Ностальгия по осенним дождям

Владимир ТУРУНТАЕВ

НОСТАЛЬГИЯ ПО ОСЕННИМ ДОЖДЯМ

Мемуарное повествование

Да, были люди в наше время…

М.Ю. Лермонтов

«При советской-то власти порядок был!..»

Из разговоров

От автора

Как известно, в конце 20-х и начале 30-х годов прошлого века в нашей деревне под флагом борьбы с кулачеством была репрессирована самая трудоспособная часть крестьянства, более миллиона «кулацких» семей вместе с детьми были сосланы на Север. Потом был голод, потом война, на фронтах которой погибла большая часть уцелевшего от репрессий мужского населения деревни. Так что к концу 40-х в сельских местностях был большой дефицит рабочих рук, и к полевым работам волевым порядком теперь привлекались горожане. Это стало традицией: летом целыми коллективами ездили на прополку, осенью на копку картошки и уборку овощей. Студенты и школьники-старшеклассники освобождались на это время от учебы, а служащие от своей основной работы.

Тогда же, в послевоенные годы, возник миф о том, что наш русский мужик ленив, много пьет и при первой возможности норовит удрать в город.

Каюсь, я верил в этот миф и когда был школьником, и в студенческие годы, и уже будучи журналистом. Верил до тех пор, пока не устроился на работу в журнал «Урал» внештатным литконсультантом и не сделался волею судьбы (или случая), как бы по совместительству, кем-то наподобие разъездного очеркиста, не обремененного никакими социальными заказами: редакция журнала предоставляла мне полную возможность самому решать, о ком, о чем и как писать. В советское время это было большой редкостью. Даже сквозь вездесущую цензуру удавалось иногда прошмыгнуть, этак бочком.

Встречался я и с простыми сельскими тружениками, и с руководителями хозяйств, и с первыми лицами районов и областей, и с опальными подвижниками из той породы, что, как говорится, на костер готовы пойти за свои убеждения.

А две невероятно тяжелые уборочные страды (тяжелые не только из-за нескончаемых дождей) от звонка и до звонка провел непосредственно в комбайновом отряде самого обычного колхоза — увидеть собственными глазами, как относится к своим прямым обязанностям каждый участник уборочного конвейера. С особым пристрастием я приглядывался к комбайнерам и их помощникам. Две уборочные страды — это, в общей сложности, более ста календарных дней. Все это время я видел перед собой прекрасных, исключительно трудолюбивых и на редкость терпеливых людей. И не видел на работе в поле ни одного пьяного. Не было также зафиксировано ни одного случая прогула. А какие замечательные помощники были у комбайнеров, почти все — школьники-старшеклассники. С каким энтузиазмом они работали, как переживали, если из-за дождей или поломок работу приходилось приостанавливать.

Но вот оказия: при всем энтузиазме и трудолюбии коэффициент полезного действия этих замечательных людей был чрезвычайно низок. Чрезвычайно низка была производительность их труда. Вот это, а не «природная леность» русских мужиков, по моему глубокому убеждению, и было главной, самой жгучей проблемой нашего тогдашнего сельского хозяйства. Проблемой, ни в коей мере не решенной ко времени перестройки, и потому в 90-е годы случилось то, что случилось. Надеюсь, тем, кто прочтет нижеследующее повествование, не понадобится особых пояснений.

Я обозначил эту свою работу мемуарным повествованием, поскольку все, о чем здесь повествуется, неразрывно связано с моей собственной жизнью, я вижу себя среди своих героев таким же действующим лицом, как и они сами. Я не сидел за штурвалом комбайна, не молотил, однако по мере сил и способностей делал то, что и полагалось в подобных обстоятельствах делать человеку моей профессии. Хорошо или плохо делал — не мне судить.

В данном повествовании нет «художественных» домыслов, все описанные события имели место в реальной жизни, все мои герои и антигерои, как и второстепенные упоминаемые здесь лица, выведены под своими собственными фамилиями и именами.

1. Симптом

В июле 1962 года зам главного редактора «Урала» Виктор Александрович Стариков неожиданно предложил мне съездить в командировку. В Оренбургскую область, на целину.

