточнил: — Хотя в почве его семян и у нас полным-полно. Тех самых спящих семян, которые каждую весну частично просыпаются и кучно всходят. Больше скажу: у нас тоже поля по весне ой как густо зеленеют всходами овсюга…

— И где же они теперь, эти всходы?

— А уже нету! — развел он руками. — Мы дождались, пока все «пробудившиеся» семена овсюга не взошли, и уничтожили их, а уже чистые от сорняков поля засеяли культурными злаками…

Как просто!

— Но тогда как вы же укладываетесь в ранние сроки?

— Если б мы сеяли пшеницу в ранние сроки, не дожидаясь, пока взойдет овсюг, наша пшеничка сейчас выглядела бы нисколько не лучше, чем вон та, у соседей… Однако поехали дальше.

…Впереди, на самом горизонте, едва различимые в голубовато-молочной дымке, показались невысокие холмы.

— Там моя опытная делянка, — сказал Яков Петрович.

Минут через тридцать мы оказались на возвышенном месте, среди моря пшеницы. Отсюда далеко было видно. Дух захватывало от огромности хлебных полей. Они убегали куда-то за линию горизонта, теряясь вдали.

Поблизости работали два комбайна. Подъехали к одному.

— Как намолот? — спросил Яков Петрович у комбайнера.

— Вчера с директором подсчитали, — ответил тот. — На круг выходит по четыре бункера.

Яков Петрович с торжествующим видом обернулся ко мне.

— По четырнадцати центнеров с гектара! Для наших мест совсем неплохо, — перевел он на более понятный мне язык. — А между тем это поле за четыре последних года только дважды пахалось: осенью пятьдесят восьмого и весной шестьдесят первого. Нынче пшеница сеялась по лущёвке, то есть почва обрабатывалась лишь дисковыми боронами, поверхностно, на глубину не более двенадцати сантиметров, и смотрите, какая урожайность!

— А где же ваша опытная делянка? — спросил я, оглядываясь вокруг.

Яков Петрович, поглядев на меня, опять по-детски рассмеялся:

— Да вот же, прямо перед вами! — и широко развел руками. — Вот это самое поле площадью в триста девяносто гектаров. В восьмой бригаде у меня есть еще одна, чуток побольше этой: четыреста гектаров. И урожайность там повыше — пятнадцать центнеров с гектара. А всего нынче мы по лущёвке засеяли зерном пять тысяч гектаров. Конечно, не везде такой высокий намолот, как здесь, но там, где невысокий намолот на лущёвке, на соседних с нею глубоко вспаханных полях он еще ниже. Я пока не делаю окончательных выводов, но если дальнейшие опыты подтвердят преимущества лущёвки… Ты понимаешь, какую это сулит выгоду? — Яков Петрович попросил у меня записную книжку и ручку и сделал подсчет: — Сеять по лущёвке на одном поле можно только через год, а через год пахать. Значит, если ежегодно половина площадей под зерновые культуры в нашем совхозе, то есть тридцать тысяч гектаров, будут обрабатываться поверхностно — это же и намного быстрее, и в денежном выражении чистая экономия составит полтораста тысяч рублей. Недурно?

— Значит, работаете не по «Рекомендациям»? Ну, партизаны!.. — и я начал загибать пальцы: — Сев зерновых на всех площадях проводите в поздние сроки, глубокую вспашку — побоку…

— Пока только на пяти тысячах гектаров! — поправил он меня.

— Пока на пяти, а в перспективе?

— Поживем — увидим. Может, через год меня выгонят с работы.

— За это самое?

— А что вы думаете? На днях заместитель начальника нашего областного сельхозуправления товарищ Пуйдак орал на меня принародно, потрясая перед носом «Рекомендациями». Никуда, сказал, ты от этой красной книжечки не уйдешь.

— Понятно, почему Рютин сбежал от меня, — усмехнулся я. —Пообещал ему написать о том, чего у вас нет.

— А то, — усмехнулся в ответ Яков Петрович.

— Так и запишем: Рютин боится журналистов.