— Проветришься, а заодно напишешь для журнала очерк, — с поощрительной улыбкой молвил он.

А мне, внештатнику, да в то время еще и не члену Союза писателей, не положены были командировочные, о чем я был предупрежден при поступлении на работу. Но случилось так, что Тот-Кому-Положено заболел в поезде и, не доехав до целины, вернулся домой.

— Да утрясли мы твой вопрос, съездишь в порядке исключения, — сказал Стариков, этак небрежно поведя рукой из стороны в сторону. — Считай, что тебе сильно повезло, а то когда бы еще…

Однако вместо того, чтобы порадоваться, я ответил в том духе, что ровным счетом ничего не потерял на целине и, если можно, продолжал бы просиживать штаны за своим столом в отделе прозы. Тем более что в день моего предполагаемого отъезда в редакции ждали Виктора Астафьева, будущего нашего классика, а в то время подававшего большие надежды начинающего писателя. Он жил тогда в Чусовском и частенько наведывался в журнал «Урал». Бывало, направляясь тесным коридорчиком в «главный» кабинет, по пути распахнет по очереди двери наших отделов, помашет рукой: «Ребята, пошли, почитаю новый рассказ!..»

Старикова всерьез огорчила моя реакция: если я не поеду, то деньги, выделенные на эту командировку, пропадут для журнала, будут списаны. Такой был порядок.

— Да я никогда не писал очерков, — сказал я. — Вернусь с пустыми руками — что хорошего!..

За плечами у меня было пять написанных в соавторстве с С. Буньковым художественных книжек (причем одна вышла в Москве) и несколько журнальных публикаций. Очень слабые, в духе того времени вещи, но небольшая книжка рассказов «Трудный возраст» дорога мне тем, что ее обложку рисовал наш замечательный художник Виталий Волович, а художественным редактором был Борис Жутовский, который тогда работал в Средне-Уральском книжном издательстве. Двери художественной редакции были как раз напротив дверей насменовского отдела комсомольской жизни, в котором я тогда работал, и Боря частенько заглядывал к нам на огонёк, усаживался на диван, рассказывал что-нибудь интересное о своих странствиях или, выстукивая ритм на звонком сиденье венского стула, пел забавные песенки, например, про сидевшего на солнечной поляночке зеленого кузнечик, коленками назад, у которого была подружка, «такая же зеленая, коленками назад».

— Ну, не напишешь и не напишешь, вот беда, — продолжал уговаривать меня Виктор Александрович. — Хоть целину посмотришь да нам расскажешь, что там сейчас и как.

Да был я, был на целине, в 1958 году, в Кустанайской области. Три месяца проработал в составе студенческого отряда УПИ. Сперва строили коровник или свинарник, уж не помню, что именно (не достроили из-за нехватки стройматериалов), потом был прицепщиком на тракторе, помощником комбайнера, разнорабочим на току. Видел много чего, по возвращении написал несколько надуманных рассказов, но о том, что я на самом деле видел на целине, не написал ни строчки: был уверен, что ни газеты, ни журналы не напечатают ничего про дымившиеся на токах бурты зерна, про огромные, не убранные вовремя поля переспевшей, уже осыпавшейся пшеницы, про сваленные кучей, прямо среди поля, новенькие, только что с завода, но уже сильно тронутые ржавчиной косилки для раздельной уборки хлебов…

Тем не менее Стариков настоял на своем, и мне пришлось поехать, теперь уже на свою, уральскую целину.

Сойдя с поезда в Орске, первым делом направился в редакцию зональной газеты. Ее редактор Григорий Степанович Кибиш посоветовал для начала побывать в совхозе «Камышаклинском», расположенном недалеко от Орска, в Домбаровском районе.

— А совхоз целинный? — спросил я.

— Как вам сказать, — замялся редактор. — По правде говоря, уже не молодой, до недавних пор считался исключительно животноводческим, но ни по молоку, ни по мясу, ни по шерсти никогда планов не выполнял. А зерна и вообще ни грамма не сдавал: считалось, что земли там непригодны для выращивания хлебов: сплошной песок. Но пришли новые руководители и взяли на себя смелость распахать одиннадцать тысяч гектаров под зерновые. Вот вам последняя сводка о ходе уборки и сдаче зерна государству: «Камышаклинский» — на первом месте!

— А молоко, мясо?.. — поинтересовался я.

— По крайней мере, теперь они сдают этой продукции вдвое больше, чем прежде.

Я открыл записную книжку, чтобы запечатлеть фамилию директора этого совхоза.

— Авралёва, — сказал редактор. — Зинаида Яковлевна Авралёва. Героическая женщина, — и уточнил: — У нас тут, на целине, конечно, много героев, но она наособицу…

В Домбаровке от ворот хлебоприемного пункта тянулась длиннющая, чуть не в километр, очередь под завязку нагруженных зерном машин. Она помаленьку двигалась, но не убывала; машины с зерном все подходили и подходили. Вахтер у ворот на мой вопрос, есть ли в этой очереди машины из «Камышаклинского», коротко ответил: «Должны быть». Я двинулся вдоль очереди, задавая млевшим от жары водителям один и тот же вопрос: «Откуда?». Из всех окрестных совхозов были машины, только не из «Камышаклинского».

Лишь в самом конце очереди оказалась одна-единственная машина из нужного мне совхоза. Водитель согласился подбросить меня до полевого стана. Но еще с полчаса прождали, пока подошла наша очередь.

— За это время можно бы еще один рейс сделать, — посетовал водитель.

— А почему ваш совхоз сдает так мало зерна? — спросил я.

— Это сегодня только, — сказал водитель и пояснил: — Вчера был большой дождь, и все комбайны с утра простаивают, поэтому много свободных машин. Из других-то совхозов зерно с токов сюда повезли, чтоб план хлебосдачи поскорее выполнить, а наша мама умница: отправила почти все свободные машины за силосом для скота и в Ново-Троицк за шлакоблоками для строительства.

— Что за мама?

— Да директорша наша. Ее все так зовут.

И вот мы подъехали к полевому стану, где стояли комбайны, возле которых возились чумазые механизаторы. И почти одновременно с нами сюда же пришвартовался «уазик» с выгоревшим на солнце брезентовым верхом.

— А вот и она сама, — сказал «мой» водитель.

Я увидел вышедшую из «уазика» невысокую полноватую женщину с загорелым обветренным лицом, в белых тапочках, лиловом платье и цветастой косынке, которую она придерживала от ветра обеими руками. Серо-голубые, чуть насмешливые глаза. Губы слегка подкрашены, волосы в шестимесячной завивке. Представившись, я испросил разрешения поездить с нею по совхозу, и она, усмехнувшись, пожала плечами:

— Пожалуйста!

Я спросил у Зинаиды Яковлевны, с каких пор ее зовут мамой. Она быстро повернула ко мне лицо, и ее красивые белые зубы сверкнули в улыбке:

— А с первого дня! Когда меня утверждали в райкоме, один наш тракторист, член партии, по каким-то делам тоже там оказался и первым узнал новость. Сразу примчался в совхоз, собрал механизаторов и объявил им: «Ну, братцы, дела! Было у нас пять пап, пустили они совхоз под гору, а теперь маму прислали — что-то будет!..» До меня в совхозе сменилось шесть директоров…

Последний из них незадолго до посевной променял дефицитные запчасти на мебель для конторы, и когда в марте 1960 года Авралёва приступила к обязанностям директора, в совхозе не было ни одного отремонтированного трактора.

Я провел в ее совхозе полную неделю. Мне не возбранялось разговаривать с кем пожелаю, заглядывать во все углы, видеть, что хочу и даже то, что мне, журналисту, другой директор совхоза предпочел бы не показывать. Но в самый последний день случилось такое, что испортило настроение нам обоим — главным образом, конечно, Зинаиде Яковлевне, но и мне тоже.

Рано утром я зашел в контору, и в этот момент зазвонил телефон. Авралёва взяла трубку.