— Только чужих, которые неизвестно что потом напишут. А своих-то, оренбургских, Петр Георгиевич любит и очень даже охотно с ними встречается. Они знают свой шесток. На днях и со мной беседовал сотрудник нашей зональной газеты. Я ему открытым текстом говорил и о весенней борьбе с овсюгом, и о лущёвке, а вот как он подал мои мысли в газете: «Самое главное для нас — это ранние сроки сева ранних яровых культур. Чем раньше посеем, тем больше соберем хлеба…».

— Но ведь это же дословная цитата из «Рекомендаций»!

— А то!..

Дня через два после этого разговора с Орищенко в той же газете «Сельская новь» (редактор ее, напомню, — мой хороший знакомый Г.С. Кибиш) я сам прочитал небольшую статейку директора «Адамовского». Говоря о достигнутых совхозом успехах, Петр Георгиевич добавил (или редакция от себя добавила): «Этих успехов мы добились благодаря точному следованию «Рекомендациям научно-исследовательских институтов».

Уж куда точнее: мало того, что главный агроном игнорировал эти самые «Рекомендации», так ведь и директор совхоза, как мне потом стало известно, без лишнего шума, однако на больших площадях, проводил опыты по предпосевной весенней обработке почвы. Короче говоря, как я понял, передовой совхоз-гигант добивался высоких показателей в работе не благодаря, а главным образом вопреки «Рекомендациям», которые составлялись при непосредственном участии Героя Социалистического Труда Ш.Ш. Хайруллина и были одобрены не только Оренбургским обкомом партии, но и Центральным комитетом КПСС.

Я напрямик спросил Якова Петровича, как он сам, лично относится к этому человеку, и вот какой был ответ:

— Может, он и большой ученый, но в своем совхозе я знаю больше, чем он. Мой агроном Василий Павлович Волнянский в своем отделении знает больше, чем я. А бригадиры в своих бригадах знают больше, чем агрономы. Я никогда не жду, что агрономы отделений и бригадиры будут беспрекословно выполнять мои указания.

Вот так: даже в пределах одного совхоза Орищенко остерегался требовать от своих помощников беспрекословного повиновения, между тем одобренные партийными властями пресловутые «Рекомендации» были обязательны для безусловного исполнения по всей обширной Оренбургской области, протянувшейся с Востока на Запад, от Поволжья до Казахстана, на многие сотни километров.

Прежде чем решиться вступить в спор с самим Хайруллиным, Яков Петрович изучил данные метеостанции за последние 25 лет. И что же? Самым влажным месяцем в зоне нахождения «Адамовского» совхоза оказался июль. Выводы напрашивались сами собой: надо сеять пшеничку в такие сроки, чтобы в засушливом июне она находилась еще в ранней стадии развития, когда ей не требуется много влаги, и тогда в июле, войдя в стадию колошения, она в полной мере сможет использовать выпадающие в этом месяце обильные осадки.

Точно так же задолго до Орищенко поступил и знаменитый колхозный ученый Терентий Мальцев: по многолетним данным метеостанции вычислил самый влажный месяц в своей климатической зоне. В Шадринском районе Курганской области. Эвон где! Но и там самым влажным месяцем оказался июль, и потому мудрый Мальцев сеял зерновые культуры только в предельно поздние сроки, непременно дожидаясь массовых всходов овсюга.

В Курганской области не было какой-то сугубо «своей» агротехники, однако и там, как и повсюду в стране, спускавшиеся сверху директивы надо было выполнять неукоснительно и без лишних разговоров: велено как можно больше посеять кукурузы — сей, сколько велят и еще сверх того. Велено сокращать черные пары — сокращай, своди их к чертовой матери хоть подчистую. Мальцев оказался единственным, кто с трибуны Всесоюзного совещания осмелился отстаивать необходимость сохранения паров. И тотчас оказался в опале, о нем перестали упоминать в печати. В доску разбейся земледелец, но сработай так, чтобы твое руководство могло отрапортовать своему вышестоящему руководству о досрочном окончании посевной. И никого при этом, кроме дотошных агрономов, не интересовали какие-то там почвенно-климатические условия. Не беда, если урожайность зерна окажется низкой — все простится, если уборочная страда и хлебосдача, пускай хоть с недобором зерна, будут завершены досрочно. Потому Терентий Мальцев со своими поздними сроками сева долгое время был как кость в горле у руководителей Курганской области. И постоянно подвергался унизительной критике со стороны властей. Даже хуже того.

В повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича» есть такая сцена. Ранним морозным утром заключенных подняли, чтобы вести на работу. Однако при температуре ниже сорока градусов работы отменялись. А термометр находился на столбе, на самом верху. И вот бригадиры собрались у этого столба, «а один, помоложе, бывший Герой Советского Союза, взлез на столб и протирал термометр, чтобы посмотреть, какую он показывает температуру. Снизу советовали:

— Ты только в сторону дыши, а то поднимется…»

Терентий Мальцев, слава Богу, лагерной баланды не хлебал, всю жизнь безотлучно выращивал пшеницу. Но был в 50-е годы такой эпизод в его жизни. Когда однажды весной тогдашний председатель колхоза, получив директиву из райкома партии, распорядился сеять против воли колхозного ученого и первый трактор с сеялками уже двинулся по кругу, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР Терентий Мальцев, не видя другого способа спасти урожай, бросился, раскинув руки, на землю перед громыхающей громадиной. По счастью, в самый последний момент мотор у трактора неожиданно заглох…

…Я провел в обществе Якова Петровича все оставшиеся у меня командировочные дни. К Хайруллину уже не было охоты ехать, однако, заскочил в Орске в редакцию зональной газеты и поделился с Кибишем переполнявшими меня впечатлениями. Выслушав сбивчивый от волнения рассказ, Григорий Степанович отеческим тоном посоветовал мне хорошенько подумать, прежде чем писать очерк об Орищенко, агротехнику которого первый секретарь обкома партии товарищ Шурыгин, побывав однажды осенью в «Адамовском», назвал шелудивой, из-за того что поля, неглубоко обработанные дисками сразу после уборки зерновых, выглядели весьма непрезентабельно: солома тут и там топорщилась поверху, как иголки у ежа.

А Геннадий Иванович Воронов (член Президиума ЦК КПСС и правая рука Хрущева) сказал, что лущёвка — это возврат к сохе.

Я написал и об Авралёвой, и об Орищенко («Право на крылья», «Урал», 1962 г., № 11). «Двуглавый» мой очерк был одобрен членами редколлегии журнала и сходу, досылом, пошел в номер почти в том виде, как я написал. Вот только попросили не упоминать имени члена Политбюро Воронова. Исключительно по цензурным соображениям: в те времена строго было запрещено не только критиковать, но даже просто упоминать в печати без особого разрешения высших руководителей партии и правительства. Так что пришлось лягнуть члена Политбюро, не называя его имени, а о Шурыгине и вовсе не стал упоминать И это место на журнальной странице после вивисекции приняло такой вид:

«Я зашел в редакцию «Сельской нови» и рассказал об опытах Якова Петровича. Один из сотрудников доверительным тоном посоветовал:

— Не вздумайте в самом деле написать о его опытах в журнал! Сев по лущёвке давно осужден как возврат к сохе.

Я подумал, что и авиаконструктору, который предложил использовать керосин в качестве топлива для реактивных самолетов, наверное, поначалу тоже говорили, что это возврат к примусу. А ведь летают! На керосине летают. Главное, чтоб крылья были, и у самолета, и у его создателей».

И еще я понял, что даже при том режиме, который был в стране, можно было много о чем писать. Между строк.

Яков Петрович Орищенко как в воду смотрел, когда в августе 1962 года полушутя напророчил, что, мол, через год его погонят с работы.

Летом следующего, 1963 года на оренбургскую целину пожаловал высокий гость — министр земледелия США господин О. Фримен. И, ясное дело, не случайно привезли его в «Адамовский» совхоз, где были идеально чистые поля и пшеница своим видом могла кому угодно порадовать глаз.

На высоком областном уровне было решено, что в совхозе встречать американского министра будут, в частности, директор Рютин и главный агроном Орищенко. Но предварительно второй секретарь обкома партии товарищ Титков лично провел с Орищенко вот такой профилактический инструктаж:

Т и т к о в. Если Фримен заведет с тобой разговор об агротехнике, то говори, что у нас была травопольная система, но мы ее отвергли и разработали свою собственную систему земледелия, в основе которой… Ну, сам знаешь. А то ведь ляпнешь что-нибудь этакое…