— Слушаю… Здравствуйте, товарищ Посовский… Каких свиней?.. Да вы что, Бог с вами!..

Когда она опустила трубку, я ее не узнавал: куда-то мимо меня смотрела отрешенным взглядом мертвенно-бледная восковая маска. Одна из конторских женщин чего-то накапала в стакан.

Спустя какое-то время Зинаида Яковлевна поделилась со мной так потрясшей ее новостью:

— Представляете: в управлении решили наш исконно овцеводческий совхоз сделать свиноводческим! Решили и вот — поставили меня по телефону в известность. А у нас животноводы почти сплошь казахи, которые свиней на дух не переносят. Когда-то, еще до меня, была тут небольшая свиноферма и, уж не знаю по каким соображениям, ухаживать за хрюшками приставили казаха. Так он, рассказывают, через крышу им корм кидал… Самое обидное, что с нашими специалистами не советуются, а доводят до их сведения уже готовые решения. Вот и весной: дали установку сократить посевы овса до ста гектаров. Не понимают того, что без овса ягнят не вырастить. Или совсем недавно первый секретарь райкома партии товарищ Рачков велел нам всю пшеницу убирать раздельным способом. Велел и точка, нас и слушать не стал. Ну, скосили на двух полях, а пока зерно в валках дозревало, ветер весь наш урожай песком и занес. Как теперь эти валки вытаскивать из песка и обмолачивать — спросить не у кого: никто не знает…

Зинаида Яковлевна подбросила меня на машине до райцентра. Ей надо было туда же: на следующий день в Домбаровке должен был состояться пленум райкома партии, и она собиралась сказать с высокой трибуны свое слово по поводу «интенсивного свиноводства».

Ну и я тоже решил воспользоваться нежданно подвернувшимся случаем: напросился на беседу к первому секретарю Домбаровского райкома партии товарищу Рачкову и завел разговор на ту же «свинскую» тему. Товарищ Рачков, высокий, плечистый, с властным взглядом, сказал как отрезал:

— Нам нужно как можно больше разводить свиней, иначе не будет мяса.

— Но там, где люди издавна привычны к овцеводству…— попытался я что-то сказать, но он уже не слышал меня.

— Свиней везде можно разводить, — коротко завершил разговор товарищ Рачков.

Я понял, что передо мной каменная стена. Настроение вконец испортилось, и мне уже расхотелось ехать за вторым очерком в «Адамовский». Но все же поехал — только потому, что пообещал Авралёвой написать о ее однокашнике, и мысленно уже видел оба очерка под одной шапкой. Конечно же: «Однокашники».

Уже будучи в «Адамовском», я узнал сногсшибательную новость: на пленуме райкома КПСС товарищ Рачков был подвергнут суровой критике за серьезные недостатки в работе и освобожден от должности первого секретаря. Первым секретарем Домбаровского райкома партии пленум единодушно избрал товарища Авралёву Зинаиду Яковлевну. Маму.

Непридуманный сюжет для плохого романа. Однако мне и в голову тогда не пришло, что вся эта «свинская» история с хорошим концом была не чем иным, как одним из многих симптомов серьезной хронической болезни, которой страдало все наше государство и которая в недалеком будущем явится одной из причин развала Советского Союза. Впоследствии с симптомами этой болезни мне предстояло встречаться на каждом шагу. И чаще всего развязки оказывались далеко не с таким хорошим концом.

2. Бывший лучший, но опальный…

Путь мой пролегал от станции Весенней до города Светлого, близ которого и простирались необъятные нивы «Адамовского». Здесь была та самая настоящая, классическая советская целина. Другие масштабы и другие проблемы, нежели там, откуда я ехал. За окнами вагона всюду, сколь хватало глаз, проплывали поля, поля, поля… Справа они были еще золотисто-желтые, с прозеленью, а слева изборождены черно-бурыми полосами. Справа работали комбайны, много комбайнов, целая армия. Слева тракторы уже вспахивали зябь. А по дорогам мчались грузовые машины одна за другой, с кузовами, доверху наполненными зерном.

Полюбовавшись пейзажами, я забрался на верхнюю полку и достал из дорожного портфеля тоненькую красную книжечку карманного формата, которую мне подарил редактор орской газеты «Сельская новь» Григорий Степанович Кибиш, тот самый, кому я был обязан знакомством с Авралёвой.

«РЕКОМЕНДАЦИИ

по проведению весеннего сева, освоению новых земель, вспашке паров

и уходу за посевами»

— так значилось на обложке.

— Это кодекс наших хлеборобов, здесь коротко и четко изложена суть Оренбургской системы земледелия, применяемой сейчас в нашей области повсеместно. Благодаря этой системе область неуклонно наращивает производство зерна! — пояснил Григорий Степанович.

И еще сказал, что главный разработчик Оренбургской системы земледелия Ш.Ш. Хайруллин недавно был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

— Это большой ученый, его поддерживает не только наш обком, но и Центральный комитет партии в лице товарища Воронова, прежнего первого секретаря обкома, а ныне члена Президиума ЦК КПСС, — и доверительным полушепотом: — Геннадия Ивановича Воронова считают правой рукой Хрущева…

За время пребывания в «Камышаклинском» я так и не удосужился заглянуть в упомянутые «Рекомендации», да и разговоров у нас с Авралёвой почему-то не заходило об Оренбургской системе земледелия. И вот теперь, под стук вагонных колес, я наверстывал упущенное. Впрочем, больших усилий для этого не требовалось, так как «Рекомендации» были написаны предельно простым и понятным языком. Например, при возделывании ранней яровой пшеницы самое главное — это ранняя, глубоко вспаханная, хорошо выровненная зябь и возможно более ранние, предельно сжатые сроки весеннего сева. Куда еще проще!

К Светлому поезд прибыл поздним вечером. Переночевав в Доме приезжих, утречком я позвонил Рютину, директору «Адамовского», передал привет от Зинаиды Яковлевны, сказал, что хотел бы написать большой очерк о людях его совхоза, об Оренбургской системе земледелия и, разумеется, о нем самом, Рютине.

— Очень хорошо, сейчас за вами подойдет машина, — проговорил Петр Георгиевич каким-то деревянным голосом.

Где-то через полчаса я уже сидел в кабине «ЗИЛа». Еще минут через двадцать зашел в контору целинного гиганта. Вот приемная. Секретарша на мой вопрос, у себя ли Петр Георгиевич, вежливо ответила, что Петр Георгиевич уехал, а куда и когда вернется — не сказал. Поблагодарив ее и мысленно чертыхаясь, я вышел в коридор. Нашел дверь с табличкой «Партком». Закрыто. Ну, думаю, дела… Что же делать?.. А ничего: прямо сейчас на первой же попутной машине — обратно в Светлый, оттуда поездом в Орск. У меня впереди было еще целых восемь командировочных суток, попрошу Григория СтепанычаКибиша замолвить за меня словечко перед Хайруллиным, о котором в «Урале», кажется, не было ни одной заметной публикации. А ведь фигура что надо!.. И очерк о нем может стать не просто заметным, а настоящим гвоздем номера. Уж не пожалею сил…

Но тут взгляд мой уперся в дверную табличку на втором этаже: «Главный агроном». Конечно, это не директор, но на безрыбье и рак рыба. Дай-ка, думаю, перемолвлюсь с ним об Оренбургской системе, спрошу как она показала себя в этом совхозе, и тогда будет с чего начать разговор с самим Хайруллиным. Если, конечно, и главный агроном тоже куда-нибудь не умотнул.

Я потянул дверь за ручку. Кто-то сидел за столом в глубине просторного кабинета. Мужчина. Худощавое унылое лицо, грустные глаза, и вообще, как мне показалось, весь вид у этого человека был какой-то затрапезный.

— А главного агронома нет? — спросил я.

— Пока еще есть, — ответил мужчина.

— Вы?..

— Сегодня — я, а завтра… Не знаю, кто будет завтра, — и даже не улыбнулся.

Я представился и спросил про директора.